Поезд Луноликого

Жили были старик со старухой и не было у них детей, хоть и трудились они всю жизнь прилежно, молились Богине своей смиренно, никого никогда не обманывали и всем, кому могли помогали. Грустно и тяжело им было, но оставались они добрыми и человеколюбивыми. Пришёл как-то раз к ним в гости нищий – грязный, больной, весь в струпьях – да ночлега попросил. Не отвратил старика со старухой ни внешний вид бродяги, ни крайняя бедность, ни болезнь. Усадили они его с собой за один стол, накормили, прямо у себя в кровати чистые простыни постелили и спать уложили, а сами на лавке ночь провели.

Поутру проснулись, а к ним из спальни добрый молодец выходит, в землю кланяется и говорит:

- Прокляла меня злая Богиня, обрекла по земле бродить в облике уродливого старца до тех пор, пока не найдётся человек, который пожалеет меня, пустит к себе, стол со мной разделит, в постель свою уложит. Тридцать лет и три года ходил я, и не повстречалось мне таких людей. Лишь вы проклятье с меня сняли, за что вас щедро отблагодарю. Знаю ваши помыслы и знаю, как помочь вам с вашей бедой. Ты, дедушка, ступай в такое-то и такое место, отыщи там такую-то и такую полянку, дождись полнолуния, а как взойдёт луна, увидишь, что на полянке чудесные цветы растут. Сорви их, лепестки высуши, да бабушке своей в чай добавляй. Сделаешь как я посоветовал, и появится у вас ребёночек.

Сказал и ушёл. А старик со старухой думали-думали, ну и надумали поверить своему гостю. Отправился старик в такое-то и такое место, нашёл такую-то и такую полянку, дождался полной луны, а как лунный свет на полянку упал, увидел он, как из земли чудесные цветки прорастают. Нарвал их, отнёс своей бабушке и – чудо – ребёночка она понесла. Родился богатырь, и счастьем наполнился дом старика и старухи.

Но забыли они, что счастье любит тишину. Прознали про их радость злые завистливые люди, донесли на них царю. Разгневался государь, призвал к себе старика и вопрошает:

- Как же так, старче, не было у вас детей по молодости, откуда же взялись они по старости?

Старик был человеком честным и боязливым, рассказал всё, как есть: так вот и так, пришёл такой-то и такой, да научил нас премудрости.

- Так-то злодей был страшный, слуга самого Зургега! Как смел ты идти против судьбы, перечить воле Богини? Да будь ты проклят! – закричал царь.

И приказал он младенца утопить, а старика со старухой из государства сослать. Не выдержала бабушка горя, сошла с ума и стала нянчить на руках осиновое полено. По имени его кличет, кору шершавую целует, тютюшкает и улыбается. Недолго прожила она, год ещё небо коптила да померла. Старик же стал мрачнее тучи, растерял всю любовь, которую копил целую жизнь, ушёл глубоко в лес, где соседствовали с ним одни залётные сороки, да растил там белые тыквы. И стал он говорить с Луной, жаловаться на горе своё, которое не отпускало. Искал он теперь лишь успокоения. Но не приходило оно. Молчала Луна, и гневался старик, и злился, да зло своё выплескивал, похищая детей у молодых матерей.

«У нас счастье забрали – и вам его не видать!» - думал про себя. Растил детей, как своих, и находил в этом утеху, да помер потом, а дети похищенные отправились бродить по свету. Никто их не замечал и не хотел слушать, неприкаянными, никому не нужными брели они незнамо куда, кормились молоком да святым духом, пока не набрели на князя этого мира Зургега. Он их заметил, стал расспрашивать.

И поведали дети историю свою, и восхитился Зургег стариком, и отыскал лес, где тот помер, и поднял его из мёртвых, и нарёк его властителем Луны и богом ночного урожая. А наречённых детей старика сделал невидимыми, покуда они сами не пожелают, чтобы их увидели или не вырастут. И прозвали старика Луноликим, а детей тех тайными людьми.

…

Я поднялся по крутым металлическим ступенькам в тамбур, посмотрел по сторонам. Вроде ничего ужасного. Внутри поезд уже не выглядел таким изношенным и старым. Но дурное предчувствие лишь усилилось. Худшее, конечно, впереди. Убедившись, что все мои товарищи забрались внутрь вагона, я двинулся дальше, вошёл в косой коридор, проходя мимо служебного помещения осторожно приоткрыл ведущую в него дверь, но никого там не обнаружил, выбрался к двери салона и с удивлением обнаружил, что вагон забит под завязку: и на основных, и на боковых местах сидели люди, причём сидели по трое-четверо и снизу, и сверху. Ноги болтались в воздухе, а их обладателей не было видно. Картина показалась жутковатой.

- Ноги болтаются, как у повешенных, - отозвался у меня за спиной Гена.

И в этот момент поезд тронулся. Перестук колёс, мягкое, почти материнское покачивание вагона напомнили мне, как сильно я любил путешествовать на поезде. Судя по всему, те тёплые воспоминания, которые сохранились у меня из детства, сегодня будут омрачены.

Я повернул ручку и вошёл внутрь пассажирского салона. Люди, сидевшие на местах, с ужасом посмотрели на нас. Сжались, напряглись. Бросали на нас короткие взгляды и тут же отворачивались. Не нужно было быть тонким психологом, чтобы понять – они все до смерти напуганы.

Я медленно шёл между рядов, рассматривая пассажиров.

- Извините! – я попытался обратиться к одной женщине средних лет, косившейся в нашу сторону, но она сразу же отвернулась.

- Граждане, что здесь происходит? – громко спросила Варя. – Я из полиции, всё будет в порядке.

Откуда-то донёсся скрипучий смешок. Слова Вари не произвели эффекта, который она ожидала. Люди демонстративно отворачивались от нас и плотно жались друг другу.

- Уважаемые пассажиры, займите ваши места. Безбилетники будут выдворены из салона, - донёсся из динамиков сухой мужской голос.

После этого объявления окна сделались непроницаемыми, чёрно-матовыми, в вагоне стало темно, зажглись тусклые электрические лампочки.

- Что происходит? – нервно спросил Юра.

- Гена, ты подобрал какое-то заклинание? – спросил я, заметив движение в конце салона.

- Вот какое-то «Слово изгнания», - отозвался Желваков. – Не пойму, что оно делает, но судя по названию…

- Сзади кто-то идёт, - произнёс шедший последним Ярослав Борисович.

- Спереди тоже. Готовьтесь! – нервно произнёс я.

Свет в вагоне замелькал, некоторые женщины запищали, дверь впереди меня открылась, оттуда в салон пробиралась бесформенная масса. Я не сразу понял, что это миллионы или даже миллиарды сколопендр, беспорядочно шевеливших своими члениками. Даже несмотря на то, что я был уверен, что выживу, не смог пересилить отвращение и ужас, отшатнулся. Тщетно – насекомые рассыпались и обрушились прямо на меня. Их ножки оказались острыми, как иголки. Каждый шаг – укол, миллион шагов – обжигающая боль. Я закричал, стал крутиться на полу вагона. Ощутил, как многоножки заползают мне в уши, в нос, в рот, закашлялся, стал задыхаться, понял, что ещё немного и отдам богу душу. Перевернулся на бок, из последних сил выдохнул. Изо рта высыпались дохлые насекомые. Набрал воздух, ощутил, как трупики многоножек падают с моего тела, услышал звук выстрела, стон Ярослава Борисовича, крик Вари.

Друзьям нужна моя помощь!

Свет замелькал чаще, перепуганные люди с ужасом и удивлением взирали на меня и на валявшуюся на полу подо мной кучку дохлых сколопендр, я же поднялся и побежал в противоположную сторону. Гена завалился на колени перепуганных пассажиров, стремящихся вытолкнуть его прочь, на середину салона, на его шее и лице красные шелушащиеся пятна, глаза плавают, каждый живёт словно бы своей жизнью.

Чуть дальше, у входа в салон Юра и Ярослав Борисович стоят на коленях, их шеи обвивают мерзкие длинные отростки, напоминающие щупальца, лица бледнее белого, губы синие, неподвижные, по щеке Юры стекает вязкая густая слюна, край щупальца продолжает сдавливать его шею и тянется к краю его губ. Мужчины не сопротивляются, либо уже мертвы, либо вот-вот умрут. Варя валяется на полу посреди салона. Пистолет выпал из её рук, глаза такие же шальные, как и у Гены, щупальце обвивает её лодыжку. Прикосновение отростков отравляет! Человек теряет сознание или волю к сопротивлению. Я могу броситься на чудовище, и оно погибнет, пытаясь задушить меня, но я не сомневался, что к тому моменту Юре и Ярославу Борисовичу уже не поможешь. Пока ещё у меня в душе теплилась надежда, что их удастся спасти.

Оставался только один вариант – пистолет. Я поднял оружие и посмотрел на тёмный силуэт, из плеч которого тянулись отростки. В этот момент свет зажегся необычайно ярко и передо мной предстала необычайна красивая женщина с отвратительно-уродливым телом ребёнка. Её кожа бледна, с лёгким синим оттенком, глаза отливают ультрамарином, во взгляде растерянность и озлобленность.

Я стреляю прямо в голову чудовищу. Пуля попадает точно в лоб, разносит черепушку, разбрасывает кусочки костей и тканей в разные стороны, но женщина не умирает. Она переводит взгляд на меня и в это короткое мгновение мне кажется, что когда-то я её знал.

Из неразвитого детского плеча выползает ещё один отросток, он тянется прямо ко мне, слизкий, фиолетово-чёрный, измазанный кровью и желчью, с острым костным образованием на конце. Я пытаюсь выстрелить снова, но чудовище оказывается проворнее – щупальце устремляется мне прямо в глаз, замирает в считанных миллиметрах от лица. Я непроизвольно зажмуриваюсь, подаюсь назад, а когда открываю глаза, то вижу упавших на пол друзей, слабо подергивающиеся обмякшие щупальца и синее лицо женщины. Глаза её налились кровью, а изо рта шла желтоватая пена. Её уродливое тело свело судорогой, она ещё противилась смерти, но шансов спастись не было.

Когда женщина умерла, она начала молодеть прямо у меня на глазах, приобретать всё больше человеческих черт, детских черт! Ручки палочки, раздутый животик, некрасивое личико. Господи, нет! Это же Лидочка! Лидочка, которая пропала в двухтысячном. Дочь тёти Тамары, умершей от отравления газом! Так вот что случилось с девочкой, вот куда её привели, вот что с ней сделали! А я убил её! Я убил свою сестру!

Отшатнувшись от трупика, я схватился за голову, отошёл на пару шагов назад, столкнулся с подходившим ко мне Геной.

- Шо сушиось? - промямлил тот. Язык его распух, лицо усыпали мелкие красные язвочки, он еле держался на ногах.

Свет погас, матово-чёрные окна вагона сделались вновь прозрачными, в салон снопами ворвался дневной свет, ослепив на мгновение всех сидевших. Когда ко мне вернулась способность видеть, я заметил, что Юра слабо кашляет, пытается подняться, а вот Ярослав Борисович застыл на месте и не дышал. Я упал перед ним на колени, пощупал пульс – ничего. Сложил руку на руку у него на груди, трижды сильно надавил, потом наклонился к нему и сделал искусственное дыхание рот в рот, повторил ещё раз, и ещё. С третьей попытки Ярослав Борисович судорожно дернул губами, стал жадно хватать ртом воздух.

- Как вы это сделали? – спросил кто-то из перепуганных пассажиров, но я не обратил внимание на его вопрос, опять посмотрел на мертвую Лидочку, глаза наполнились слезами. Что же я наделал? А какой у меня был выбор?

Кто-то положил руку на моё плечо. Я обернулся – Варя. Со страшной тоской во взгляде она посмотрела на меня, наклонилась, стала тихонько нашёптывать мне на ухо.

- Слава, ты же видел, что это никакая не девочка, - не понимая случившегося, решив, что я просто переживаю из-за того, что убитая мной тварь оказалась ребёнком, принялась утешать меня Варя. – Она бы убила нас, Слава!

- Знаю, - коротко ответил я, не желая говорить на эту тему.

Это уже не важно. Лидочка мертва, как и её мама. И я действительно не виноват в этих смертях. И Лидочка не виновата. Виноват тот, кто сделал её такой! Он, вполне возможно, находится где-то на этом проклятом поезде. И я его обязательно найду!

- Они убивали всех, кому не хватало места. А вы убили их, - разобрал я слова ещё одного пассажира.

- Мы что, спасены? – сказал третий.

Поднявшись на ноги, я обернулся – там, где валялась куча многоножек теперь лежало тело мужчины в форме проводника. Хотел подойти поближе и посмотреть, кем же был погибший человек до того, как его обратили в чудовище, да вот только люди стали подскакивать со своих мест, метаться от одного окна к другому.

- Это же моя станция! – выкрикнул кто-то.

- Вы тоже из Смоленска? – спросила его какая-то женщина.

- Какой же Смоленск, это станция в Морозниках, я оттуда родом, - ответил первый.

Салон ожил, наполнился спорами, из которых я понял, что за окном каждый видел свой дом. А поезд между тем сбавлял темп и вскоре совсем остановился. Я глянул в окно – там был вокзал моего родного города. Бело-голубое здание в строгом классическом стиле, перрон, на котором в детстве мы с родителями дожидались поезда, увозившего нас на море. Там за вокзалом красивая большая клумба, а дальше аллея, сдавливаемая с двух сторон дорогой.

- Мы что, дома? – спросила меня Варя.

Я пожал плечами. Когда поезд остановился, и перепуганные пассажиры ломанулись к выходу, я отошёл в сторону, стараясь им не мешать. Кто-то плакал, кто-то смеялся, но ни один не мог поверить, что им удалось выбраться из страшного вагона живыми. Странно, но когда они выходили, на перроне их не было видно. Наверное, потому, что каждый возвращался к себе на родину. Мне тоже хотелось сойти, мне было тяжело. Нахлынули воспоминания о страшном январе двухтысячного, о похоронах, о заплаканной маме. И о профессоре с Сашей. Они были на поминках тёти Тамары, но Яковлев ничего мне не рассказал о том, куда пропала Лидочка. Теперь я сам это выяснил.

Пока обо всём этом думал, вагон опустел. Осталась только наша компания да одна старушка, как ни в чём не бывало сидевшая на своём месте и с вселенской грустью смотревшая в окно.

- А почему вы не ушли? – спросил я её.

- Мне некуда идти, - ответила бабушка.

Я вопросительно посмотрел на неё.

- Я ждала вас. Ваше появление было предсказано, я ждала, и вы явились.

- Я вас не понимаю, - сказал я.

- Давайте познакомимся, - предложила старушка. – Меня зовут Зоя Ильинична. Вас, - она указала пальцем на меня, - должны звать Вячеславом, вас, - посмотрела на Юру, - Юрием, а вас, - настала очередь Гены, - Геннадием. А вот вас и вас я не знаю, - сказала она, глянув сначала на Варю, а потом на Ярослава Борисовича.

Они представились, после чего старушка продолжила.

- Буду с вами откровенна. Я пленница. А ещё я ведьма, - горько сообщила Зоя Ильинична. – Это был не мой выбор, далеко не всегда ведьмой становятся по собственной воле. Иногда ты оказываешься невольной жертвой проклятья, если возьмёшь что-то из рук умирающей ведьмы или колдуна. А иногда проклятье достаётся тебе по наследству при рождении. Мы, ведьмы, появились по воле того, кто создал и этот поезд. У него было много имён, но мы его звали Луноликим и долгое время поклонялись ему. Однако в какой-то момент власть его стала угасать, и самые могущественные ведьмы решили, что способны сами творить колдовство. Так и появился первый шабаш. Почувствовав свою власть над людьми, ведьмы начали творить зло, лишь единицы помогали другим, из-за чего за нами и закрепилась дурная слава. Первое время я подчинялась шабашу и тоже вредила людям, но при первой же возможности я сбежала от них, наивно полагая, что буду свободна. Увы мне! Оказалось, что лишь чары самых могущественных ведьм защищали нас от того, чтобы снова стать слугами Луноликого. Но он поступал по-своему справедливо – не заставлял творить зло против воли, а предлагал сделать сознательный выбор. Ну, насколько такой выбор может быть сознательным. Ты либо служишь Луноликому верой и правдой, либо становишься пленником этого поезда, где творятся ужасные вещи! Через боль и страдание он заставляет даже тех, кто руководствуется благими намерениями, начать творить зло.

- Заставил и вас? – спросил обычно тихий Ярослав Борисович.

Зоя Ильинична кивнула.

- И меня. Но я всё равно делала всё это неискренне, и знала, что рано или поздно окажусь в числе рядовых пассажиров. Сегодня вы их спасли, но чаще всего они оказываются в купе, в полной власти чудовищ, питающихся болью и страданиями. Туда попадают даже те, кого Луноликий сделал своими слугами, если они не справляются с возложенными на них обязанностями. И в ближайшие дни я должна была оказаться в одном из купе. Но тут появились вы, гадание не соврало.

- Какое ещё гадание? – спросил Гена.

- Моё гадание. Я вижу у вас в руках две древние книги, - сказала Зоя Ильинична. – Мне было предсказано, что сюда явятся люди с книгой, написанной самим Луноликим, и освободят всех страждущих, сотрут с лица земли этот чудовищный поезд, который мчится через миры, Ничейные земли, через эпохи и несёт боль, страх и ужас. Одного я не знала, застану ли этот момент живой, или сгину, не увидев конца машиниста.

Мы переглянулись, не зная, что ответить.

- В книге упоминался поезд, - подтвердил Гена, - но там не было почти никаких деталей.

- Я бы поведала вам всю историю от сотворения младших богов старшими, точнее ту её часть, что мне известна. Но, боюсь, у нас не так много времени. Однажды на поезд взошёл человек, которого не сломали пытки. Он сказал «нет!», когда все говорили «да!». И теперь все силы машиниста направлены на то, чтобы подчинить его себе. Чем дольше человек сопротивляется, тем слабее становится машинист, тем опаснее становится путь через Ничейные земли, где нет власти богов, а глубоко в лесу живёт чудище, способное уничтожить что угодно, и этот поезд, и всех чудовищ, что едут на нём, и машиниста, и даже самого Луноликого. Этому-то человеку машинист поведал, как найти себя, и пообещал, что явится по первому зову, если человек согласиться принять его условия.

Пока Зоя Ильиничка рассказывала нам свою трагичную историю, поезд, так и не дождавшись, когда все пассажиры сойдут, тронулся с места.

- Так как нам попасть к машинисту? – спросил я.

Зоя Ильиничка поглядела на Гену, ткнула пальцев в книгу, которую он спрятал в чехле.

- Это ведь та самая книга, «Писание Луноликого»?

- В ней указано, как отыскать дорогу к машинисту? – спросил Гена.

- Нет, в ней указано, как найти человека, который знает, где машинист, - ответила старушка. Нам нужно попасть в купейные вагоны. Там творится самый ужас. Но именно мам они прячут того, кто сможет нам помочь.

Гена с видимым усилием достал тяжелую книгу из чехла, висевшего на груди, положил её на маленький столик между спальными местами и открыл. В таком виде книга закрывала собой всю столешницу.

- Вы знаете страницу, на которой это описано? – спросил он. – Просто я сколько не читал книгу, а всё равно плохо в ней ориентируюсь.

- Это и не удивительно, она всё время себя переписывает и дописывает, - сообщила Зоя Ильинична. – К сожалению, я не могу её прочитать, этот язык мне неведом, но раз вы оказались здесь, кому-то из вас это под силу? Вам, Геннадий? Зачитывайте отрывки, а я попытаюсь подсказать.

Пока они искали нужную страницу, остальные разошлись по салону. Чудом оставшийся в живых Ярослав Борисович пошёл в тамбур, Юра забрался на верхнее боковое место, лёг и, похоже, задремал – вот уж железные нервы! Я пересел в конец салона и стал смотреть в окно. Волновавшаяся за меня Варя устроилась рядом, приобняла меня и положила голову мне на плечо.

За окном мелькали деревья. На первый то были самые обычные деревья. Но если приглядеться, становилось понятно, что это не так. Ветки застывшие, словно металлические конструкции, листья будто бы приклеены, стволы слишком прямые, слишком идеальные, на коре никаких изъянов. Небо холодное, синее, безжизненное. Солнце застыло в зените и не двигалось. Ни облачка, ни ветерка. Вокруг ни души. Возникло ощущение что там, за деревьями, в глубине леса спряталось нечто страшное. Я вспомнил это место! Рельса, задранная вверх! Мы с Яковлевым когда-то чинили это железную дорогу. Поезд совершенно точно мчался по этим рельсам, мимо этого страшного, только притворявшегося живым леса.

Не успел об этом подумать, как погода и пейзаж начали меняться. Небо затянули свинцовые тучи, сделалось темно, фиолетово-чёрное свечение озаряло пришедшие на смену декоративно-искусственным коряво-уродливые деревья, которые становились все выше и выше, кора на них, делалась тоньше, ранимее, нежнее, всё больше походила на человеческую кожу по которой текла жидкая кроваво-красная смола. Хруст веток походил на хруст костей, а завывания ветра на стоны терзаемых. Если бы в аду рос лес, то он бы выглядел именно так.

Деревья становились всё выше, их стволы мощнее. Кривые ветки-руки заострялись, тянулись вверх, к непроницаемо-черному небу. Тропинок нигде не было видно, всюду росла высокая трава. Снова возникло чувство, что за деревьями кто-то прятался. Треск сломанных веток мог сокрыть чью-то тяжёлую поступь, шумное дыхание, утробный рык.

Ветер поднимался, ветки царапали стволы, по коре начинала течь смола, так похожая на человеческую кровь, а древние великаны трещали. Но разве так трещат деревья? Нет, это не треск, это человеческие крики!

- Души загубленных Луноликим детей, - отвлёк меня от страшной картины голос Зои Ильиничны. – Теми, кто разучился быть невидимым. Лишь самые услужливые и жестокие становятся проводниками. Остальные, сделавшись в какой-то момент бесполезными, попадают в этот лес. Они никогда не взрослеют, растут только от страданий. Чем больше страдания, тем выше дерево.

От истории Зои Ильиничны на душе стало паршиво. Я снова подумал про Лидочку. Выходит, она оказалась услужливой и жестокой? Варя словно бы почувствовала мой душевный настрой, прижалась ко мне, крепко сжала моё плечо своей ладонью. Впервые за долгие годы я вспомнил, как приятно, когда женщина прижимается к тебе вот так вот тесно. И сразу же вспомнил Катю, от чего на душе стало ещё паршивее.

- И только один мальчишка выбрал страдать сразу, даже не попытавшись выслужиться. Это было много лет назад. Теперь он мужчина, все эти годы его подвергали страшным пыткам, но он не сдался. И только он знает, как отыскать машиниста. Пойдёмте, мы нашли нужное заклинания, - закончила Зоя Ильинична.

Все встали, направились за старушкой в тамбур. Гена остановился перед дверью, Зоя Ильинична присоседилась сбоку, мы сгрудились у них за спинами. Желваков начал читать слова заклинания, окна снова стала затягивать чёрно-матовая непроницаемость, в тамбуре сделалось темно, электрический свет поначалу моргал, а потом и вовсе потух. Когда Гена дочитал, дверь распахнулась, и перед нами открылся вход в новый вагон. Казавшийся бесконечным коридор тянулся вдоль дверей закрытых купе.

Зоя Ильиничка вздохнула, обернулась и посмотрела на нас.

- Искать его нужно здесь. Но предупреждаю, то, что вы увидите в купе, вы никогда не забудете, пронесёте через всю жизнь и даже на смертном одре вспомните весь тот ужас, который испытаете сегодня.

После этого предупреждения, она двинулась вперёд, а мы последовали за ней. Зоя Ильинична открыла дверь в первое купе и нам открылась ужасная картина: голая женщина висит спиной ко входу. В её кисти вонзили крюки. Их острия разорвали плоть, переломали кости, окровавленные торчали из тыльных сторон ладоней. Сами крюки крепились к цепочкам, тянущимся к потолку.

Худой костлявый абсолютно лысый тип грызёт спину женщины. Следы укусов тянутся через всю спину. Во многих местах куски кожи оторваны, виднеется кроваво-алое мясо. Женщина охрипла от постоянных криков, издаёт глухой звук, но в нём столько боли, столько страдания. Я уже порываюсь войти в купе и прекратить чудовищную пытку, как Зоя Ильинична захлопывает дверь.

- Нет! Это не тот человек, который нам нужен! Мы и так привлекли внимание машиниста, он знает, что мы остались на поезде. Если мы начнём избавляться от его нанимателей, он поймёт, что опасность угрожает персонально ему и подготовится, - она окинула нас всех суровым взглядом. – Вы должны понять – чтобы мы не увидели за этими дверями, вмешаться можно будет только один раз, когда мы найдём нужного человека. Иначе привлечём внимание таких сил, с которыми никто из нас совладать не сможет! У нас есть единственный шанс – пленить или убить машиниста. Если получится, то все страждущие будут освобождены. Скорее всего они просто умрут, но даже это лучше той участи, что им уготована в купе.

Возразить было нечего, мы пошли дальше.

За следующей дверью нас ждала ещё более ужасная картина. Прямо посередине пустого купе стоял изуродованный мужчина. Его глаза были выедены, из пустоты глазниц торчали две трубочки из которых вытекала вязкая тёмно-коричневая жидкость. Нижняя челюсть мужчины была вырвана, слабо подергивающийся язык свисал вниз, с него стекали кроваво-красные слюни. Самое чудовищное – мужчина был жив, он громко стонал, на изуродованном лице отпечаталась мольба прекратить его страдания. У его ног затаилась насекомоподобная тварь. Мозаичные глаза недовольно глядели в нашу сторону, жвалы крутили оторванный от несчастного мужчины кусочек плоти, а членистые лапки впились в ногу бедняги. Через всю ступню тянулся продольный разрез, большой палец вместе с первой плюсневой костью был отделён от остальной части стопы. Чудовище намеренно медленно отрывало этот кусок от человека, наслаждалось его стонами!

Зоя Ильинична быстро закрыла дверь купе, но картина, которую я там увидел, не отпускала. Как же больно тому человеку! Я должен был вмешаться, должен был ему помочь! В глазах слёзы, а в горле комок. Меня тошнило, мне хотелось плакать, хотелось кричать. Я даже представить не мог, что настолько ужасные вещи происходят в этом поезде!

Варя заревела в голос, шокированные Юра и Гена погрузились в себя, лишь Ярославу Борисовичу удавалось сохранять на лице выражение деланного безразличия, но даже сквозь его непроницаемую маску ощущалось отчаяние, поселившееся в его душе.

С этого момента и вплоть до того, пока мы не нашли нужное купе, я старался не вникать в суть происходящего за дверями. Бросал лишь короткий взгляд и старался не запоминать, что там творится. Но наконец нам повезло: за дверью очерденого купе располагалось просторное пустое помещение. Окон не было, но свет каким-то образом проникал внутрь. На стене прямо напротив входа висел худощавый мужчина, весь седой, иссохшийся, измученный, пожелтевший, он слабо стонал. Рядом с ним крутился отвратительного вида тип, закутанный в измазанную кровью тогу, чем-то напоминавший орла. Сжимая скальпель в руках, этот садист резал мужчину в области живота. Скользил лезвием по коже медленно, залезал пальцами в раны, копался, кромсал внутренние органы и выбрасывал их наружу. У босых ног садиста валялись кусочки печени, сам он повернулся и недовольно посмотрел на нас своей по-птичьи глупой физиономией.

- Это он, спаси его Слава! – сказала Зоя Ильинична.

Я представить не мог, сколько боли пришлось вытерпеть несчастному мужчине, не задумываясь бросился вперёд, намереваясь расправиться с садистом. Тот быстро сообразил, что к чему, отвёл скальпель в сторону и с хищной ухмылкой попытался вонзить его мне в шею. На этом всё и закончилось. Садист захрипел, выронил инструмент из рук, рухнул на землю, словно орёл, застреленный из лука. Переступив через труп садиста, я подошёл к мужчине, с ужасом посмотрел на его изрезанный живот, не знал, что делать.

- Ребята! – позвал я остальных. – Скорее сюда!

Первым забежал Юра.

- Господи! Да когда же это кончится! – поморщился он.

Варя вошла следующей, но тут же вышла, испугавшись увиденного.

- Давайте снимать его, - предложил вошедший третьим Ярослав Борисович. – Хоть умрёт как человек.

Мы развязали руки мужчины, верёвки столь крепко были перекручены, что когда мы их снимали, то вместе с ними отходила и передавленная кожа. Ярослав Борисович осторожно взял его на руки, вынес из купе и положил на пол.

- Мамочка! – всхлипнула Варя. – Что теперь делать? Он же вот-вот умрёт!

Похоже, мужчина был без сознания. Может действительно оставить всё как есть и позволить ему уйти из этого мира в неведении? Не приводить его в чувства, не принуждать испытывать чудовищную боль?

Неожиданно мужчина приоткрыл глаза, склеры которых были ярко-жёлтыми, окинул нас взглядом, усмехнулся.

- Опять хочешь меня обмануть? Не выйдет, - с трудом шевеля языком, промямлил он. – Я… не… соглашусь, - медленно произнёс.

- Пропустите! – потребовала Зоя Ильинична. Она подошла к мужчине, склонилась над ним, нежно провела рукой по густым седым волосам. – Когда-то его пытались так сломать. Дарили ложную надежду, что он спасётся, и когда казалось, что освобождение совсем близко, подвергали новой пытке. Поэтому он нам не поверит. Но нам это и не нужно. Достаточно просто почувствовать то, что чувствовал он и пожелать это прекратить. Тогда вы окажетесь прямо перед входом в кабину машиниста.

- А как мы почувствуем то же, что и он? – спросил Юра.

- Я могу это устроить, - заверила Зоя Ильинична. – Если вы согласитесь. Но имейте в виду, то, что пережил этот мужчина невообразимо. Никто и никогда не испытывал таких мук, как он.

Мы переглянулись.

- У меня особого выбора нет, - отозвался Гена.

- Поэтому ты и пойдёшь последним, - сказала Зоя Ильинична. – У тебя есть книга, и если ты окажешься там первым, то машинист её наверняка отнимет. Если ваше оружие его не убьёт, - Зоя Ильинична выразительно посмотрела на пистолет в руках Вари, - то книга останется последним шансом от него избавиться. Заклинание изгнания, я просила тебя запомнить страницу.

Гена кивнул.

- Тогда я пойду первым, - пожал плечами я. – Только возьму это, - я вернулся в купе и вытащил из-под трупа садиста скальпель, спрятал его у себя за поясом.

- Мы пойдём первыми, - выступил Ярослав Борисович, когда я вернулся. – Я, Юра и Вячеслав. А вы, - он поочередно кивнул в сторону Вари и Гены, - пойдёте следом. Если даже мы втроём его не скрутим, то хотя бы отвлечём, а вы прикончите.

Варя сразу согласилась, а вот Юра колебался, но в конце концов неуверенно кивнул.

- Давай свою руку Слава, - Зоя Ильинична взяла одной рукой ладонь пожелтевшего мужчины, который впал в беспамятство, а вторую протянула мне.

Честно говоря, я не очень верил словам старушки и не слишком боялся того, что предстояло испытать. Поэтому, когда я прикоснулся своей ладонью к ладони Зои Ильиничны, нахлынувшие чувства оказались для меня шоком. Чудовищно, абсолютно чудовищно! Всё тело словно в огне, внутренности как будто режут на мелкие кусочки, а кости ломают страшнейшими ударами тяжеленых молотков. Если бы это продлилось чуть подольше, я бы завопил, но желание остановить невыносимую боль оказалось настолько сильным, что я почти сразу оказался в тесном тёмном коридоре, освещавшемся только лучиком света, прорывавшимся туда через щелку в металлической двери. Оказавшись здесь, я пошатнулся, упёрся рукой о дверь, но та почему-то сразу распахнулось, и я чуть не вывалился наружу, прямо под колёса поезда! Чудом сориентировавшись и отпрянув назад, прижался спиной к стенке, часто дыша, попытался осмыслить то, что ощутил. Теперь все пережитые мной страдания казались ничем. На долю мужчины, которого мы только что спасли, выпало тяжелейшее испытание, и я не мог понять, как ему хватило сил выносить эту боль на протяжении многих лет. Мне стало так жаль его, захотелось хоть как-то облегчить его участь, хоть чем-то помочь несчастному!

К счастью, от тяжелых мыслей меня отвлёк возникший прямо рядом с дверью наружу Ярослав Борисович. Он громко застонал, чуть не повторил моей ошибки и не опёрся на дверь, но я его подхватил и отволок в сторону.

Отдышавшись, он посмотрел на меня.

- Господи, Вячеслав, я представить не мог, через что пришлось пройти этому парню, - выдавил он. – Если бы только можно было чем-то ему помочь.

Меня удивило, как точно наши мысли совпали. Всё-таки я зря плохо думал о Ярославе Борисовиче. В глубине души он был хорошим человеком.

Когда появился Юра, он в голос орал и рухнул прямо на землю, корчась от боли. Мы с Ярославом Борисовичем стали приводить его в чувства, удалось это сделать не сразу.

- Если бы я не видел того человека, никогда бы не поверил, что кто-то может вытерпеть такое, - выдавил из себя Юра, отдышавшись.

- Ладно, давайте не будем терять времени. Думаю, нам туда, - напомнил я остальным о цели нашего визита сюда и указал в конец коридора, где должна была располагаться дверь в кабину машиниста.

Юра и Ярослав Борисович кивнули, мы направились вперёд. Я подошёл к двери, повозился с механизмом, что-то щёлкнуло внутри, но дверь не открылась. Только навалившись плечом мне удалось её отворить. Внутри оказалось узкое почти пустое помещение. В конце, у небольшого окошка стоял громадный бородатый мужчина. Да, я видел его прежде!

Густые кустистые брови, сходящиеся на переносице, глубокие как могилы и чёрные как сама ночь глаза, толстые чрезмерно красные губы, косая сажень в плечах, а вместо кулаков два кузнечных молотах. Он стоял, закинув голову и глядя в потолок, моё появление заставило его ухмыльнуться, бросить небрежный взгляд в мою сторону.

Это тот самый бородатый сосед тёти Тамары. Что же, у меня есть шанс с ним поквитаться!

- Пожаловали? – громоподобным голосом произнёс он. – Хорошо, что за вами не пришлось идти.

Юра и Ярослав Борисович вошли за мной следом. Первый перепугался, сделал шаг назад, поднял сжатые кулаки, сосредоточено глядя на бородача.

- Пока вы не совершили опрометчивый поступок, могу предложить вам должность проводников на моём поезде. Это справедливо с учётом того, что с другими работниками вы обошлись так грубо и поставили передо мной кадровый вопрос. Хотя, - с усмешкой он глянул на меня, - тебя я на эту должность не возьму, сестроубийство не самая привлекательная строчка в резюме.

Ярость захлестнула меня. Ну посмотрим, как он со мной справится. Я двинулся на него, рассчитывая спровоцировать машиниста напасть. Подходил всё ближе, он не обращал на меня внимания. Я медленно достал скальпель из-за пояса, но машинист оставался недвижим. И тогда я резко распрямил руку, стремясь попасть остриём инструмента прямо в живот бородачу. С быстротой, поразительной для такого огромного человека, он схватил меня за запястье и завёл руку за спину. Юра, пересиливший свой страх, бросился на выручку, но его машинист отшвырнул обратно небрежным движением руки. И тут в дело вступил Ярослав Борисович. Он ударил сбоку, удар подготовил, да так хорошо, что бородач отпустил меня, качнулся вперёд. Попытался было развернуться к новому противнику, да не успел – с удивительной для пожилого человека прытью, Ярослав Борисович начал избивать машиниста. Каждый удар был точно выверен, не давал опомниться гиганту, и воспользоваться преимуществом своих габаритов. В какой-то момент машинист просто завалился на спину. И тут случилась заминка, потому что Ярослав Борисович не успел подскочить к нему и добить. Буквально нескольких секунд хватило, чтобы гигант извернулся и брыкнул ногой. Удар пришёлся в область живота, Ярослав Борисович отлетел на несколько шагов, припал к полу, потерял возможность дышать, скорчившись и схватившись за живот.

- Ого! – поднимаясь, машинист приложил пальцы к скуле. – Тебя я убью первым. Так меня ещё не избивали никогда.

Пока произносил, я сумел подкрасться сзади незамеченным ударил его скальпелем в бок. Бородач вскрикнул, наотмашь ударил меня по запястью, выбив инструмент, пятернёй вцепился в шею, крепко придушил. Ну давай, ещё немного, попытайся убить меня и посмотрим, что выйдет!

- Думаешь, я буду тебя убивать? – словно бы прочитал мои мысли машинист. – Нет, избранник Морены, с того момента, как ты поднялся на мой поезд, я наблюдал за тобой и догадался, кто тебе покровительствует. Богиня смерти разделается со мной, если я вдруг лишу тебя жизнь. А вот если поступлю иначе, - он подмигнул мне, отпустил шею, позволив набрать воздуха лишь для того, чтобы выдавить его из лёгких, закричав от чудовищной боли. Бородач сломал мне руку так, словно это была спичка, - мне ничего не будет, - закончил он, оставив меня валяться на земле и сжимать правой ладонью вывернутую дугой левую руку.

Сам машинист скорчился от боли, задрал свой толстый свитер и посмотрел на место удара скальпелем – крови не было, хоть порез и глубокий.

- Итак, с кого начнём? Тот, что помоложе, - бородач посмотрел на побледневшего Юру, - не. Хочу начать с тебя, - обратился он к Ярославу Борисовичу. – А избранник Морены пусть смотрит, как я с тобой разделываюсь. Ему уготована участь во много крат хуже.

Тут в кабину машиниста ворвались Гена с Варей.

- Стой, - заорали они в унисон. Варя для убедительности направила на бородача пистолет, но я почему-то сомневался, что оружие могло причинить ему сколь-нибудь существенный ущерб.

Однако машинист почему-то замер. На лбу у него вздулась вена, было видно, что он очень хочет пошевелиться и расправиться с вошедшими, но что-то мешает ему так поступить. Юра бросил короткий взгляд на валявшийся скальпель, потом на машиниста и на Гену с Варей.

- Ребят, вы как? – спросила запыхавшаяся Варя, держа бородача на прицеле. – Слава, ты живой?

- Да, - прокряхтел я в ответ, стараясь сесть на бок и корчась от боли. Ярослав Борисович встал, медленно обошёл машинист и приблизился ко мне.

- Что нам делать? – спросила Варя.

И эти слова словно бы расколдовали бородача. Он бросился на женщину, преодолев разделявшие их три метра в один прыжок. Варя успела нажать на спуск единожды, пуля пробила грудь машиниста, но он даже не заметит этого, снёс Варю с ног.

- Стой! – заорал отпрянувший назад Гена.

И тут машинист снова застыл в неудобной позе – на полусогнутых ногах он тянулся растопыренной кистью к Варе, намереваясь расправиться с ней.

- Гена, прикажи ему убить себя! – опомнился насмерть перепугавшийся Юра. – Скажи, чтобы он выбросился из поезда прямо под колеса.

- Выбросись прямо под колеса поезда, – неуверенно сказал Гена.

Машинист застонал, затрясся всем телом. Он боролся.

- Выбросись под колеса поезда, - увереннее произнёс Гена, отходя чуть в сторону и освобождая проход.

Машинист выпрямился и пошёл к выходу. В дверях он застыл.

- Выбросись под колеса поезда! – приказал ему Гена.

Ещё несколько шагов, он оказывается у двери, ведущей наружу. Открывает её, свешивается наружу, придерживаясь рукой за стенку локомотива, примеряется и заваливается вниз. Описав полукруг, бородач падает прямо под колеса, рассеченные куски его тела разлетаются вдоль дороги. Ярослав Борисович помогает мне подняться, подойти и посмотреть на удаляющиеся останки машиниста.

Удивительно, но крови совсем нет. Поезд продолжает свой размеренный бег. Земля, крохотные травяные островки, камешки мельтешат перед глазами, гипнотизируют. Кажется, я и сам вот-вот вывалюсь из вагона. Пытаюсь отпрянуть, зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, обнаруживаю себя внутри купейного вагона. Неподалеку прямо на полу лежит пожелтевший и умирающий мужчина, Зоя Ильинична сидит на корточках рядом с ним и поглаживает его по голове. Заметив нас, старушка оживляется.

- Вы вернулись! Что там случилось? – оживилась она, подскочив к нам.

Я обернулся и понял, что вместе со мной в вагоне оказались все остальные. Мы вкратце пересказали Зои Ильиничне всё, что там случилось и когда дошли до части, в которой Гена приказал машинисту прыгнуть под колёса с поезда, она посерьёзнела и посмотрела на Гену.

- Теперь я понимаю, в чём дело. Осколок Луноликого вонзился в твою душу, Гена. Пока ты не освободишься от него, ты не сможешь смотреть на полную луну. Этот осколок будет разрастаться, и как бы ты не сопротивлялся, но рано или поздно он поглотит всю твою душу, оставив от тебя лишь телесную оболочку, которой будет владеть безраздельно.

Услышав это, Гена с отчаянием закинул голову вверх, видимо вспомнив те дни, что он провёл в больничке.

Теперь всё становилось на свои места. После того, как Юра с моим отцом избавились от Зургега, Луноликий, до того не смевший выступить против другого божества, воспользовался шансом и во время лечения Гены препаратами подчинил его себе, а после подчинил себе и всю больничку. И это продолжалось до тех пор, пока мы с Варей и Юрой не вмешались. Но если Зоя Ильинична говорила правду, то всё было напрасно, ведь рано или поздно Луноликий всё равно поглотит Гену!

- Неужели ничего нельзя сделать? – искренне переживая за Желвакова, спросил я.

- Можно, - слабо улыбнувшись, Зоя Ильинична кивнула. – Тем более что у нас на руках есть том Луноликого. Но об этом поговорим позже. Сейчас есть дело первостепенной важности. У Павла, так зовут этого человека, - Зоя Ильинична с грустью посмотрела на доходящего мужчину, - совсем мало времени. И пока вас не было, кое-что случилось. Думаю, это произошло в тот момент, когда вы убили машиниста. Двери всех купе открылись, изгоняя нечисть, освобождая страждущих, а в том купе, из которого вы вывели Павла…, - старушка ласково улыбнулась и с нежностью посмотрела на меня. – Там яблоко, Вячеслав. Да не простое, а золотое. Я лишь однажды слышала о нём, но никогда его не видела. Власть этого яблока безгранична, ему подвластны и боги, и люди, и природа. Любой, кто его съест, получит второй шанс. Самая страшная беда в жизни этого человека, что-то непоправимое, безвозвратное будет исправлена! Стоит его лишь откусить, и человек изменит свою жизнь, как сам того пожелает, а о своей прежней жизни на веки забудет.

Пока Зоя Ильинична произносила эти слова, вокруг сделалось тихо, все молчали.

- Это что же получается, если я откушу это яблоко, то смогу вернуть близких, которые умерли, назад, – первым спросил Ярослав Борисович.

- Да, - подтвердила Зоя Ильинична. – И проживёте с ними такую жизнь, какую пожелаете. А о том, что случилось со дня их смерти и вплоть до текущего момент позабудете.

Все напряглись и с недоверием посмотрели друг на друга. Лишь Варя и Зоя Ильинична оставались спокойными, да умирающий Павел тихонько что-то бормотал себе под нос. Было видно, что жить ему осталось от силы пару часов.

- Я считаю, что мы должны отдать яблоко ему, - сказала Варя, указав пальцем на Павла. – Вы ведь почувствовали то же, что и я? Это было нестерпимо и длилось лишь несколько мгновений, а он прожил с этим годы.

Я вспомнил ту боль, что испытал, когда прикоснулся к руке Зои Ильиничны. Невыносимо! Варя была права, но сейчас речь не о правоте. Речь о Кате, о папе! Я был ближе всего к купе, оглянулся на остальных. У меня сломана рука, всё тело болит, но я успею быстрее. Не раздумывая я рванулся вперёд, влетел в купе, увидел, что вместо мрачной пещеры здесь обычная комнатка со столиком и полками, а на столешнице располагается блюдце с золотым яблоком в середине.

- Эй, Славка, ты чего задумал?! – окликнул меня Гена, который, наверное, жалел, что первым не рванулся к яблоку.

Я ничего ему не ответил, подошёл к столу, взял плод. Яблоко у меня в руках. Один укус, и я верну Катю! Всё переменится, я получу второй шанс! Мы не поедем в Ясное после свадьбы, а папу я заберу из психушки. Я так об этом мечтал, в отчаянии я искал способ всё исправить. И вот он, прямо перед моими глазами! Кусай, Славик, что тут думать!

Но подумать было о чём. В углу умирал человек, четверть века подвергавшийся пыткам и неимоверным издевательствам. Он потерял родителей в детстве, прожил в детдоме, где над ним издевались. Обо всём этом я узнал от одного прикосновения к руке Зои Ильиничны, но так до конца и не осознал. Я точно страдал больше, чем он? Я точно имел право укусить это яблоко, лишив того, кто не видел в жизни ничего кроме мук и боли, шанса на второй шанс?

Отогнав образ Кати, я направился к выходу из купе, собирался передать яблоко Павлу, но тут Юра возник в проходе, хищно посмотрел на плод, выхватил его у меня из рук. Нет!

- Юра! – выдохнул я через боль. – Не кусай. Отдай Павлу, он заслуживает больше, чем кто-либо из нас. Прошу!

Шевелёв застыл, не отводя взгляда от отливающей золотом корки яблока. Потом вдруг хмыкнул.

- Плохого же ты обо мне мнения, Славик, - и передал яблоко Варе. – О всех нас, - добавил он.

Женщина не задумываясь передала его Гене, тот немного покрутил в руках и с недоверием глянул на Ярослава Борисовича, вставшего посреди коридора. После того, что произошло в кабине машиниста, я не сомневался, что несмотря на возраст, Зализняк без труда справится хоть со мной, хоть с Геной и Юрой, даже если мы нападём на него втроём. Тем более сейчас, когда у меня сломана рука, да и Юре порядком досталось.

Гена медленно передал яблоко Зализняку. Тот застыл и сурово посмотрел на нас.

- Ярослав Борисович, прошу вас… - выдавил я из себя.

Юра, похоже, тоже засомневался, хоть ничего не сказал, но нервно сглотнул и напряженно посмотрел на Зализняка.

Уж не знаю, что творилось в душе Ярослава Борисовича, но в какой-то момент его всего затрясло. Он скривился и, развернувшись, сделал шаг к умирающему и сунул яблоко ему под нос, с ненавистью выдавив:

- Кусай!

Павел приоткрыл рот и впился зубами в золотистую корку яблока. Сок растёкся по его губам, смешавшись с кровью, свет в вагоне заморгал, а потом и вовсе погас, поезд остановился, в окна ворвался свет, и мы увидели старенькую станцию, представлявшую собой крепкое железобетонное строение, украшенное мозаиками советских времён, воспевающих трудовые подвиги и достижения народа-творца.

На скамейке свернувшись калачиком дремал подросток. В чертах лицах угадывался Павел. Мы наблюдали за его умиротворённым сном лишь мгновение, а потом окна заволокло матово-чёрным цветом, в вагоне опять загорелся свет и поезд тронулся.

- Мы хорошо поступили, - слабо улыбнувшись, сказала Варя, заметив какими мрачными стали остальные. – Павлик теперь получит второй шанс. Он заслужил его как никто другой. Все мы это знаем, все мы на мгновение оказались в его шкуре.

Остальные и я в том числе согласились. Лишь Ярослав Борисович скептически хмыкнул:

- Не уверен, что время, в которое он попал, лучше этих вагонов.

- Что дальше? – спросил я, стараясь унять нараставшее внутри раздражение. Ну как я мог отказаться от Кати ради какого-то незнакомого мне мальчишки? Зачем?! Но ведь другие поступили также! Ладно Варя, она не знала остальных бед. Но почему остальные так запросто отдали яблоко человеку, которого увидели в первый раз? Ответить на этот вопрос я не мог. Но знал, что Варя была права – мы поступили хорошо.

- Дальше дождёмся нашей станции и сойдём, - ответила Зоя Ильинична. – А пока присаживайтесь, я расскажу вам, как мы можем помочь Гене избавиться от осколка Луноликого. Есть в центральной России такое село – Ряссы…

Впрочем, я её почти не слушал, думал о многом. И не только о Кате. Машинист назвал меня избранником Морены. Но почему? Неужели именно Морена та, кто оберегает меня от гибели? Ответов на эти вопросы у меня не было, но теперь я точно знал, что рано или поздно они появятся.

…

1993 год

Павлика кто-то растолкал. Мальчишка встрепенулся, испугано посмотрел на пожилого мужчину, гулявшего здесь с собакой.

- Ты чего здесь делаешь, парень?

- Поезд жду, - сказал мальчик.

- Да ты что? Какие поезда? Эта ветка с пятидесятых не действует. Какой чёрт тебя сюда направил?

Павлик ничего не ответил, встал и молча побрёл обратно, через лес к дороге.

- Может помочь чем? – крикнул ему вслед мужчина.

- Нет, спасибо, - откликнулся подросток. Подвезший его водитель зачем-то соврал про поезд, но деньги-то он дал настоящие. Значит каким-нибудь способом да выберется отсюда. Если уж попутку поймать не получится, то на автобусе доберётся до Москвы. А там видно будет.

Размышляя обо всём этом, мальчик пересёк лес и стал у обочины, принимаясь голосовать всякий раз, когда навстречу ехала попутка.

От автора