Поезд мертвых детей

Пионерскому лагерю моего детства "Космическая республика "Звездочка", ныне призраку. Его загадочной железной дороге, ставшей призраком задолго до того, как я попал туда.

И конечно, всем вожатым, тепло относившимся к любопытному малолетнему щенку.

- Пап, а бывают призраки поездов? Раз видят корабли-призраки?

- Пишут, что бывают. Вон как в Италии.

- И в них ездят призраки умерших людей?

- Ну и вопросы! Да наверняка. Иначе зачем поезда.

- А призраки детских поездов бывают, на детских железных дорогах?

- Тут уже я не знаю.

- Наверно, тоже бывают. И в них ездят мертвые дети...

Если ты ближе к полуночи выйдешь на аллею, где из-под асфальта по краям кое-где выступают шпалы навсегда исчезнувшего пути. Если ты одинок и никому не нужен. Если ты не глупый младенец, но еще совсем не взрослый, а взрослым плевать на тебя. Если ты готов проклясть этот мир и уйти навсегда.

То ты встретишь его. Сначала увидишь огни прожектора и буферных фонарей, а потом его самого. Лобастый узкоколейный тепловоз, похожий на роскошный гроб. Несущийся через времена и миры, неустанно тянущий маленькие кургузые вагоны с такими как ты.

И ты увидишь их. А они тебя. И примут к себе пассажиром, и Проводник отсюда положит на твое плечо ледяную руку.

Но больше тебя на этом свете не увидят.

Наверное, никогда.

Поезд мертвых детей вне расписаний, составленных для живых.

1

Касаемо любви к детям, он вспоминал фразу обворожительной фрекен Бок из "Карлсона"

- Любите ли вы детей?

- Да как вам сказать? Бэзуумно!

Но если к точным наукам не способен, а по блату пристроить могут только в пед, приходится смириться. Все лучше в "педики", чем сапоги всмятку разнашивать. И девиц на педфаке по статистике больше ребят, раза в три. И мораль у них далеко не бетонная. Да, и лагерь для практики, обещали, будет "блатным", с пятиразовой (о!) кормежкой и сравнительно окультуренными детьми работников оборонного завода. Не "трудные" приютские обдолбыши, что пить, курить, колоться и сношаться начинают с дошкольного возраста. И не балованные министерские засранцы с телефонами и штанами в три твоих месячных зарплаты. Все для будущего. Дети же - наше будущее. Чтоб ему провалиться. Поэтому в предстоящий сезон, или "заезд" он смотрел со сдержанным оптимизмом. Лишь бы не поубивались и не поубивали друг друга обалдуи. Он еще не знал, что живые дети станут наименьшей бедой.

Матушка собрала Павлу на дорожку пирожки. С мясом обычные, и с курагой - треугольные. Удобная система. Добавила колбасы и сгущенки в рюкзак, хотя он и говорил про отличное диетическое питание, про пять раз в день и что в прошлом году приехал из летнего похода прибавив пять кило. Ну, разве ее переспорить. Красной кепки, корзинки и горшочка с маслицем разве что не нашлось. Он жевал сладкий пирожок, обкусывая углы, как любил с детства, и шагал к остановке автобуса.

Сбор наметили у здания педфака. Автобус за вожатыми придет туда. Ну а уж собирать отряды и знакомиться с подопечными они будут в лагере. "Космонавт", название из шестидесятых, Гагарин, земля в иллюминаторе, Союз-Аполлон, знакомые каждому школяру по сигаретной пачке. Пашка не курил, так, пробовал, не зашло. Вдобавок девочки на факультете больше ценили некурящих, мы за здоровый образ жизни, олала, и будущие учителя-физкультурники высоко котировались. Физкультурников со спортфака немногочисленные мужчины-педагоги в ответ презирали и называли "дуболомы". Тем более за обидное "педики". Не без тайной зависти, правда.

Причин поехать в "лагерь особого детского режима" у Пашки нашлось целых четыре.

Заработок раз, кормежка два, практику обещали в деканате без звука поставить всем кто поедет, три. Четвертую причину он встречал, к сожалению, не так часто, на общих лекциях потока да в коридорах, причина училась в другой группе.

Есть на свете люди, ставящие жизни условия, словно заказчик - портному. Их идеал обязан быт натуральной блондинкой, играющей на трубе и знающей китайский. И все красавицы мира, дочери миллионеров, кинозвезды, но брюнетки, или блондинки-китаистки, играюще на бас-гитаре вместо духовых, не смогут уловить юных ослов. Впрочем, не особенно и стремятся. К пятидесяти годам ушастые копытные или смиряют гордыню и женятся на страшненьких мегерах - остальных разобрали, или уходят в вечность одинцами.

Павел не относился к их числу. У него не было идеала, точнее, он проявлял во вкусах здоровую гибкость. Ему нравились разные девушки, но отсутствие талии смущало куда больше аморальных принципов. Иногда моральные принципы только мешают.

А все же в тот день он почти поверил в идеал.

Студенческие концерты редко радуют чем-то стоящим внимания даже новичков-первокурсников. Репризы и шутки уровня площадного скоморошьего театрика, разве что кастрированные, без матерной соли и похабного перца. Актеры в одеяниях из простыней и ветоши. Переделанные детские стишки и песни, уже и вовсе завиральные. Нет, Павел еще надеялся на что-то достойное хотя бы потраченного часа... и к своему удивлению, не ошибся.

После глупейшей сценки "как студенты обедают" (сочините "как студенты бухают без денег", проворчал кто-то рядом), на сцену вынесли стул. Поставили микрофон, пригнув его длинную шею.

И вышла девушка с гитарой. С большой акустической гитарой черного лака. Блестевшей как ее черные волосы, заплетенные в хвост ниже тонкой талии. В черном длинном платье, открывающем смуглые точеные плечи. Немного азиатское скуластое лицо, тонкие черты, неожиданно большие черные глаза.

- Фаина из третьей группы, - пояснил кому-то кто-то. - И чего в театральное не пошла?

Девушка села, положила ногу на ногу, показав изящные икры и бархатные туфельки, пристроила на колени гитару.

- Песня "Ирландия", слова и музыка мои, - объявила она неожиданно звучным контральто. И тронула струны.

Запела про парня, что в дождь "зашел в таверну старую", и встретил там девушку, что тоже чудно пела и, конечно, оказалась ведьмой (очень жизненно, подумал Павел, не отводя глаз).

Была там девушка одна;

Краса с кудрями рыжими,

Считалась ведьмою она,

Распутной и бесстыжею.

И глядя мне глаза в глаза,

Тряхнула буйным волосом:

Душа моя летела за

Ее бесовским голосом…

Бедняга, ты погиб, - Павел следил движения ее изящных сильных и смуглых рук с коротко подстриженными ногтями, ну да, часто играет, но не всякая красавица пожертвует маникюром ради музыки.

В углу заплакал, как дитя

Старик в дырявом рубище:

- Сынок, рискуешь не шутя

Своим спокойным будущим!

На свете щедрой мерой баб,

Найди в тебя влюбленную!..

…Но плыл галерой старый паб

В моря ее зеленые.

Ее спросил я, задрожав:

- Зачем тебе моя душа?!

Она сказала: – В царстве фей

Короны ждут, летим скорей!

Владеть под сводами лесов

Народом из забытых снов.

В дубравы фей Ирландии…

Неведомой Ирландии…

Хлопали горячо и обильно, Фаина стояла, раскланиваясь, держа гитару немного на отлете. Пашка, ненавидевший терять шансы, хотел уже растолкать толпу и пойти поздравить ее лично (проклятье, знал бы, хоть букетик притащил)... но птичка упорхнула раньше. Странно, но он не видел ее на первом курсе, наверное, перевелась откуда.

Ничего, сказал он себе, ничего, так или иначе увидимся. Хотя... у нее чертовых кавалеров, конечно, прорва. Увидим.

Несколько раз встречал ее в коридорах, но увы, всегда в болтливой компании. Выловить птичку хоть в относительном одиночестве ну никак не получалось.

Но он увидел ее в деканате весной, когда решался вопрос с вожатыми для "Космоса". Она выглядела ничуть не хуже в летнем пестром платье выше колен, но уже не так страшно неприступно. Волосы распущены до талии, минимум косметики, серьги-искорки. Со вкусом барышня. Не по холопу цветок.

Павел узнал ее контральто, его словно прошило электротоком.

- Тогда я, Ирина Ивановна, беру старшеньких, какой там, десятый отряд? Как раз двенадцать-четырнадцать, самый интересный возраст. Вот только напарника пока что нет, никто не вызывался?

- Я ж вызывался, Ирина Иванна! - гаркнул Павел, подруливая к столу дебелой, крашеной в блонд замдеканши, - Я как раз хочу поработать с подростками, вот девушка понимает, самый интересный возраст!

Замдеканша с некоторым удивлением воззрилась на него сквозь очки-велосипед. Он взглянул на Фаину, встретился взглядом с ее черными ведьминскими глазами. Ростом она оказалась чуть выше его плеча, но - это на каблуках. Русый, вихрастый и зеленоглазый ("генетическая редкость, девушки, берите, скоро нас таких не останется, вымираем!"), отлично сложенный Павел в вытертых джинсах и футболке "Анархия - мать порядка" что-то не внушил ей полного доверия, но спорить было поздно. Замдеканша с облегчением внесла его в список.

- Я Паша, Иланский, третий курс, - Павел сделал было движение поцеловать руку, но не тут-то было.

- Фаина Никаева, второй, очень приятно. Я вас видела на лекции. Вы там смешили девушек.

- А я вас на концерте. Чудный голос. Я...

- Спасибо, спасибо, только не спрашивайте, умоляю, почему не в консерваторию, ладно?

- Не буду, - понятливо сказал Павел, - может быть, перейдем на "ты", коллега? Странно, но я вас не видел на первом курсе. Я бы не забыл, не думайте.

- А я перевелась с юга, из Краснодара. Конечно на ты.

- Скучаете нав... скучаешь?

- Немного, - она погрустнела, - прости, надо бежать.

- Я хотел пригла...

- Нет, нет, никак, вся в заботах, - она улыбнулась дежурно (ты даже не тысячный, кто ко мне так тупо подкатывает, ага), - увидимся теперь уже на общем сборе перед отъездом. Счастливо.

- Счастливо, - сказал Пашка. И проводил взглядом ее прическу. А и черта ли, главное, увидимся. И будем видеться постоянно.

"Не быть ни идиотом, ни хамом, ни тормозом, раз уж так повезло. Нота бене," - внушил себе Павел. Всегда готов!

2

Серая махина педагогического корпуса всегда напоминала Павлу укрепление. Дот или равелин, или как их там, времен Очакова и покоренья Крыма. Сейчас, правда, под июньским солнышком, прикрытое зеленью разросшихся акаций, здание не навевало тюремных мыслей. Вожатые уже собрались, ждали троих, включая Пашку. Пестрая толпа в ярких майках, добела застиранных джинсовых шортах, туристских ботинках и сандалиях, кто во что горазд. Фаину уже окружали подруги, она одна была в закрытом спортивном костюмчике, темно-розовом, и с большим кожаным гитарным чехлом. Кивнула Павлу и отвернулась. А ведь он ей хотел последний пирожок предложить. Ну и не больно надо.

Что ж. Где уж нам, в лаптях да по паркету. Музыка, значит, будет. Вот и ладно, подумал циничный Паша, организуем школу игры на гитаре, в дождливый день самое оно. И можете вообще на меня не смотреть сейчас, мисс кантри-блюз, дел скоро и так будет по горло.

Фырча и воняя дизелем, подошла старенькая грязно-белая "Сетра". Девицы загрузили в подпольные багажники безразмерные свои баулы и чемоданы на колесиках. Пашке, конечно, пришлось помогать, но Фаина свою аккуратную колесную поклажу никому не доверила. Гитару она забрала в автобус, благо, свободных сидений хватало, и Паша мысленно ее одобрил. Слишком ценный инструмент, чтоб трястись с чужими тряпками.

В автобусе писк и гам немного поутих, дорога на всех действует усмиряюще. Какая-то пухлая крашеная блондинка, Павел смутно помнил ее по лекциям, перестала трещать языком и попросила:

- Девочки! (И мальчики! - пробасил кто-то), а давайте споем! Фаиночка, подыграешь?

Массовица-затейница ты наша.

Фаина улыбнулась, кивнула и сняла с соседнего кресла футляр.

Пашка ожидал милой, но сиропной инфантильности вроде ежика с дырочкой, но и тут певица заставила его ощутить себя виноватым. С первых же аккордов. Она заиграла "Ты не один" ДДТ. Вожатые радостно загудели, и принялись подпевать. Классика, все слышали.

Пашка, глядя издали на музыкантшу, как напрягается мускул на ее тонкой сильной руке во время боя, как она иногда отбрасывает черные волосы на плечо, подпевал тоже, тихонько, про себя. Казалось, солнце нарочно спряталось за облака, не хотело отвлекать.

"И никого нет. На дорожных столбах венки, как маяки..."

Потом были другие песни, ДДТ, Кино, Нирвана, но их Павел просто слушал.

Автобус, поскрипывая и урча, выскочил на загородную трассу.

"В зеленом бору, возле широкой светлой реки, раскинулась страна детства...", нет, еще гаже "страна счастливого детства". Сразу видишь умственно отсталое детство в коротких штанах на лямках, с выпученными глазами и дикой улыбкой - бежит тонуть в широкой реке. Из рекламного проспекта лагеря эти слова запали Павлу в сумеречные глубины памяти. А между тем ничего слащаво-пубертатного в лагере не оказалось. Лес кругом, светлый, большей частью сосняк, как Павел любил. Река с другой стороны, они по пути видели из автобуса ее краешек, синеву у зеленого берега.

Высокий забор, покрашенный в голубой колер и главные ворота, столбы - этакие подобия ракетных корпусов с дюзами, с решетчатыми голубыми створками, где красные звезды в окружении гнутых из прутка кометных хвостов смутно напоминали свастики. Фау готовы к запуску. Kleine Kinder, um nichts in der Welt1.

Над воротами высилась плоско-рельефная фанерная голова в шлеме, чертами смахивая на Гагарина, впрочем, без особого сходства. Белые аршиные буквы "КОСМОНАВТ - планета радости". Ну радости так радости, главное что кормить на радостях обещают. И досыта. Пашка сказал это вслух, и девчонки захихикали.

Кроме Фаины.

В их группе вожатых кроме него набралось всего трое парней, пара унылых очкастых ботаников и спортсмен, этот точно в лагерные физкультурники, с не очень-то отягощенным интеллектом курносым лицом. подумал Паша. Впрочем, ботаников он не опасался, а спортсмен еще в пути подсел к хорошенькой пухленькой рыжуле в веснушках, и теперь помогал ей достать из багажного отсека рюкзачок. Девица явно могла нести его и сама, но не противилась, когда (Валера, да, с физкульта, а она, кажется, Катя) кавалер к своему черному и длинному "горному" (а парень с походным опытом, похоже) повесил на плечо ее розовый. Нормальный парень, и чего Павел к нему докопался? Вон как друг другу улыбаются. Ну, удачи вам, дети мои.

Свой багаж Фаина покатила сама, отказавшись от пашкиной помощи. И ладно. Он подхватил к своей сразу пару сумок, демонстративно запросил у самых бойких спутниц "по поцелую с каждой за доставку!" - и ухмыльнулся их дружному "сестринскому, в щечку!", не думая на девиц обижаться.

От ворот, от подобия асфальтированной площади с домиками, наверное, канцелярии и начальства, как и полагается, вела широкая аллея, но вместо гипсового пионера справа у ее начала стоял гипсовый космонавтв стилизованном скафандре. Слева - жестяная ракета с красным носом, высотой в полтора человеческих роста, взрослых роста.

В зелени, среди сосен Пашка различал белые одноэтажные длинные строения, вроде бы подальше была и двухэтажка, но уже не разглядеть толком.

Вожатых встречало начальство. Корпулентная осветленная дама в светлом летнем костюме, ага, и усатый дядька в серой ковбойской шляпе, застираных джинсах и кожаных сандалиях, с папкой в руке и бело-зеленой спортивной сумкой на плече, с виду цыган цыганом, да еще в красной рубашке. Колоритный дядька, детям понравится, подумал Павел. Интересно, на гитаре играет?

Пахло хвоей и летним полуднем, где-то играла негромкая музыка, и даже не слащавые детские песенки, а вполне Юрий Антонов, "От печали до радости ехать и ехать..." Вкус начальства уважают, радиопираты? Легко можно бы представить, что все они приехали в прошлое, в восьмидесятые, например. Пашке о них рассказывали родители. Кассетные магнитофоны, прически битлов и усы, Антонов и "Машина времени", да. Впрочем, явно не худшее из гм, легкой музыки.

- Здравствуйте, дорогие вожатые! - нараспев сказала тетенька, а усатый только кивнул, - я директор лагеря "Космонавт", Вера Антоновна, а это ваш руководитель, старший вожатый Лев Николаевич! (кто-то из девчонок прыснул) Рады вас видеть! Сейчас Лев Николаич проведет вас в ваши корпуса, оставить вещи, прошу собраться на планерку в пятнадцать тридцать здесь, у административного корпуса! Обед через час, в два, ужин в семь, пока что столовая работает сокращенно. Дети приезжают завтра в десять утра. Все, оставляю вас в надежных руках.

Она кавнула усатому и удалилась.

Тот снял шляпу, откашлялся и густым баритоном сказал:

- Очень приятно, я Лев Николаевич, можно просто Лев ("Левушка" - шепнул кто-то), а для друзей дядя Лёва! Ну, с вами познакомимся по ходу, скажем так, общей работы. Сейчас... (он открыл папку, достал какой-то лист, дальнозорко прищурился) - я вас проведу по лагерю, у кого какой отряд в каком корпусе, поясню, дам ключи от корпусов и ваших комнат, вещи там оставите. Покажу все, а главное, столовую (плеснул смешок, дядька белозубо улыбнулся), я же понимаю, организмы молодые, голодные. Вопросы есть?

- Вы на гитаре играете? - спросил Павел во весь голос. Хихиканье усилилось.

- Нет, только на баяне. Но зато хорошо. Услышите еще. Ну, попрошу за мной. Да, добро пожаловать!

3

Только пройдя с полкилометра, Пашка смог оценить размеры лагеря. Очень немаленькие размеры. В стороне осталась красивая новая столовая желтого кирпича, с большими окнами и лозунгом "Ешь досыта, живи здорово!" Их разноцветную стайку дядя Лева вел по центральной аллее среди пышных кустов, показывал дорожки к белым длинным корпусам, чем-то похожим на куски рафинада, и называл фамилии их хозяев, по двое на корпус и на отряд. Понятно, на разнополые пары парней не хватало, так что Фаине, между прочим, с ним очень повезло. Будет кому тяжести таскать. И нечего идти со скромным видом зубрилки - очи в землю.

Солнце подмигивало сквозь зеленое кружево листвы, и дышалось тут на удивление, здорово дышалось. Полногрудо.

Аллея, насколько понял Павел, соединяла лагерь как становой хребет. От стадиона и бассейна, да, и бассейна, мимо столовой и хоздвора, мимо спальных корпусов и каких-то беседок, танцплощадок, станций юных техников, всякой дестко-молодежной чепухи к клубу, до него, впрочем, дядя Лёва их не повел, просто упомянул. А что это серебрится в стороне? Самолет, самый настоящий. Ил-14, старый двухмоторный трудяга. Широкий киль с красным флажком, синяя полоса по борту, черные пропеллеры о четырех лопастях. Может, Гагарина на Байконур возил. Обязательно туда сходить, может, и внутрь забраться. У Павла для подобного случая... впрочем, не время.

Пашка споткнулся и сдержал соленое слово. Здесь бордюрного камня уже не было, края дорожки обрамляла трава. Кусок асфальта скололся, и из-под него торчала железнодорожная шпала из бруса, серая от времени, но несомненная. Забавно, что тут за транссиб был, в какие времена? Надо будет спросить у местных.

Им с Фаиной достался восьмой отряд в восьмом корпусе. Вертикально поставленная "бесконечность" на зеленой крашеной двери на крыльцо веранды, застекленное квадратиками. Иногда среди них попадалось синее или желтое стекло. Земляничных не было. Солнце светило уже не с той стороны, а по утрам, наверное, внутри красивый цветной свет, подумал Пашка. Чужие сумки у него девушки уже забрали, не забыв (молодицы!) поблагодарить прежде чем уйти к своим жилищам.

- Слушай, ну давай все же помогу! - он решительно взял ручку фаининой двухколесной торбочки, - легко поднял над рыжими деревянными ступеньками. - Гитару, так и быть, неси сама, раз равноправие полов.

Замок щелкнул. За верандой оказалась довольно большая квадратная общая зала, с ненадежным на вид столом и разномастными стульями, оттуда коридор с дверями палат по сторонам. Вожатские комнаты шли первыми - с табличками "Вожатый 1" и "Вожатый 2" чтоб не забыть, кто главный. В конце коридора душевая и туалеты.

- Вот, выбирай себе по душе, - он протянул ключи. Два длинных латунных ключа от наружной двери и с каждым один от вожатских. На деревянных треугольных брелоках выжжено "8-В1" и "8-В2". Наверное, их Лев Николаевич был тайным женофобом, как его тезка, раз отдал ключи ему, не позвав девушку.

- Спасибо, - она впервые за день улыбнулась ему одному, пусть слабо, - мне все равно какой.

- Ладно, проверим, - Пашка отпер оби комнаты, заглянул. - Так, в первой есть занавески, стол, шкафы и табуретка, во второй минимализм, шкаф без дверцы, занавески йок, а табуретку сожгли, когда тут зимовали каннибалы.

- Почему каннибалы? - не выдержала Фаина.

-Ну а что они могли тут съесть зимой? Табуретки нет? Стола тоже. И дверцы у шкафа. Значит, сожгли когда грелись, еды тоже нет, значит, скушали друг друга. Расскажем потом детишкам. Пусть боятся.

- Педагогический подход? Нормально так.

- Чем больше дети запуганы, тем шелковее станут. Поверь моему опыту, я вел кружок в старших классах. Ты ходила на кружки?

- В музыкальную школу. Кстати, не по гитаре а на пианино. Терпеть его не могла. Не пробовал?

- Нет, музЫки я не сподобился, авиамоделист. Придется тебе выступать дуэтом с баянистом и тамадой дядей Лёвой, но без меня. Устраивает быть "вожатой номер один"? Почета больше. И шкаф с дверцей.

- Ладно,- она взяла ключ, - спасибо... вожатый номер два.

- Скоро на обед уже, так что оставляем вещи и выдвигаемся. Подальше от передовой, поближе к кухне, то есть столовой.

- А после обеда еще и планерка.

- Да. Точно. А я уже было расслабился.

- Завтра уже все. На порасслабляешься, поверь.

- Орда детишек уже идет на мы. И так верю.

В светлой, просторной столовой с новенькими голубыми и бежевыми столами над окном раздачи висел плакат "Хлеб за обедом в меру бери!" Что-то в этом было старинное, советское. Однако же не хлебом единым. Накормили вожатых вкусно и обильно, тут Пашку не обманули, рассольник и тефтельки с макаронами, и шикарный вишневый компот. Как и положено детскому питанию, не острое, почти не соленое, но это поправимо если что. Так сдобная добродушная повариха еще и извинилась перед обедом, мол, пока дети "не заехались", питание трехразовое, но на ночной перекус пусть себе возьмут на ужине печенья.

- Печеньки! Мы их обожаем! - пискнул кто-то из девиц.

- Так, - сказал стремительно осваивающийся Павел Фаине, - кипятильник я из дома взял, кофе и чай взял, сахару немного есть, посуду надо добыть тут в бою, после ужина.

- Какой ты хозяйственный, я не могу. Я ничего съедобнее ноута не брала.

- Непитательно. Приглашаю на чаепитие, вожатая номер один. Серьезно, горячие напитки в квесте дело святое. Вот увидишь еще. После трудового дня-то.

- Ох уж что завтра-то... правда, немного мандражирую. Никого же не знаю.

- Тебе что. У тебя девчонки. Уже невестятся. Тетя-вожатая, красавица и умница, они за тобой паровозиком ходить будут. Отцеплять замучишься. Разве что лужи слез от сердечных страданий придется вытирать. А у меня башибузуки в трудном возрасте. Дикая дивизия.

- Да ладно прибедняться. Ты самый что ни на есть для них подходящий. За тебя они на мамонта пойдут потом, увидишь.

- Умный и красивый?

- Безбашенный как они! - Пашка подумал, обижаться ли, но она хихикнула, добавив: - И зверски интересный! - так что он не стал.

Планерка Павлу напомнила птичник. Девы оправили оперенья, зачирикали меж собой, рассевшись на скамейках вокруг привратной площадки. Спортсмен и рыженькая сидели рядом, кажется, даже держась за руки. Павел слегка позавидовал их безмятежной увлеченности друг другом. Ага, сам-то дожидайся, веником, то есть гитарой по черепу. Казанова, Казанова, зови меня так... Лев Николаевич в сомбреро и красной рубахе походил на строгого руководителя цыганского ансамбля. В этот раз в руках у него ничего не было.

Пашка нарочно сел поодаль от других, и от Фаины, конечно. Еще не хватало слухов (сядь с ним Фаина сама и возьми за руку - на слухи ему было бы глубоко плевать). В воздухе танцевали какие-то белесые насекомыши вроде поденок, впрочем, к людям не лезли, не кусались и то ладно.

- Ну что же, - начал тезка классика, - здравствуйте еще раз, кормили вас хорошо?

- Хорошооо, - отозвался девичий хор.

- Вы не волнуйтесь, так скромно, это пока дети не приехали, потом будут кормить на убой, у нас никто еще худее чем приехал не уезжал. Поправляются минимум на пять кило все. Можно и десять. (В девичьих порядках послышались разочарованные вздохи). Но вы, девушки, не переживайте (продолжал догадливый вожатый), мы вас на зарядку будем поднимать с детьми. Нафизкультуритесь досыта, обещаю! (вздохи перешли в стенания)

Главное, следите, чтоб дети не хулиганили и не покалечились! Я серьезно. Вам же, знаете ли, ни к чему дела подсудные.

Планы работы кружков и секций будут на доске объявлений вон там (он махул рукой), там же план лагеря, поглядите и перерисуй... а, старый стал, сфотографируйте себе на телефоны. Планерки общие у нас будут по понедельникам и четвергам, так же в три часа. Распорядок простой. Подъем в восемь, зарядка, завтрак в девять, потом полезные нагрузки, обед в час, полдник в три, ужин в шесть, поздний ужин обычно выдаем в корпуса, будете носить из столовой. (Питательно-воспитательно, подумал Павел) Ну и отбой в десять. Самое позднее в одиннадцать. Ну если мероприятие какое, в половине двенадцатого! Общий план меро, хм, приятий мы вам сегодня отправим на ватсап! Все подписаны? Есть у кого нету?

На странноватый оборот никто руки не поднял.

- Если кто на инструментах играет, так у нас будет потом костер и концерт в конце смены, репетируйте сколько угодно и вообще для здоровья детского музыка полезна. Только не рэп, знаете ли, со всякими выражениями. А то знаем мы эту молодежь, знаем, слыхали.

(Я буду их учить читать рэп, а Фая аккомпанировать. Басту какого или Нойза - через неделю порвем как грелку, - подумал Павел автоматически).

Да, важный мОмент! За территорию детям ни ногой! Даже если родители приехали, умоляют, плачут стоя на коленях! Пока дети в лагере, вы за них отвечаете кру-гло-су-точ-но! И головой! Головы у вас светлые, красивые (Пашка загляделся на одну красивую, но темноволосую голову) жалко будет отрывать! Но оторвем. Только с личного разрешения начальника лагеря. В смысле выпускать за территорию. Но головы тоже отрываем по его указанию. Если в походы ходить, опять же, строго под вашим наблюдением. И в бассейне. Нам только утопленников не хватало, не в фильме ужасов.

(Знал бы Павел, думал бы красивой светлой головой...)

По всем хозвопросам к нашему завхозу, Антону Семенычу. В хозблок номер два. Он вам сегодня после ужина развезет по корпусам и выдаст постельное белье. Так что не разбегайтесь. Если кто заболел, сразу в охапку и волоките в медпункт, Аида Федуловна (кто-то тихонько прыснул) главврач, все жалобы к ней, вон там, справа от вас, дверь с красным крестом.

Лев Николаич снял шляпу, вытер высокий с залысинами лоб (Павел мельком пожалел его, тоже должность, как футбольный мячик на поле, всем ты нужен и все тебя пинают) и закончил:

- Вроде пока все. Заезд завтра в десять утра, встречаем здесь, у ворот. По любым педагогическим вопросам, ну, вы и сами не новички, но все же - я живу в домике администрации, вон там, вторая дверь слева. В ватсапе мой номер вам скинут. Пишите, звоните, заходите, лучше перебдеть и спросить чем недобдеть и пролететь как фанера над Парижем. Всем ясно?

Негромкий согласный ропот.

- И отлично! Знакомьтесь с лагерем, погуляйте, не забудьте про ужин. Ну, до свидания завтра! Отпускаю души на покаяние.

Фаину окружили девицы, о чем-то беседуя. Павел пошел к доскам объявлений.

Нарисованный простенько, но понятно красным и синим план лагеря. Территория как огромный вытянутый эллипс, не вполне правильный, конечно. Ага, больничка с крестом, аллея, клуб на том ее конце, перед ним она делала петлю и проходила вдоль берега реки, выгибаясь и вливаясь обратно у столовой. Вот овальный синий бассейн, овал побольше - стадион, а вот и маленький синий прямоугольник с красной восьмеркой. Примерно посередине. "Хозблок" 1, 2 и 3. А, еще таскать белье после ужина... не Фаине же. Хорошо еще, обещали привезти. Пашка достал телефон, отступил, как художник перед полотном, и сфотографировал план. Под надписью "Работа кружков" пока ничего не было. Так, распорядок дня, памятки от террористов и пожаров, крайне полезны. Главное, террористам их не показывать.

К админкорпусу прошел дядя Лёва, поправляя шикарную свою шляпу. Павел перехватил его.

- Лев Николаич, можно спросить.

- Давайте, юноша, - беззлобно, но утомленно.

- Я тут под асфальтом заметил шпалы. Как на железной дороге. Тут что-то такое было? Наверно, вы знаете?

Лицо у дяди Лёвы почему-то из утомленного стало почти испуганным.

- Ну была. Детская железная дорога. Раньше когда-то. Еще при Союзе сделали.

- О! Вот это да. А чего ж убрали? Отличная штука.

Снова отводит взгляд.

- Убрали, потому что несчастный случай. Наверху решили и родители настояли.

- Родители настояли? Тут убирать ее не меньше гемора было чем проложить, я думаю.

- Смотря чьи родители. Знаете, я в этом не очень разбираюсь. Вы займитесь своими делами. По работе вопросов нет? Счастливо, а я тороплюсь.

Павел оставил его в покое, не хватать же было за рукав. В недоумении покрутил головой. Целая железная дорога. Офигеть. Это в многих ли лагерях такое диво было? Родители настояли, чертовщина же. Кто их и с с чего послушал? Крушение? Состав переехал отряд октябрят? Понятно, вожатый тему поднимать не хочет, может, другой кто расскажет.

Павел был любопытен и знал свой порок.

И все равно. В каком лагере в Союзе была своя детская железка? Даже в Артеке не было. Взять и угробить. Несчастный случай у них, ага. Мальчик на рельсах гранату нашел.

Надо прояснить этот светлый путь.

4

Обойти и поглядеть все своими глазами, пока есть время и не толкутся везде оручие детские толпы. Чего яснее.

Телефон мяукнул ватсапом. Раньше Павлу казалось забавным поставить такой сигнал. Телефона-талефона, чукча кушать хочет, что за анекдот из забытого детства... не в лагере ли он его услышал? Все как обещали, распорядок дня, номера старшего вожатого, директора, медиков и пожарных, и в тему, мордочка котенка вместо "до свидания". Еще "мяу" - список их с Фаиной восьмого отряда, подростки-сеголетки и "завтра в 10 00 у главных ворот ВСТРЕЧА". И встретили они тьму злых татаровей. Нет, татары были бы поприятней. Десяток мальчишек, десяток девчонок. Ничего пока не говорящие имена и фамилии. Потом они обрастут мясом, голосами, привычками и молодым нахальством.

Он зашагал к стадиону.

На трех флагштоках у стадиона мотались на ветру флаги расцвечивания, белый, голубой и почему-то зеленый. Гаревая дорожка, футбольное поле с полосатыми воротами, даже с сеткой. Рядом крешеные в небесную синь руколазы, качели, карусели и тому подобные опасные для молодых организмов инструменты. Павел подумал про разбитые коленки и головы и вздохнул. Ну, увидим. Будем молиться, обойдется.

Дальше чаша бассейна с бетонными бортиками, сейчас пустая. От водной горки, покрытой побуревшим прозрачным пластиком, дно понижалось. Правда, утонуть тут труднее, чем в обычном, с отвесными стенками... хотя таланты попадаются. Бабушка, пока была жива, рассказавала, мужичок в речке по колено утонул... правда, шибко пьян был.

Будете вести себя хорошо - и воду нальют. Свежепокрашенные бело-синие кабинки раздевалок, открытые снизу, ну да, чтобы не занимались там черт-те чем.

Грязно-белые хозяйственные корпуса, числом три, рядом стоит старый пожарный "Зил" и "Газель" скорой помощи. А у погрузочных ворот среднего красный тракторок Т-16, с кузовом перед высокой кабинкой, вечный безотказный рабочий ишачок. Хоть тут все в ажуре.

Обойдя столовую, он ступил на главную аллею. Мимо корпусов, в стороне остался желтый двухэтажник, вон десятый, девятый... а вон их восьмерка, интересно, Фаина уже там? Он решил дойти до клуба и вернуться, сделав петлю и пройдя вдоль берега. Топать порядочно, аппетит нагуляет зверский.

Беседки, большая площадка с флагштоком. Тут, конечно, будут торжестенно открывать смену и поднимать флаг. Что это в кустах, на невысоком столбе? Ах, старый, заржавленный светосемафор, какие ставили на узкоколейках. Ни стекол, ни ламп вандалята не сохранили, но сделано все было основательно и на века, так что раскурочить сам семафор не удалось. Рельсы когда-то шли по краю, вон снова выглядывают концы шпал. Потом их сняли, шпалы засыпали и заасфальтировали, так что аллея стала шириной впору улице, пара грузовых машин разъедется.

О, вот и самолет. Павел подошел, разглядывая старую птицу. Отлетался, желтоглазый, стой теперь вечным укором. Скучай по небу.

Вблизи машина выглядела пожилой и усталой, бело-синяя окраска выцвела, кое-где покоробилась струпьями, серые крылья и капоты моторов покрывали грязные разводы. Номера еще СССР, серпасто-молоткастый флаг на киле, сколько же тебе лет, бродяга? Сколько тысяч километров оставил под крылом? Колеса на спущенных пневматиках, в нишах основного шасси грязь и ржавчина. Пашка потрогал длинную черную, облезлую до металла лопасть винта с желтой полосой на конце, попробовал повернуть, безрезультатно, конечно. Покрути-ка вручную швецовский мотор под две тысячи лошадей. А ведь поначалу хотели еще мощнее поставить. Славная лошадка. Или, скорее, ее чучело?

Справа у закрытой двери позади крыла стоял решетчатый трап в облезлой желтой краске. Так. Вокруг никого? Вот и хорошо.

Пашка поднялся к овальной двери и нащупал в кармане джинсов свой козырь - крестообразный универсальный улюч, не раз уж в жизни пригодившийся. Ага, стандартный замок на треугольник рядом с углублением ручки. Вот так, поворот... Ключ легко крутнулся и под обшивкой щелкнуло. Пашка оглянулся еще раз, надавил на холодный шероховатый металл. Дверь ушла внутрь.

И испытал разочарование. Кресла в салоне сняли, остался замусоренный пол в тусклом свете прямоугольных окон. Он прошел в нос... тут выжили остовы кресел экипажа, штурвалы с педалями и приборная доска, правда, большая часть "будильников" исчезла. В остекление кабины видно было только кроны сосен. Пашка потрогал белые шарики пары рычажков дросселей в центре, потянул - прикипели намертво.

- Мы сели на вынужденную, прием, прием! - Павел оглядел кабину в последний раз, нет, дети сюда не добрались... и не надо.

Вспомнил анекдот про зверей в самолете и ворону. "А чо, сами летать не умеете?"

- Экипаж прощается с вами, дальше летите так. Без нас.

Выйдя, он тщательно запер самолет, немного расстроенный. Ну, вдруг еще пригодится... жилплощадь.

Клуб наверняка был сверстником самолета, может, и старше. Высокое белое здание с большими верандовыми окнами. Под крышей на стене рисунки, плохо замазанные флаги республик СССР - пятнадцать республик вмещает она... была такая страна, была да сплыла, детишки. На флагштоке торчащем из фронтона одиноко висел российский флаг над лозунгом "Дружба и радость с нами всегда".

Сила в радости, ептыть.

Конечно, клуб был заперт. Аллея делала полукольцо перед ним и вела к берегу, сужаясь. Справа от клуба от нее отходила узкая дорожка, Павел решил поглядеть... но дорожка скоро оборвалась возле большой ржавой цистерны. Ага, по краям из плохо, поспешно набросанного асфальта выглядывали торцами шпалы. Тут, конечно, было депо, в цистерне дизель для тепловозика. Наверняка стояли какие-то навесы, но все давно сгорело в пионерских кострах. Взвейтесь кострами, бочки с бензином.

Он вернулся к клубу и пошел дальше по аллее, замкнуть круг.

С реки тянуло прохладой, в косых лучах сосны казались золотистыми колоннами. Дорожка, а когда-то рельсы, проходила над высоким берегом, на реку выдавалась застланная темными досками видовая площадка с перилами. Перед ней в кустах стоял еще один ржавый мертвый семафор. Какая-то птаха свила гнездо в его верхнем выбитом глазу. Должно быть, тут поезд делал остановку и выпускал галдящих пасажиров полюбоваться. Паша постоял, тоже глядя на реку, вид открывался что надо, на том берегу темнел лес, потом невысокие холмы. Облака золотились уже вечерне, с розовым оттенком, тянулись бесконечным составом, и солнце тонуло в них над горизонтом. Романтично постоять бы тут вдвоем, обнявшись, глядя на закат, накинув свою ветровку на смуглые плечи одной зазнайки. Не замучили ее еще подруги?

Кусты вокруг разрослись особенно буйно, дорожка пересекала неглубокий овражек... Павел подошел и понял, что показалось странным. Асфальтовая лента как бы ныряла в пологую воронку, потом выправлялась и дальше шла как положено, прямо и ровно. Полузасыпанные землей, по сторонам валялись несколько кусков дерева правильной формы. Бывшие шпалы, ну да. Никто их не удосужился подобрать - после чего? "Несчастный случай" какого рода, кто в нем пострадал, чьи родители ополчились на гениальное же изобретение, детскую жэдэ? И ее убили, наплевав на потраченные средства.

На ужин давали кашу. Рисовую, на молоке. Но! Страх Павла перед унылым детским питанием с комочками был развеян и посрамлен. Каша оказалась восхитительна. Нежная, а-ля Заира2, сладкая, но не приторная, каша небесного происхождения, а молоко от облачных коров.

Павел срубал две полные тарелки (порадовав добрейшую румяную раздатчицу в кипенно-белом колпаке) и на ворчание некоторых несознательных девиц громко объявил: от такой каши страшно растут волосы и ресницы, а кожа становится как у младенца. Кожу как у младенца захотели все и больше не жаловались. Какао тоже принесли отличный, без единой пенки, да еще и с булочками. Павел в душе благословил свою удачу и посоветовал Фаине взять две.

- Я поняла. Ты хочешь раскормить меня, чтобы пугать детей? Узнаю твои педагогические методы.

- О певчая пэри, - ответил задетый Павел, - для меня вы будете прекрасны в любой весовой категории, но не хотите, не надо, мне больше достанется. Я попрошу еще с собой, к вечернему чаю. Кстати, приглашение в силе, о луноликая вожатая номер один!

Он выпросил на раздаче пару чашек и чайных ложечек, пару тарелок, и уже просто за обаяние ему выдали пяток булочек в пакете и пачку рафинада. Совершенно безвозмездно, то есть даром.

Но и почаевничать толком не вышло. Фаина села за ноутбук (впрочем, не без сожаления, подметил Павел), а ему в окно засигналил гундосый клаксон - красный трактор привез постельное белье. Проза жизни.

Откуда-то явилась мелкая бело-рыжая собачка неопределимой породы, заскакала вокруг трактора, тявкая. Из кабинки вылез плечистый усатый мужик в брезентовой ветровке, почти лысый.

- Завхоз ваш, электрик по совместительству, Антон Семенович, - но руки не протянул. - А ты шить отсюда!

Собачонка взвизгнула и припустила прочь, Павлу не видно было за высоченным колесом, но показалось, получив меткого и безжалостного пинка.

- Принимайте белье постельное, пионерам вашим, - сказал завхоз, залез в кузов прямо кирзовыми сапогами, и достал кипу белья.

Павел мысленно застонал и протянул руки. На тыльной стороне ладони усатого он отметил перевитый лентой якорек, а еще глаза у завхоза: светлые, словно белесые, как у дохлой рыбы.

Полотенца ручные и ножные, простыни две, наволочка, пододеяльник. Столько ткани на одного ребенка просто разорительно же, подумал он. Разложить все по кроватям было бы недолго, но сначала пришлось разбирать белье по этому вечному набору.

Справившись, он постучал к "вожатому номер один".

- Прошу простить, ваша постель. Лучший египетский хлопок, мэм-сагиб. Детям я все уже разложил, спать на досках не придется.

Фаина, уже в бежевом домашнем халатике, поблагодарила... и вернулась к ноутбуку. Что-то она там старательно копировала и вставляла в свою работу. Кража мудрости из чужих голов, подумаешь.

Он заварил чаю, надкусил бок еще свежей булочки... но только в виде исключения. Тежелый день. Завтра отражать детский десант. Спина к спине у грота, гм.

Чай, сахар и тарелку с парой булочек коллега приняла с благодарностью. Ладно. Не совсем пропащая душа.

- И почему среди великих педагогов-женщин только Мэри Попинс и Эда ле Шан? - спросил Пашка ее спину.

- А фрекен Бок?

- Ох, прости, ее я забыл. А ведь она мой идеал.

- Умело запугивала детей?

- И пекла дивные плюшки. А в книге еще и тефтельки.

- В мультике мне не хватало знаешь чего?

- Любви фрекен Бок и дяди Юлиуса?

- Ты романтичное дитя, Паша. Жуткой мумии по имени Мамочка, связанной Карлсоном из полотенец.

- А. Это я пугаю детей, о да. Без дяди Юлиуса все равно никак. Карлсон дал Мамочке его вставные зубы, я помню.

- Может быть. Ладно, прости, я добью главу сегодня или умру.

- И оставишь меня на съедение еще и своим девчонкам? Черта с два, я не позволю. Из могилы призову. Ладно, доброй ночи.

Последняя мирная, блаженная ночь, ночь перед битвой, подумал Павел, вытягиваясь на свежей простыне. Завтра мы начинаем курс дрессировки и защитно-караульной службы... дети, как вы там не упирайтесь, не кусайтесь, не брыкайтесь, не поможет все равно. Интересно, что думает Фаина сейчас? И о нем тоже.

Впрочем, что ему за дело? Романтичное дитя ты и есть, Пауль. А мумию... мумию можно сделать с мальчишками. Они не откажутся. И подложить старшему вожатому в постель.

Как она сказала это "романтичное дитя", будто старше на полтос. Дама в летах, ах, ах. С улыбкой, и ласковой и насмешливой... и черным глазищами так ууу.

Неужель ты погибаешь в расцвете лет, Павел Иланский?

5

Нет в мире совершенства, нет. Подушка кололась пером, вдобавок кто-то написал на ней синей ручкой "Был молод я и водку пил". Надпись Пашка уже видел на парте в аудитории, но целиком: "...и на цыганском факультете образованье получил". Поискать что ли среди детских подушек получше да поменяться, пока можно?

Разбудила его бодрая побудка из репродуктора на дереве возле корпуса. Вроде бы и неблизко, но пронзительное "ту-туру-ту" отлично проникало сквозь окна, черт бы его драл. Как жаль, что электрогорниста не заткнешь меткой стрелой3 в глотку. Слазить испортить проводку? Так этот белогазый починит. А как этот черт плешивый к нам придет его чинить...

Завтракали омлетом и кофе. Отличным омлетом, нечего кривиться. Пашка едал омлет каких только видов, степеней и вкусов, и лиловый, и с мягкостью подметки, но тут все было на уровне пять звезд. Фаина, правда, больше ковырялась чем ела. В брючном костюмчике цвета морской волны, с заплетенными в косу волосами она странно казалась и старше одеждой, и моложе лицом.

- Не нравится? У тебя аллергия на омлет? Просто впервые о таком слышу, - Пашка отхлебнул кофе, и это правда был кофе, не крепкий, но вкусный и сладкий, не подкрашенные бурым помои, да что у них, святые кулинарные ангелы на кухне, и не ворует никто? - Прямо как на убой кормят! - ляпнул он

- Приговоренные завтракали с аппетитом, - сказала девушка.

- Брось. Не спеши ты нас хоронить. Ты вчера дописала свою главу?

- А... да, да уже половина работы. Скоро, батюшка, отмучаюсь.

- "А сколь нам мучиться? До самой смерти, Марковна!"4 Вторую половину добьешь после смены и все, лети, птичка.

- Думаешь, времени здесь не хватит?

- Думаю, тебе надо выжить и не упасть замертво. Загнанных вожатых пристреливают, знаешь ли. Правда, побереги себя.

- А то тебе достанутся мои девочки... и обгложут твои кости, да, я помню. И что умереть мне не стоит надеяться, ты не дашь, - она улыбалась.

- Ну да, - подтвердил Павел, - реанимирую. Из могилы вырою. Ты мне еще вот как нужна. А может, и на после смены пригодишься.

- Ой, хоть кому-то я нужна (она фыркнула, кокетка) и что это значит? Серьезные отношения? Ты ж еще так молод?

- Курсачи у тебя буду сдувать. Куда серьезнее. Ты ешь, а то дети тебя снесут на радостях, не устоишь.

Из радиоколонок неслись развеселые песенки про лето, солнце и жару. "Тумбала, тумбала, тумбалалайка..." не в такт подпевал Пашка, глядя, как к воротам подползают здоровенные разноцветные автобусы.

Дети приехали. Все, кончилась в колхозе спокойная жизня.

Лев Николаевич, надо отдать должное, носился и руководил, подгонял и раздавал бразды правления, со своей папкой в левой руке. Впрочем, он ее не открывал, знал все и всех наизусть. В правой вожатый держал желтый мегафон на батарейках, очень не лишнее изобретение.

Вначале синий бус выпустил из чрева толпу малышни (вот уже с кем Павел побоялся бы связываться), их кое-как построили и героические девочки увели своих подопечных Одной из вожатых оказлась рыжая "физкультурница", ну вот, и ее квалер в шикарном сером тренировочном костюме подает команды свистком. Голова, однако. Свистка с собой Павел не захватил. Балда.

Белый автобус и "середнячки", с разноцветными рюкзачками, кто-то уже сцепился и надо разнимать, кто-то вопит не очень приличное... самый дикий возраст.

Следующими ворота миновали старшие, парни уже чуть не с усами, со страху показалось Павлу, девицы раскрашены во все цвета, включая синий с розовым, и делают селфи-селфи-селфи. Но особо порочных склонностей в духе Ламброзо на их лицах он не разглядел. Нормальные лица, неглупые, веселые, скорее приятные чем ужасающие.

- Восьмой отряд! - возопил желтый мегафон, - Никаева и Иланский, подойдите сюда!

- Перед смертью не надышишься, - сказал Пашка Фаине на ухо, - аванти, пополо!

Бумаги со списками, в отличие от ключей, дядя Лёва вручил девушке.

- Перекличку и ведите в корпус!

Павел покрутил головой и сказал уже себе: "...вхожу в рабочий режим! Три-два-один... поехали!"

Впрочем, скоро живая машина заработала. Отвечая на дурацкие вопросы "а вы наши вожатые, а лагерь большой, а кормят хорошо" утвердительно он уже осваивался, свой среди чужих.

Как Паша и предсказывал, девицы повисли на Фаине с обожанием, красавица-вожатая сразила их наповал. Гм, мужеский пол тоже, хоть они и держались с большим апломбом. Кто-то из девочек уже (краем уха слышал он) звонил родителям с докладом "ой, тут все офигенно, лагерь классный вожатые классные, Фаиночка просто прелесть, и бассейн будет, и дискотеки" (ну, им только бы повертеть собой и бедными мальчишками - Павел заранее посочувствовал, сколько разбитых сердец, сколько драм, ах, были когда-то и мы рысаками... да где уже, одну и то обаять не умеешь, старый фетюк5)

Фаина - откуда что взялось - хорошо поставленным командирским голосом провела перекличку. Полными именами, без всяких, пардон, слюнявых "валечек, коленек". Все на месте, никто на ходу из автобуса не спрыгнул, а теперь поздно, деточки, стальные ворота закрылись за вами. Теперь мы командуем, мы здесь власть. Каждому свое.

В общем, нашествие варваров прошло и схлынуло благополучно. Под дружеское ржание. И Фаина уже не куксилась, улыбалась девочкам в ответ на улыбки, что-то отвечала пониженным тоном, девичьи секреты начались, да, в общем, девицы ей достались ничего, славные, а что синие и розовые, так израстут - перекрасятся. Это они до окончания школы раз десять успеют.

Из веселящихся, модно одетых мальчишек его глаз выцепил того паренька не сразу.

Светлый, но потемнее Пашки, и с гладкими волосами. В какой-то незавидной клетчатой рубашке. Лицо не очень счастливое. Немного усталое, жесткое, слишком взрослое какое-то. Такие лица Пашка видел у детей на военных фото. И глаза без улыбки и хотя бы нормального ожидания нового. Хотя зашуганным хиляком не назвать, нет. Как его... Сережа... фамилия какая-то на свистящая, на Зэ, Зиклов, Зуклов. На детдомовского похож.

- Зниклов Сергей!

- Я, - ответил Сережка. Куда я денусь с подводной лодки. Красивая строгая вожатая, Фаина, кивнула и пошла выкликать дальше.

Ладно, поживем в лагере. Не колония для малолетних преступников. Да и пацаны вроде ничего, откровенных упырей не видно.

Детдомовским Сережка не был, вожатый ошибся. Но и жизнь его молоком и медом отроду не текла. В лагерь он поехал по соцпутевке. Ну, как социально незащищенное дитя. С такой мамашей как его - ничего удивительного. Пить надо меньше. В детдом, правда, его не сватали, детдом не резиновый, собирать потомство "в меру, миленькие, пьющих" матерей-одиночек, но неприятные воспоминания от разговоров с соцзащитными тетками остались. Тетки, в прочем, зла Сережке не желали, это-то он понимал.

Корпус оказался ничего, светлый и свежеотремонтированный. В комнате кровать он выбрал у окна, бросил на нее рюкзак и пошел обследовать местность. Как и Павел, с этого он начинал новую жизнь, пусть всего на смену.

Как и Павел днем раньше, поглазел на самолет, сфотографировал на свой не шикарный, но приличный мобильник, подарок двоюродной тетки. От матери он такого, конечно, получить не мог. А что если прийти сюда вечером с фонариком, сделать фото как бы ночного аэродрома? Будет не видно, что самолет посреди леса и корпусов, можно потом в школе наврать про заброшенный аэропорт возле лагеря.

О последствиях невинного розыгрыша он в кошмаре не догадался бы.

Кормили в лагере хорошо. Сережка нередко ложился полуголодным, так что от обеденных щедрот даже осоловел. Борщ, мясо с картошкой, компот из этих, сухофруктов. А ведь еще полдник (загибай пальцы), ужин и - внимание - поздний ужин! Пять раз!

"Скоро станем слонятами", сказал кто-то в столовой.

Он уже успел перекинуться парой слов с парнями из своего отряда, так, про машины и девчонок вооображал. В машинах Сережка разбирался, не зря крутился в автосервисе у дома, наверное, надо идти в колледж на автомеханика. И кусок хлеба, и масло на хлеб, и "ни при какой власти не пропадешь", говорила покойница бабушка.

Так что лагерь его... устроил. Отлюдник не отлюдник (опять бабушкино словечко-памятка), но к обществу он иногда тянулся. И вожатые ничего такие, парень на рокера похож, а вожатая прямо модель с сайта мод. Интересно, как это вообще, быть вожатым в таком буйном обществе?

Многопытные педагоги не зря сравнивают себя с вампирами. Молодежь растрачивает энергию, излучает в пространство, и если научиться ее улавливать, заряжаясь, то и в полтинник чувствовать себя и выглядеть можно на тридцать. Это Пашка слышал от преподавателей и мудрость успел оценить. День получился шумный, скомканный. Детишки гулеванили и осваивали новую территорию. Но - ни одной ссоры и скандала. Кажется, им повезло с отрядом. Да и вообще нынешние дети казались Павлу как-то взрослее и терпимее, чем его поколение. К счастью, разумное начальство мероприятий на первый день не ставило, пусть освоятся и притрутся друг к другу.

Они с Фаиной несли в корпус поздний ужин, коробки с глазированными сырками и коробочками яблочного сока. Нормальная закусь, чтобы отойти ко сну. Нес, конечно, Пашка, хотя коллега пыталась возражать. Но тут он остался неумолим.

Вместо каменной усталости оба испытывали прилив сил и нервной энергии.

- Перед сном обязательно надо сделать вспышку, Паш!

- А? Прости, я туплю.

- Ну, как нас учили. Вечерний круг, живой огонь, все садятся на пол и рассказывают о себе хоть что-то.

- И наступает мир и в человецех благоволение... да, еще советовали говорящему брать в руки какой-то предмет чтобы жмякать если охота. Мячик или что-то такое.

- О, я забыыла! Старость не радость!

- Чукча эрудированный, я слышал и продолжение этой пословицы.

- Есть продолжение?

- А то. У многих пословиц есть. Просто даже наши предки забыли, а мы и не знаем. Старость не радость, и помирать неохота, и пришибить некому.

Она захихикала, и Павлу стало тепло на сердце.

- Погоди, найду я тебе черевички, то есть вещицу для вспышки, увидишь.

6

Он не обманул. "Дома" (мысленно человек быстро привыкает звать "домом" любое пристанище) достал из дальнего кармана рюкзака и принес девушке сюрприз. Зеленого мягкого дракончика с хитрыми глазками и белозубой улыбкой до ушей, он как раз умещался в ладонях.

- Ой какая преелесть! Откуда он у тебя?

- Подарил один ребенок. Вожу в путешествия как талисман, он у меня много чего видел. Вот будет тебе друг и помощник. Зовут его Дрёке, по-шведски Дракончик.

- Спасибо. Паш. Ты... в тебе скрыт великий педагог. Дрёке, беру тебя на службу!

На "вспышку" собрались в большом зале. Стульев на всех не хватило бы, по предложению Пашки, Фаина разрешила взять одеяла и подушки, подложить под седалища, только без наволочек. Благо, полы перед их заездом помыли с хлоркой - не запах, но след запаха еще висел в воздухе.

Памятуя граффити на своей подушке (он так и не вспомнил обменять ее, а, теперь хочешь не хочешь, все лучшее детям), Павел подумал, что, пожалуй, пол сейчас может запачкаться от детей, но не наоборот.

За окнами уже сгустились чернильные летние потемки. Молодой народ шушукался и жевал свои сырки. Фаина поставила в центр круга чайную чашку со стоящей в ней розовой свечой, чиркнула спичкой. Живой огонек отбросил тени на голоногую, завернутую в казенные одеяла компанию. Лица стали странно-красивы, впрочем, Фаине косметика теней не требовалась. Она сидела, аккуратно подвернув босые ноги и говорила:

-...и теперь мы будем передавать дург другу одну симпатичную вещь и каждый, кто ее возьмет, назовет свое имя и расскажет что-то о себе. Все что захочет. А что не захочет не скажет.

"Мы так делали в лагере в том году, здорово было" - зашептал девчачий голос.

В изящных фаининых ладонях появился Дрёке. Заулыбался всем. Пашка даже чуточку приревновал его.

- Его зовут Дрёке. По шведски это "Дракончик".

"Миленький какой" - опять та же девица. Повисла пауза.

- Ваш ход, сударыня, - вмешался Павел. - говорите, а потом вместе с Дрёке пойдем по часовой стрелке. Все согласны? - хотя, понятно, никто и так не спорил. Ничего, ему тоже интересно узнать о Фаине побольше.

Она глубоко вздохнула. Погладила дракончика по гребешку на голове.

- Меня зовут Фаина, мне двадцать и я учусь на педагога. Думаю, это очень интересное занятие, вырастить хорошего человека. Ну и вообще мне нравится общаться с людьми и их узнавать. Люблю читать, смотреть старые фильмы про разные страны и приключения, еще люблю собак. Плаваю и занимаюсь танцами, ирландскими. Играю на гитаре, как-нибудь вам покажу.

Кто-то пробормотал неизбежный вопрос.

- Нет, не замужем и детей у меня нет.

Она передала дракончика светленькой улыбчивой девочке рядом.

Сережке рассказыать о себе не хотелось. Что бы он сказал веселым ребятам, вполне благополучным? Как папаша спился и загнулся в мороз пять лет назад, мать еле опознала в морге? Как вещи из дому пропадают, а появляются пустые бутылки? Как славно приходить в квартиру, где опять жрать нечего, а мать храпит на диване и смердит сивухой? Или как в школе цеплялись к старой одежде и дырявой куртке, пока не накостылял кое-кому по ушам, и отстали? Да к чертям собачьим. Он покрутил в руках смешного дракончика, и сказал свое имя, что любит машины и вообще технику. И живет и учится хорошо. А читать любит тоже. Этой почти правды всем вполне хватило. Еще он ощутил взгляд курчавого вожатого, может, тот и не поверил.

После вечернего бдения и чистки зубов (кто-то уже хвастал, что привез два тюбика пасты, мазать девчонок) всех разогнали по палатам.

Идея ночной фотосессии с самолетом не отпускала. Поймают? Так и что же, выгонят к лешему? Скажет, забыл кепку на улице, только сейчас вспомнил.. жалко, уже кто-то свистнул. Печалька, да что делать! (Сережка даже скривился, изображая горе)

Вожатый Павел заглянул к ним напоследок, отшутился на предложение спеть колыбельную, и тоже скрылся. Теперь до утра. И хорошо. Спокойной вам ночи, приятного сна, желаю вам видеть козла и осла.

Он едва не уснул, но удержался, пришлось щипать себе руки, ничего. Когда шепоты и скрипы стихли, поднялся, натянул шорты и рубашку, сунул ноги в кроссовки. В карман телефон и фонарик, старый, но яркий. На кровати постарался изобразить из одеяла, простыни и подушки натюрморт, хоть издали похожий на спящего. Сойдет. ТОрмошить вряд ли будут, устали все за ден, вожатые, бедняги, больше всех.

Открыл оконную створку - дверь на улицу, конечно, вожатые заперли, прикроет окно снаружи, не страшно. Лицо овеяло прохладным ветерком, но уж замерзнуть в июне он не боялся. Комаров бы не напустить.

Сережа высадился с подоконника почти бесшумно, мягко спружинил ногами, с той стороны корпуса светил фонарь - девочонкам не повезло... а может, повезло, если темноты боятся. Но здесь царила почти полная тьма. Хорошо, видел Сережка как кошка, ну не совсем, вроде того. Луна совсем покруглела и висела низко над кронами сосен. Так, самолет там, корпус тут, не заблудится, почти все по прямой. Редкая трава и рыжая мертвая хвоя расступались под резиновыми подошвами.

- Устала вконец, Фея? - спросил Павел, доедая свой сырок. - Как говорили классики, "такую закуску грешно есть помимо водки!"

- Тоже скажешь, фея... да знаешь, - Фаина задумалась, глядя на огонек свечи, - вроде бы и не так чтоб. Как будто второе дыхание заработало.

Они сидели за столом в холле, уложив свое воинство. Свеча горела на столе, и еще тусклая лампочка над входной дверью на веранде. Сюда уличные фонари не добивали. Комары на новоселье так и не явились, и хорошо, и прекрасно.

Дракончик улыбался им, сидя возле свечки.

- Это ты от детей набралась духу, - авторитетно сказал Пашка, - выпила их энергию и теперь как свежая батарейка. Не бойся, им самим хватает за глаза, наш вампиризм для молодых организмов пустяки.

Она улыбалась.

- Даже спать не хочется. Сейчас бы гитару... но разбудим.

- Не, не будем будить. О, как ты смотришь ненадолго прогуляться? Покажу тебе интересное место. Дверь запрем, не разбегутся, дрыхнут без задних ног.

- Как-то на приглашение маньяка похоже, - Фаина сдвинула черные брови.

- Не забывай, ты мне нужна живой и здоровой до конца смены. Да, а кто мне будет давать списывать потом?

- А если не дам?

- Ну, тогда и решим, как тебя покарать. Да, я нам принесу фонарики, у меня есть запасной. Только свети под ноги, не размахивай. Тут рядом совсем.

- Ладно, ненадолго. А обещаешь вести себя прилично? А то мало ли, с вами, мужчинами.

- Чтоб мне провалиться!

- Прямо как в кино, - сказала Фаина, когда они подошли к самолету. - Это и есть твой тайный притон? Если его не закрыли, дети там уже все должны были раскурочить.

Почти круглая луна неплохо освещала раскинутые крылья и сосны вокруг.

- А вот. Ты плохо знаешь мои магические способности.

Он поднялся по трапу и щелкнул замком. Утопил дверь и посветил внутрь. Луч отразился в окнах, девушке показалось, самолет сейчас зафырчит моторами.

- Только никому! Я думаю, натаскаю туда сырков и тушенки и сбегу жить, когда дети совсем достанут. Хочешь присоединяйся. Починим и улетим в Рио-де-Жанейро. Где попугаи и мулаты в белых штанах.

- Спасибо, воздержусь. Еще на границе собьют.

Она поднялась по трапу и заглянула в салон.

- Тут как-то печально, Паш. Никто уже никогда и никуда не полетит.

- А еще тут призраки пилотов. Тех кто не вернулся на землю. Они в полночь садятся в кресла в кабине. Осталось полчаса-час, проверим?

- Я же не дети, я твоих призраков не боюсь.

Но она поежилась под курточкой. Гнетущее все же впечатление оставлял мертвый летательный аппарат. Павлу вон интересно, авиамоделист несчастный.

Снаружи мигнул огонек. Кто-то подсвечивал бок самолета, и вряд ли призрак.

- Паш, там кто-то есть.

Ну нет, "я боюсь" не дождется. Не на такую напал.

Ей стало чуточку жаль, будто им помешали во время романтического свидания. Глупости. Коллеги есть коллеги. Как бы он тебя не назвал. Верно, Фея?

- Потуши-ка свет. Погоди, - он острожно придержал ее локоть, помогая спуститься в темноте. - Точно, мигает. Постой тут, я погляжу. Сигнальщик-шпион. Не спугнуть бы.

Кто-то ниже его ростом шарахнулся в кусты и унесся быстрей, чем заяц от орла. Вот чертушка. Пашке показалось, эту одежду и голову он уже видел... сегодня. Да где его найдешь.

- Пора домой, баиньки, - сказал он, вернувшись, - теперь ты знаешь страшную тайну последнего убежища воздушного пирата. Погоди, только дверь запру.

7

Сережка не стал дожидаться, пока черный силуэт схватит его. Кто б там не бродил, маньяк или старший вожатый. Незачем им знакомиться здесь и сейчас.

Он втопил газ и понесся прочь, не особенно разбирая дорогу.

И остановился только запыхавшись, от колотья в боку. Не очень понимая, где сейчас. Так, фамильная шишка направления... вообще-то достаточно выйти на главную аллею, а там он уж найдет...

Ему послышался совсем неуместный звук.

Словно далекий, страшно далекий гудок тепловоза. Наверное, слышно за километры, от железной...

Огонек среди деревьев не походил на холодный свет уличного фонаря. Да и на свет из окна тоже. Живой огонь, как тот, с каким они сидели недавно. Костер.

Костер? Тут? Не территории как его, детского учереждения?

Ну вам и выдадут, если найдут. Если только это не вожатые. А и вожатым выдадут, пожарники.

А чего, запросто.

Устроили тайное служение во имя Сатаны, надели черные плащи, ждут у костра, пока увидит и придет глупый ребенок. Кто придет, того принесут в жертву на алтаре. Старший вожатый и принесет, он же магистр черной магии и жрец этого, Вельзевула.

Сережка почти представил Льва Николаевича в черной хламиде, усы встопорщены, глаза сверкают, на груди перевернутая звезда на золотой цепочке. Поднимает кинжал над его, сережкиным, распятым на холодном жертвенном камне телом.

- Умри, невинное дитя! Во славу дьявола!

А Фаина держит вместо дракончика золотую чашу под детскую кровь.

Но он не успел толком себя напугать, потому что вышел к костру.

Никаких вожатых-сатанистов там не стояло. И камней-алтарей не лежало. Костерок развели возле старой боевой машины, невесть когда и зачем поставленной среди сосен. Нет, не танк, похоже на самоходную пушку на гусеницах. Ее почти и не было видно.

Возле костра на бревнышках сидели самые обычные ребята. Одетые небогато, почти как Сережка, даже попроще. Двое пацанов, совсем светлый, невысокий, в черной рубашке и штанах, и черноволосый, повыше и покрепче, в деревенски затрапезной одежде, кирзовых сапогах и брезентовой куртке, великоватой не по росту. Они о чем-то тихо переговаривались.

И девочка.

В нарядном голубом платье ниже колен, блондинка. В босоножках. Длинные шикарные волосы. Лицо тонкое, чистое, правильное. Темные брови вразлет. Возрастом примерно как он сам, может, чуть старше. На ее левом запястье блестела серебристая браслетка часов. И смотрит на огонь не отрываясь, как зачарованная принцесса.

Сергея смутило такое сравнение, но лучше не подумалось.

Именно девочка подняла на него мирные глаза, и тихо сказала:

- Привет. Тебя как зовут?

Праздновать труса после этого, да еще перед девчонкой, было бы уж совсем идиотизмом.

- Сережка. Случайно вот заметил.

- Случайно так случайно, - девочка улыбнулась. Ни клыков, ни рогов у нее Сережа не увидел. - Меня Лиза зовут. Вот он Аркаша, - она указала на белобрысого, тот подмигнул, - а он Федот.

"Да не тот", мысленно продолжил Сережка, ох уж эта мода на старинные имена у иных родителей. Интересно, он хоть "Федота-стрельца" читал?

- Можно присесть посидеть? - ляпнул Сережа, потом только подумал, нарвется еще на издевку.

- Садись, коль в ногах правды нет, - сказал белобрысый Аркаша. Но беззлобно.

Бревно показалось вполне удобным, от костра шло ровное приятное тепло. Интересно, они из лагеря или местные? "Местные", Сережа слышал, в разных лагерях попадались всякие. Могли костер устроить, а то и лагерь подпалить.

Поглядел на Лизу и немного устыдился.

- Что за машина? - мотнул он головой в сторону темной махины, из нее торчал пушечный ствол с дульным тормозом, про него уж Сережка знал.

- Су-семьдесят шесть. Самоходка. После войны поставили. На память. - Пояснил чернявый Федот. - Их еще "Голожопый фердинанд" наши звали.

- Федот, а Федот, вымою рот... - сказала Лиза.

- А чего? Исторический факт. Я еще когда... - он замолчал.

- Я сфотографирую? - в общем-то, разрешения спрашивать было глупо, не их же собственность, но почему-то Сереже захотелось обратиться к девочке. Чтобы она что-то еще сказала именно ему.

- Конечно, - кивнула девочка. - Ты не смущайся. Это у тебя что за аппарат такой? - она указала на Сережкин телефон в серебристом резиновом чехле-бампере, не раз выручавшем.

- Обычный смартфон, Хонор. Гигабайт памяти, игры тянет нормально.

Время на экране - 11:37. До полуночи всего ничего.

Он включил автонастройки и сделал несколько снимков. Совсем случайно на них кроме самоходки попала и Лиза, освещенная костром так, что волосы светились золотым ореолом.

- На, посмотри, пожалуйста.

Он протянул ей мобильник.

Девочка не взяла.

- Спасибо. Вещь дорогая. я думаю. Лучше покажи сам. Из своих рук.

Она подвинулась на бревне.

- Нам можно глянуть? - спросил Аркаша.

- Ясно можно, - Сережа сел, стараясь не дотронуться до Лизиного плеча, они подошли и стали за его спиной.

- Вот, тут все стандартно, камера, почта, сообщения. Вот читалка и плеер, у меня там много всякого скачано.

Он включил музыку, заиграл "Сплин": "и лампа не горит, и врут календари!"

- А хорошая музыка, очень со смыслом, - сказала Лиза, склонив голову, так что волосы прикрыли лицо, - я бы хотела на концерте послушать.

- Это "Сплин". Они к нам приезжали года два назад, - Сережка считал себя немножко меломаном, но сказал правду, - жаль, я не попал. Билеты дорогие.

Лиза сидела рядом, но так, чтобы между ними оставалось пространство. Ему показалось, от нее пахнет прохладной свежестью, чем-то вроде мяты. Ну, девчонки, куда без духов, понятно.

- Чего только не придумают человеки, сила, - сказал Аркаша. - Все в одном. И размером-то с портсигар.

- Тут десяток фильмов. Ролики всякие с ютуба. А это игры... ну, у меня немного. Про пиратов, про автогонки...

- Про войну есть? - спросил Федот из-за левого плеча.

- Здесь нет, но я могу потом скачать.

- Скачать?

- Ну, из сети.

Кто-то, наверняка Аркаша, подавился смешком, хотя чего тут смешного.

- Слушайте, давайте я ваши номера сохраню! - Сережа открыл телефонную книгу, ткнул в новый контакт, - я вам потом пришлю фото отсюда. Да, у меня еще фото с самолета есть, будто с аэродрома делал. Ну, похоже сильно. Видели старый самолет стоит?

- Видели, - Лиза вздохнула и выпрямилась. - Прости, у нас нету... таких как у тебя телефонов.

- Совсем нету? Даже старого, хоть кнопочного?

- Совсем нету. Не разрешают.

- Вы будто из секты какой-то. Прости, - Сережка не хотел их обидеть.

- Нет, я понимаю. Знаешь, нам пора уже.

- За костер не бойся, - сказал Аркаша, - пожара не будет. Тут его давно жгут, каждый год. Все уже голо. Сам погаснет.

Сережка хотел подать ему руку, но все трое как-то быстро поднялись и только кивнули ему на прощанье.

- Погодите, а вы еще придете?

Лиза пристально глянула в его глаза. От ее взгляда у Сережки что-то дрогнуло в груди.

- Завтра в это время. Придем. Я только не знаю, а тебе стоит с нами сидеть.

- А чего бы нет? Я ж не заразный какой. Я тоже приду.

- Вольному воля, - сказал Аркаша, глянул на друзей, Сереже показалось, они говорят без слов, мысленно, - хочешь приходи, лес общий, никто не гонит. Вон туда, - он ткнул пальцем, - иди и выйдешь на главную дорожку, а там не заблудишься.

- Спасибо. Пока.

- Не за что. Покеда.

Сережа вернулся без приключений, не встретив больше никого. Главная аллея, стена корпуса с большой восьмеркой. Ловко забрался в окно, не расцарапав живот о жестяной наружный подоконник, поеживаясь от прохладного сквозняка. Все спали. Вот и хорошо. Баю-бай. Не спалил никто.

Зубы он не почистил, вот. Непорядок. А и леший с ними. А, телефон. На часах мерцало... он не поверил - 11:48. Он десять минут прогулял? Нет, не может быть. Настройки сбились? Никогда не подводил, а тут. Эх, техника. Ладно, завтра поглядим, разбудить и так разбудят. Зарядник еще вечером воткнул в розетку в ногах кровати, тут ему повезло. Девчонки-соседки вон выпросили через вожатых удлинитель на пять розеток, надо и пацанам такой. Подключил телефон, экран мигнул, задвигалась полоска в контуре батарейки. Все, до завтра. Будет день и будет пища, говорила бабушка.

Он уснул минуты за три.

8

Хлопот с десятком охламонов всегда достаточно, и про ночное приключение Павел забыл довольно скоро. Тем более, его завербовали на новую работу. Долг зовет. Форс-мажор. Непреодолимая сила в виде ладно бы старшего вожатого, да не отсохнут его усы, так еще и Фаины.

Это она подошла к нему перед завтраком у столовой. С дядей Лёвой в качестве артиллерийской поддержки. На площадке уже собралось молодое поколение, но внутрь пока не пускали.

- Паша, тут к тебе дело есть!

- Научить их кричалке моего детства "если повар не накормит, мы и повара съедим!"? - мрачно сказал Пашка. - Знаешь, не хочу подавать им кровожадных мыслей, и так вон зубами щелкают.

- Нет, поваров жалко, - сказала Фаина улыбаясь. За эту улыбку Павел и сам зажарил бы для нее самого толстого повара. Да что с ним. Совсем на старости лет головушкой заскорбел.

- Лев Николаевич тут сокрушается, ищет кружководов. Есть физрук, есть художник. Ты ведь занимался авиамоделями? Прости, я ему сказала. Болтунья, да?

- Да ничего, теперь-то. А тебя он не запряг?

- Буду вести игру на гитаре. Серьезно, что ты смеешься?

- Влип сам, помоги влипнуть товарищу!

А, вот и легок на помине. О коте речь, а и котяра навстречь.

Старший вожатый подошел к ним, на сей раз в клетчатой желто-черной ковбойской рубахе с джинсами, но в своем верном сомбреро. Шлепанцы, правда, выбивались из ковбойского образа. Без сапог со шпорами и револьвера незачот, решил ехидный Пашка.

- Утро доброе, - сказал Павел, - и я даже догадываюсь, насчет чего вы интересуетесь. Фаина раскололась. Насчет кружка?

- Точно! Нет, насильно мы никого не тащим, не военкомат ведь, но работа как раз для вас. У нас в прошлом сезоне как раз был авиамоделист, жаль, выпустился уже. Вся его мастерская возле главной площадки в целости и сохранности, я проверял. Инструмент, материалы, там есть. Ключ вам хоть сейчас отдам. И ставка будет даже побольше, чем вам заплатят за вожатство! Нормальное совместительство.

Эта фраза Павлу понравилась, чего скрывать.

- А всякие бумажки-планы работы-отчеты-отписки и тэ пэ? Терпеть их не могу.

- Дорогой мой, - вожатый сделал недоуменное лицо, даже усы встопорщились, - да вы только соглашайтесь, не будет никаких бумажек с планами, подпишете договор и ведомость на матчасть - и все! Клянусь! Если что, все без вас оформим. Занятия трижды в неделю, по два часа, не каторга. И если даже эээ... что утащат, спишем без вопросов. Главное, чтоб дети были заняты делом. А мы вам потом еще и благодарность напишем с характеристикой для факультета? А?

Сирен Николаевич, право слово. Фаина еще и улыбалась рядом, глядя не его соблазнение. Ведьма.

- А кто в наше время вылезет из телефонов пускать самолетики?

- Вот тут вы не правы, - вожатый сощурился и снова стал дядей Лёвой, - нормально все, поверьте. Телефоны тоже надоедают, а реальная реальность и новое дело интереснее.

Падение свершилось. Павел обещал зайти после торжественной линейки и открытия смены.

- Все ты виновата, - сказал он Фаине, - будешь меня за это со своими мелкими янычарами гитаре обучать. Даром.

- И обучу, напугал, - хмыкнула она, - вон медведей на велосипеде учат кататься.

- Респект за сравнение.

- Пожалуйста. Кстати, медведи обаятельные. В детстве у меня был любимый плюшевый мишка.

- Это пока ты шатуна в тайге не встретила. Вот у меня был меховой заяц. Почему-то голубого цвета. Потому я вырос таким аморальным чудищем.

Двери столовой наконец открылись, голодающая толпа повалила завтракать.

Повара что бойцы невидимого фронта, которых никто не замечает, но чуть пересолят или недожарят, сожрать их готовы все. Страшная речевка подтвердит.

Павел всегда и везде старался наладить с рукой кормящей хорошие отношения. Те паче не так и много нужно, чтобы молодому и обаятельному оставлять о себе благие впечатления. И получить лучшего мяса в супе и добавки там, где ее вроде бы и не будет. О, это благодарная наука.

Пока молодые организмы насыщались, он уже доел отличный бигос и отнес тарелки в окно сдачи.

- Оченно у вас все вкусно готовят, молодцы, и детям страшно нравится, - отвесил он комплимент знакомой уже дородной пожилой поварихе в белейшем халате и колпаке.

- Уж стараемси, - она заулыбалась. - У нас так-то лагерь уже сколь лет лучший в городе, и продукт самый сортовой, не сумневайтесь. Я тут же не первой десяток лет работаю.

Павела остановила внезапная мысль.

- Слушайте, вроде у вас раньше целая железная дорога была, для детей. Только потом убрали. А почему?

Никак он не ожидал, что лицо у тетушки станет растерянно-сокрушенным.

- Дак ведь... беда была.

Он сделал дико заинтересованное лицо и сработало.

Повариха утерла набежавшую слезу.

- Давно уж. Год я и не помню. Ездил этот поезд, дети ажно висли на нем, всем нравилося. А в самом конце смены чего-то там взорвалося, как раз остатний раз ехали. Говорили, снаряд какой после войны под рельсой остался, тут ведь воевали не дай Бог. Ну и поезд с рельс долой, двоих мальчишек и девочку убило. Там сразу органы приехали, всем подписки чтоб не болтали. Ой, горюшко страшное. Звините, делов у меня.

Она засморкалась и ушла. Павел остался переваривать узнанное.

Открытие смены прошло без осложнений. Бодро, весело, даже с сюрпризами. Сережка не соскучился, не успел.

Под солянку из бойкой музыки всех выстроили на площадке, не так уж далеко от самолета. Ряды получились не больно ровными, по ним носилась болтовня и стлалось шушуканье, но в общем сошло. Директорша и еще кто-то из начальства сказали в микрофон "только несколько слов" про дружбу и чтобы, типа, относились к младшим товарищески. Ой, да кому надо эту мелюзгу доставать. От них кроме глупостей и рёва и так ничего доброго.

"Усатый нянь", прозвище уже родилось и пошло в народ, старший вожатый поздравил всех, попросил слушиться вожатых "по мере сил" и, между прочим, сказал про будущие развлечения. Бассейн будет, и спартакиада, и день большой ярмарки, а кружки начнут работать с завтрашнего дня. Авиамодельный (Сережка насторожил уши) ведет их вожатый Павел Ильич, гитару Фаина Касимовна, еще рисование (ну, это для девчонок, решил Сережа), туризм (можно посмотреть, может, костер разжигать с одной спички научишься) и какая-то ерунда вроде макраме, лепки из теста и танцев, что ли. И еще - перед завтраком прямо у столовой общая зарядка. Музыкальная. Строй явственно забубнил недобро. Тут они подловили народ грамотно, куда ты денешься, жрать-то охота. Придешь с вожатыми, попадешь на зарядку, а уклонистов и в столовую не пустят.

Потом подняли флаг, дядя Лёва и директорша поднимали. Объявили смену открытой, лето начавшимся. А без этой ерунды, конечно, снег бы пошел... ладно, церемонии Сережку всегда утомляли, но раз без них взрослым вроде бы людям никак.

Он с пацанами сбегал посмотреть стадион, бассейн (сойдет, есть где погоняться), покрутился на синих тренажерах и попытался штурмовать рукоход - только руки натер. Ну это успеется, времени будет вагон с тележкой.

Хотелось найти ту самоходку и место костра. Но туда Сережа пошел один. О ночных приключениях рассказывать никому не хотелось, мало ли в чьи уши попадет.

Пожалуй, он и прошел бы мимо, не знай что ищет. Самоходка сливалась с кустарником, защитного цвета, да еще в тени большой старой сосны.

Вот тут они и сидели. Он обошел машину, заглянул сзади внутрь, где открытая сверху рубка понижалась - забраться можно было, но ничего там интересного не осталось, ржа и грязь, и пауки заплели все противной сивой паутиной. Сережка представил ее прикосновения к голым руками и ногам... и не полез. И кострище на месте, и бревнышки. Странное место. Вроде бы солнечный день, скорее даже жаркий, а тут прохладно и как-то недобро сумрачно.

Он присел на бревно, поворошил носком кроссовка уголья, земля вокруг и правда лысая и твердая, гореть нечему.

Достал телефон и открыл галерею снимков. Лицо Лизы вспоминалось отчетливо и ясно, словно скальпелем вырезанное в памяти.

А, вот.

Ночной режим сработал автоматически, и фото получились вполне различимые. не очень резкие только.

Вот костер. Вот бандура с пушкой. Кусты вокруг. Вот бревна, на них падают оранжевые отсветы.

А людей нет.

Нету ни девочки в голубом платье, ни белобрысого Аркашки, ни солидного Федота. Хотя точно помнил, после Лизиных щелкнул фото со всей троицей.

В животе у Сережки завязался неприятный ледяной узел. Он оглянулся, показалось, кто-то смотрит из-под самоходки. Захотелось слинять поскорее, но бежать и привлекать чье-то внимание было еще хуже.

Чувствуя, как пересохло во рту, он прокрутил пальцем все снимки. Костер, кусты, бревна, чертов танк. Никого. Ни на одном.

Вампиры? Все ж таки вампиры?

В голове запиликала дурацкая скрипочка "вампиров не бывает, что за бред, бред, бред, бредятина!"

Он медленно поднялся, хотелось нестись сломя голову, но нет, спокойно, СПОКОЙНО повернулся к танку спиной и не спеша, ровным шагом, пошел к главной аллее. Он не побежит как перепуганная курица.

Шаги, правда, сами сделались раза в полтора больше обычных.

В мистику Сережка как-то не слишком верил. Нет, его когда-то крестили, по настоянию другой, с отцовой стороны, бабушки. Он пару раз с нею ходил в церковь, стоял там, переминаясь, разглядывая горящие свечки и нюхая странный дым из золотой бомбочки у попа на цепочке, слушая непонятное чтение. Но в общем относился к мистике со здравомыслием первобытности: есть ТАМ что-то (кто-то?), ладно, страшновато, но интересно, только вы оттуда мне не мешайте. Кто бы вы там не сидели. Крылатые, рогатые или зеленые в чешуе.

И вообще надо быть ненормальным, после такого открытия пойти в ночь к костру вампиров.

Лиза вон, красивая, конечно, спору нет. Держалась так. Прямо графиня, дочь Дракулы. Платьице такое стильное. Небось сотню лет, да что сотню, лет триста в нем бродит по окрестностям, пьет кровь из встречных-поперечных. А те двое? Кучер и этот, дворецкий? Ну, какое там. Федот если и тянул то на пастуха, а не графского кучера. А из Аркашки кто? Сережка никогда не видал дворецких, кроме как в кино, но тут даже он усомнился. Такого только в колонии малолетних бандюков держать дворецким.

Он вспоминал вампирские фильмы и книжки, ну, понятно, чеснок, колья осиновые... чеснока в столовой вряд ли дадут, если и есть, соврать будто простыл? К доктору пошлют. Вдобавок он даже не знал, растет ли в лагере осина и как она вообще толком выглядит. И даже номального ножа обстругать колышки нет, так, дрянь складная.

А вот крест был. На шее он его не носил, но с вещами зачем-то положил. Маленький, вроде бы серебряный, крестильный, на красной нитке. Из стиха в какой-то статье ему запали в память слова "он тебя не съест, твой крестильный крест". Может, это вообще была молитва. Молитв Сережка не помнил вовсе, что-то там "Отче наш" и "еси небеси", не более. Крест да, надо надеть.

Ну он же не скорбный головою? Самому идти к тем, кого фотокамера не видит. Правда? Зеркало бы им показать. Да уж, и серебром потыкать. Небось сразу кинутся, как поймут, что он их раскусил. Вкусятся. Сегодня утром на территории лагеря "Космонавт" найден труп несовершеннолетнего подростка. Сергей Зниклов, четырнадцати лет, не судим, вредных привычек не имел, хорошо учился. Уважал старших. В трупе ни капли крови и две раны на шее.

Сережка представил себя, бледного, с двумя кровяными отметками на горле, лежащего на столе в морге. Почему-то в синих семейных трусах, каких он и не носил никогда. Там плохо пахнет и везде полки с трупами. К нему подходит ленивый алкогольный санитар в зеленом халате... с кривым ножом... и тут

"Я открываю глаза и хватаю его за горло. Мужик хрипит от страха, роняет нож, а я... ну, вкусываюсь и выпиваю у него кровь. Потом сбегаю и начинаю охотиться за одноклассниками. А самых здоровых и вредных вроде Лешки Симакова тащу на кладбище в склеп Лизы. В подарок, как кот таскает мышей. За бессмертие. Ну и ее безумную любовь, вампирши в кино очень даже не промах в этом смысле".

Да, ведь будет бессмертие. И вечная юность. За чужую кровь, конечно. Некоторых, между прочим, и не жалко ради такой жизни. То есть не жизни, а как... Послежизни.

Ну и бред лезет в голову.

Конечно, он наденет крест и больше никогда-никогда не выйдет из корпуса ночной порой. Пока отсюда не уедет. Никогда не узнает, кто они были такие. И Лизу никогда не увидит. И стать бессмертным вампиром ему не грозит. Все просто. Сиди тихо, не буди лихо. А санитар из морга пусть живет, пока сам не сопьется.

9

Стрешно было до усрачки. Честно, думал Сережка, в кино герои как-то запросто прутся на кладбища, лезут в склепы там... саркофаги ломают. Как в старом фильме про Дракулу, там девицу он высосал. Рыжую такую. Ван Хельсинг ей потом забил кол в грудь. Молотом. Она там на детей, кажется, охотилась. Сережа, признаться, закрывал глаза на той сцене в склепе.

Он сжал в кармане джинсов нож-складник. Хоть какое-то оружие. Крестик на месте? На месте, под футболкой. Нагрелся уже.

Стало теплее чем вчера, со стороны столовой посвистывала-поскрипывала неведомая птаха. Сережка в этот раз подготовил "куклу" к себе в постель получше, пригодилась сумка с одеждой.

Плутать не пришлось, фамильная шишка направления не подвела. Ну и память на местность. Сережка не очень понимал, как другие могут заблудиться там, где однажды прошли.

Костер он увидел уже подходя к полянке.

"Ну?! Зассал?!"

В животе сидела холодная лягушка. Иногда сучила лапами, и начинало поташнивать.

Они сидели как и раньше, и почти на тех же местах.

Девочка в голубом платье, вполоборота. Сумрачный Федот, на сей раз без штормовки, в зеленой рубашке, перешитой, похоже, из гимнастерки, прочее и сапоги, впрочем, те же. Аркашка расселся на земле у самого огня, привалился спиной к бревну.

Сколько смелости потребовалось Сергею, сделать последние три шага, он и сам не сказал бы.

Он стоял и смотрел, как золотятся волосы девочки в отсветах огня. И девочка она вообще?

- Привет, Сережа, - сказала она и улыбнулась (заманивает). - Мы думали, не придешь.

- Пришел вот. Я... - он осекся и заставил себя подойти ближе. - Кто вы такие?

Кто-то зарычал справа, страшным низким голосом.

Кто?

Кинется?

- Аркашка! - воскликнула девочка, - бесстыдник! Здоровый лоб, а ума ни на копейку!

Аркашка подавился хохотом и замахал длиннопалой немытой рукой:

- Ну прости, Сергунь. Лиз, ну ты видала? Видала? Как он еще в штаны не навалил! Или навалил все же, признавайся?! Мы не скажем. А давайте его съедим, а? Я любли свежее мяаасо! Сладкую человечину!

- Дурак! - сказала Лиза.

- Дурень, - сказал Федот.

- Да иди ты, - сказал Сережка. И страх куда-то спрятался.

- Как догадался? - спросил Федот безо всяких подначек. - Да не бойся, мы тебя в пекло не утащим, больно нужен.

- На фото вас не было, - ответил Сергей, - ну и... одежда странноватая, мобильников нет, а они у всех сейчас. Но главное фото. А...

- В зеркалах тоже, - сказала Лиза печально. - Да не упыри мы. Мы уже сколько лет ничего не едим. Просто... попали вот.

- Как курята в ощип, - добавил Аркашка.

- Вы... настоящие? Ну, в смысле...- Сережа, как ни странно, ощущал теперь горькую жалость, но не страх.

- А черт нас знает, настоящие мы иль нет - Федот пошевелил в костре кривой веткой, пламя фыркнуло. - Мы ведь тут застряли, ни туда ни сюда.

Лиза поднялась с бревна и протянула Сережке изящную белую руку с серебряными часиками.

- Страшно? Я понимаю, страшно.

Сережка сделал еще шаг и... коснулся ее вытянутых пальчиков.

Холод, вот каким было ощущение. Ледяной холод. Но пальцы были реальными и дрогнули в его горячей ладони. Она убрала руку.

- А вы откуда? Из рая или... не совсем?

Фыркнул Аркаша:

- Ты как моя бабка столетняя. Лет сто уже как померла, небось. Рай, ад, Боженька покарат... ой, поповство дремучее. Не видели мы ни рая ни ада, ясно? Как тут оказались после... ну, потом. Так и катаемся. Иногда вот выходим в разных... местах. Здесь мы летом, как луна прибывает. В полнолуние самая долгая остановка, потом все, до другого лета. Наш паровоз, едрит его, вперед лети...

- Мы с поезда, - сказала Лиза, - Тут когда-то поезд ну, погиб. Вот теперь и ездит. С нами.

- Троими?

- Ой, какое. Нас там много. Кто не успел вырасти. Хватает в общем.

- А тебя между прочим Никитос, в поезде погиб, в последней поездке не помнит. - Сказал Аркашка, словно продолжая давний спор.

- Дураки вы с твоим Никитосом, - Лиза отмахнулась, тоже привычно. Заглянула Сереже в лицо. Такая красивая и такая печальная. Заколдованная принцесса?

Мертвая царевна.

- Смотри, если боишься, мы ведь тебя не держим. И хватать да утаскивать на тот свет не будем. Обещаем.

- А зряаа... - Аркашка.

- Нам тут всего ничего погулять пару ночей. Хоть вспомнить.

- Грустно вам? - неожиданно даже для себя спросил Сережка.

- Грустно. - кивнула покойница. - Хоть вой иногда. Вот хоть тебя встретили. Убежишь?

- Останусь пока. Слушай, а что у вас со временем? Я вчера вернулся - десять минут прошло. А ведь с вами был точно не меньше полчаса.

Она покрутила часики на руке.

- Со временем теперь все странно. Куда хочет туда идет.

Сережка даже улыбнулся. Холодный ком внутри таял все быстрее.

- А... одежда там, обувь?

- Какая была ну.. при жизни. - Сказал Федот, - для нас никакой разницы. Только не снашивается и не пачкается. Правда, как сапог каши просил, так и просит, - он хмыкнул. - Могли бы те, сверху, хоть новые выдать, я прямо не знаю.

Вопросы у Сережи размножались как амебы какие.

- Вы... этих, сверху, видели?

- Кое-кого, - ответил Аркаша, водя ладонь низко над огнем. Не похоже, чтобы ему было горячо. - Видал? Ничего не страшно уже. Я и порезаться пытался. Тупо кожу не берет. Мы как каменные.

- Кого же видели?

- Анделов небесных... в поезде есть Проводник (он так и произнес, с большой буквы), он встречает и решает, кто что и как. Есть которые ненадолго садятся. А иногда как мы, попадают. Никто не знает почему. Так что новости узнаем.

- А как ты... нуу...

- Как помер? Расскажу, не жалко.

10

"Долой, долой монахов, долой, долой попов! Залезем мы на небо разгоним всех богов!"

Ох и злилась Аркашкина бабка, и прочие старухи с нею, слыша это в пасхальную ночь. Милосердные нашлись, чуть вихры не выдергала Аркашке, когда дозналась, что он в той толпе был. Узнала бы, кто горланил громче всех, вообще пришибла ухватом.

И правда, религия - яд, береги ребят. А то от такой ейной веры лысым в тринадцать лет станешь.

Как Аркаша пионерские песни стал петь, "взвейтесь кострами", так хоть святых бабкиных расписных с божницы выноси. Аркашка и вынес бы, или в печке спалил, раз костра нет, но тут уже батя крепко его ущемил. Мол, сам как хошь, а бабушку не обижать. Тоже, член комбеда, с беляками воевал, а туда же. Уу, ведьма старая.

В диспутах с нею отец тоже на стороне Аркаши не участвовал. И на пересказ статьи про поддельные мощи из соломы и ваты только похмыкал. Соглашатель натурально. Была бы мать жива. Хотя мать Аркаша помнил плохо. Может, еще и с бабкой его насекомили бы. Вот к пионерам бы попасть. Они вроде летом в лесу неподалеку пионерский лагерь устроят. Ходили такие неопознанные слухи.

Креста-то Аркаша давно не носил. Благо, скидывать рубаху перед бабкой не приходилось, грех. У бабок все грех. Есть грех, пить грех, целоваться не на пасху уух какой грех, радио слушать в избе-читальне, а уж газеты и журналы читать... прямо в адище ухнешь. Грамоте Аркашка разумел, не зря в школу три зимы ходил. И "Безбожника" с "Безбожник у станка" разглядывал, картинки там были и стихи ого какие ярые, бабке бы прочесть, кабы не лопнула.

Отрыжка царизма, вот ты кто, бабка. Клюка старого мира. А мы наш, новый построим. Без бабок. И без попов со всякими папами римскими. Читал Аркаша, чего эти папы творили, мамы римские небось поседели от таких сыночков. Джордану Бруну сожгли, сволочи, бошки бритые. Инквизиций устроили, чтоб всех кто против попов тут же хвать и сжечь. Живых людей. Крестовые походы благословили. Ну не гады? Хуже махновцев эти папы, тех хоть к стенке переставили, а эти жируют на трудовом римском пролетарьяте, жрут рябчиков и ананасы, небось, вкуснятина, и своих подлых кардиналов засылают по миру воду мутить.

Хорошо хоть у нас попов с шеи согнали. Опиум для народа на свалку истории выкинули.

В читальне пробовал Аркаша взять книжку француза Таксиля, "Забавная библия", но не потянул. Какие-то элохимы, патриархи... ну их в баню и веником по сусалам. Заглянул подальше, там хоть про потоп ничего так, всех перетопил Боженька. Добрый. Вот лучше бы просто людей оставил, а старух к себе на небо утащил, хай он там в одном исподнем мерзнут.

Но сегодня с бабкой Аркаша не заедался, сегодня день был особый, не до старой карги. И хорошо что хворая и не пойдет никуда. Даже поесть недосуг, молока из крынки глотнул, да краюшку серую навернул и побег.

Церковь в селе стояла старая, деревянная, почти черная от времени, с шатровой крышей и колокольней. Вот на нее-то комсомольцы, комса безбожная, и нацелились. Аркаша прибежал как раз вовремя.

Невеликое число комсомольцев с бухтами веревок уже стояли у паперти, задравши чубатые головы, курили махру и переговаривались. Прочий народ робко ошивался поблизости, старухи крестились, бабы перешептывались. Но, однако, никто вмешаться не осмелился, на животе у пришедшего с гражданской рябого Митяя Жилина красовалась потертая рыжая кобура с наганом, и стрелять Митяй умеет, все знали достоверно, сколько раз на спор подброшенную пустую четвертинку разносил.

Поп Евлампий показался из дощатых церковных дверей, погладил упитанное чрево пол лиловой рясой, поднял лохматую пегую голову в бархатной камилавке к иконе Николая Угодника над дверью, перекрестился. Глянул на комсу недобрым черным глазом и ушел обратно. "Во-во, паразит трудового народа", проводил его кто-то, - "жалиться потом будет!".

День стоял ясный и теплый, май спешил к концу, облачка на голубом, да ветерок ласкал вихры.

Кто-то там, на колокольне, уже занимался небогоугодным делом.

Рраз - сверху полетели, разворачиваясь, две серые веревки. Комсомольцы-добровольцы подхватили их, Митяй не спеша расстегнул кобуру, достал потертый наган, поднял ствол вверх, грозя небесам.

- Как выпалю, навались, анчихристы!

Аркаша следил, как дрыгнулся крючковатый курок.

Бах!

Люди молча, серьезно натянули веревки и дернули, потом еще. Выламывая перила, с колокольни сорвался и полетел к земле черный конический предмет чуть не с аркашин рост. Непричастный народ охнул.

Буммм!

Колокол глубоко врубился в вытоптанную землю у паперти. Остался косо торчать, словно грозил приоткрытой пастью.

- Готово, орало! - сказал кто-то из безбожников.

- Погоди, еще не все, - ответил Митяй, убирая пока наган. - Сейчас на крышу полезет.

И правда, с колокольни выглядывал кто-то в картузе, замахал рукой. Купол был крутенек и тяжелый комсомолец в сапогах лезть туда опасался. До земли было все же не меньше десяти саженей.

Вот тут Аркашу точно толкнуло в спину. Он подскочил к Митяю:

- Дядь Митяй, айда я залезу, я легкий и цепкой!

И сквозанул в церковную дверь.

Деревянные лестницы в темном жерле колокольни он одолел махом. Приоткрыл люк на звонницу.

- Дяденьки, давайте я полезу, я ловкой, обвяжусь и заберуся!

Двое комсомольцев переглянулись, один почесал загривок.

- А чаво, малец сладит. Сладишь ведь?

Аркаша подхватил конец веревки, мигом завязал на поясе. Скинул опорки с босых ног, пошевелил пальцами.

- Чичас, крест обвяжу и вернусь, а вы снизу дернете. Ух! Подержи веревку-то!

Тот взялся и кивнул, давай, мол.

На куполе ветерок превратился в ветрище. Черные от времени тесовые дощечки под ногами покряхтывали и играли. Надо было следить, чтоб веревка за их края не зацепилась, проклятая. Аркаша глянул вниз... ооой, люди с муравьев, крыши как коробки папиросные. Вся деревня как на ладони, до самых выселок. Вон там и его дом, конек торчит, только плохо видать. Вокруг поглядел, далеко видно, леса темнеют, луга зелеными платочками, воон крыши соседней деревни, Ямкино, и колоколенка ихняя, покосившаяся, пониже этой. И с тобой сладим. Однако же, взялся так делай. Аркаша мысли не допускал уйти теперь и прослыть трусом по гроб жизни.

Шатровый купол уходил вверх и вверх, и там, на высоте нескольких Аркашек, стоял деревянный восьмиконечный крест. Темный, из брусьев толщиной вершков десять. Да немаленький, хватило бы взрослого распять, не то что пацана.

"Трус, бояка серая собака!" - сказал себе шепотом Аркаша. Ветер хлестнул в лицо, растрепал волосы, полез за ворот цепкой лапой. Он показался очень холодным.

Хватась за тесины, крошащиеся под руками, Аркаша полез наверх. Хорошо еще, он легкий, а наклон немаленького купола все же позволял подниматься. Веревка послушно тащилась следом, иногда туго подергивая, когда цеплялась за торцы плашек.

Ноги и руки подрагивали, когда он добрался до основания креста. Тут плашки сходились и были врезаны под углом в брус, чтобы дождь скатывался. Держаться кроме как за крест было не за что.

Эх-ма...

Он обхватил брус и поднялся. Покачнулся. Так, держась одной рукой развязать веревку, обвязать брус покрепче да и спускаться. Ветер рванул сильнее, он лез в глаза и уши, гудел низко и жутко. Отрывал от креста и тянул вниз. Уууу... Аркаша уже и рук не чуял, так озяб.

Снизу люди видели маленькую черную фигурку, маячащую у подножия креста, точно мелкий бес. Теперь крестились не одни старухи, но и мужики с бабами.

- Хто там фулюганить? - спрашивала беззубая старая в сером платке.

- Бают, Арканя семихинский полез. Ой, кощунник, ой, грех каков! Побьеть его Господь, ох, побьеть!

Веревка выскальзывала, вилась словно уж в руке, Аркаша все же развзязал узел и натянул проклятую... зачепилась! Вот только что теперь и зачепилась, чертова гнидь!

Он потянул сильнее, дернул. И ощутил, как крест под руками словно бы ворохнулся.

Под босыми ногами затрещало, по куполу вниз полетели подгнившие кровельные тесины. Веревка вывернулась из руки, когда Аркаша схватился за качнувшийся крест обеими. Треск, хруст. Гнилая маковка раздалась. И здоровенный крест раньше времени повалился на мальчишку.

Падая спиной, Аркаша отпустил брус, но крест смахнул его, как букашку. В голове все закрутилось, Аркаша как по скату зимней горки полетел по скользкому дереву, размахивая руками и все стараясь уцепиться, остановить полет. Вцепился, не соображая - но в перекладину креста, на миг повисшего с ним на краю купола.

- Осподи! - выдохнул люд внизу.

Крест с черной фигуркой сорвался и полетел к земле.

Ударил так, что гром пошел.

Кто-то протяжно выматерился.

Из-под черного креста торчала белобрысая голова и раскинутые руки. По голой утоптанной земле расползалась багровая лужа.

- Убиилооо! - взвизгнул бабий голос.

И тогда завопили все.

- И полетел я навроде павшего андела на землю. Не помню как летел, скрутило. А потом соображаю, я вроде как еще живой. Только стою поодаль, меня не видит никто. Ну, набежали. Все орут, пока Митяй не выпалил в воздух, не унялись.

Сережа затряс головой, увлекся.

- И что дальше?

- А нешто. Потом унесли, домовину сладили. Поп отпевать отказался. От же паразитина. Богохульник, мол. Отец совсем черный стал. Бабка ноет, Бог прибил, да погубил. Язва. Тогда комсомолия сама меня отпела и похоронила. Митяй речь сказал, молодая жизня отдана за светлый новый мир без попов и ихнего опиума. Я еще стою у могилки слева, слушаю, аж до мурашек. Из нагана пальнули три раза. Потом навроде купола поставили, только со звездой. Написали "погиб за коммунизм".

Аркаша нахмурился, вспоминая.

- Ни анделов, ни чертей. Я сперва тоже подумал. А нет. Никто за мной не пришел. И матери покойницы не повидал. Бродил потом по деревне, в окна заглядывал. В леса ходил, по всей округе. Еще таких видал. Один висельник, сам удавился. Поганый дядька, я от него удрал. Бродит и бормочет, башка перекошена, язык наружу. Я давай ноги.

- Долго бродил?

- Пока на поезд не попал. Это уж не так и давно. В поезде веселее. Ездиешь везде. И люди еще. Без людей скушно.

- Ты хоть при всем народе, - сказал Федот, доставая из костра уголек и подбрасывая на ладони, как камушек. - И проводили честь честью, как героя. А я вообче дуролом. Корову искал. Маньку пегую. Самая подлая корова в стаде была, упрет куда в ебе... (он глянул в сторону Лизы) и свищи ее.

Это года два после войны как. Тут немцы, где теперь лагерь, стояли, а уходили, много всякой пакости оставили. Я, походу, так и попал. Даже недалеко, вон в той стороне. Там за самоходкой сейчас еще пушка-полковушка стоит. И еще шагах в трехста подале береза кривая, как дручок. Молоньей ее разбило. Она там одна такая.

Я. главное, иду, пугай6 на плече, вижу чего-то синенькое под березой. Вроде банка, консервы, чи что. Сдуру шагнул туда. Прямо перед глазами как выпрыгнет из земли, как лягушка, и вспышка. И все. Даже взрыва не услыхал. Меня так и не нашли потом. По частям раскидало. Такой видок, знаешь. Косточки, небось, и доднесь валяются.

Уголек на его ладони еще лучился рыжим купальским цветком-огоньком, безобидно и дико.

11

Павел снова встретил завхоза с красного трактора у столовой, выходя после полдника. Молодежь уже разбежалась по своим загадочным делам. Скоро надо и ему идти в павильончик авиамоделистов. И это радовало. Хоть Паша и ворчал иногда, но возиться с пацанвой (были и две девочки, в нынешнее время вещь естественная) над планерами и воздушными змеями было отдохновением для души. Дела шли успешно, каждый ученик уже построил по паре простеньких свободнолетаек и ждал продолжения банкета.

Он споткнулся на крыльце, чуть не налетел на широкую спину в синей футболке. И едва не ляпнул "белоглазый". Не нравился Павлу дядя, ну не нравился. Еще и собачонку пнул.

- Извините, задумался (как его, а, как Макаренко, и тоже усатый) Антон Семеныч. Вас там реечек и перкаля или что-то типа в хозяйстве не завалялось? Нам в кружке пригодится.

- А, вы ж эти, авиамдельщики? - суровый на вид мужик улыбнулся и сразу подобрел лицом. - Поищем, чего уж. Вы подойдите завтра после завтрака, я буду на складе. Спросите там. Модельки дело хорошее. Авиация тем более. Вы ведь самолет наш видели уже?

(Павел едва не сказал "И даже туда лазил", ни к чему)

- Да, смотрел. Ил-четырнадцатый, ветеран гражданской авиации. Хорошая была машина. Думаю пацанов к ней сводить, рассказать. История наша все же.

- Дело доброе, - Антон Семеныч закивал лысеющей головой, - Я ведь тоже историей интересовался. И ездил с археологами покопать на места боев, тут недалеко воевали, очень даже. Мы тогда чего только не нашли. И даже железный крест и каски немецкие. Я рассказать потом могу, ребятки послушают. Молодец вы, я скажу.

Они расстались самым доброжелательным образом. А зря Павел так... ну не любит собак человек, пес ему судья. Не всякий завхоз так навстречу пойдет, отнюдь. Так-то народ прижимистый.

Время опять выкинуло шутку. Сережа вернулся прошлой ночью в корпус минут через семь после ухода, проверял. И в чужой телейфон тихонько заглядывал, все верно, семь минут прошло. Бредятина, конечно. Но ему же лучше. Теперь уже без страха он вышел к кострищу, поглядел на тусклую зеленую самоходку. Ну, Федот. Скоро уж идти в клуб авиамоделей. Паша обещал показать как сделать самолет-истребитель, контурный, на резиновом моторе.

Он оглянулся - никого. И зашагал мимо самоходки в глубину леса. Проходя, пощупал металл гусеницы - холодный, хоть и солнечное пятно освещает.

Дальше и правда совсем уже в кустах стояла на спущенных больших колесах тупоносая пушечка, в защитной облезлой краске. Он начал отсчитывать шаги, выглядывая кривую березу, тут белые с черным стволы попадались все чаще, сосны отступали. Где-то прочистила горло кукушка. Сережа чуть не спросил, сколько жить осталось... но остановил себя. Шутить как-то не хотелось, а всерьез такое спрашивать дурость же. Двести семьдесят два, двести семь... Тем более там, где...

Да вон она. Скрюченное старое дерево с заломанной как-то книзу верхушкой. И других таких нет. Береза понизу, по веткам зеленела, только вершинка оставалась черной и мертвой.

У комля зияла небольшая ямка. Он обошел березу, пригнувшись, приглядываясь к земле рядом, к редкой травке. Кажется?

Поковырял носком кроссовка (а если там еще мина? и сработает? придурок ты, Сережка) - под ногой что-то твердое. Он опустился на колени, хорошо, был в старых джинсах, достал свой дешевый складник и разрыл холмик глубже. Лезвие с треском подрубало корешки травы.

Забитыми землей глазницами на него смотрел небольшой человеческий череп. Сережа долго сидел, не в силах отвести взгляд. Потом забросал находку. Достал из кармана найденного у столовой красного пластмассового солдатика, плоского, еще советских времен, и вдавил в землю подставкой. В траве никто не увидит.

Сережка нарочно задержался в дощатом павильончике моделистов. Тут так-то ему нравилось, по стенам чертежи и картинки с самолетами, нарисованные народом поспособнее или распечатанные из сетей. Пахло деревом, красками и акриловым лаком.

Павел сворачивал ватман с вырезанными причудливыми кусками, сегодня кроили обшивку резиномоторкам. Авиамодельной резины не было, но жгут нашелся в аптечке и он тихонько одолжил кусок у медицины. Сойдет, как порвут, новый нарежет.

- Дяд... Павел, можно у вас спросить по истории?

- Само собой.

- А бывают такие мины, что из-под земли подлетают и взрываются?

- Хмм... Ах да, у немцев в войну были. Шпринг-мины, прыгающие. Там пружина стояла, подбрасывала мину перед взрывом. Неизвлекаемая.

- То есть если и увидел, разминировать никак?

- Никак. Только собой. Чего тебя на дикие вопросы потянуло? Ты минное поле что ли нашел?

- Нее, я так, в сети встретил пару фраз.

- Не болтайся по убойным сайтам, юный террорист. - Павел с трудом сдержал желание щелкнуть его в макушку. Сережка парень из тех, на кого можно положиться. Попросишь - сделает, пока не сделает, дурью маяться не будет. Молчаливый только, точно жизнь не балует.

Вечером, уже по традиции, после "очень позднего ужина" и "вспышки" (Павел честно участвовал тоже), Фаина играла на гитаре. Почти не повторялась, разве что самые любимые. От цыганщины ("очи черные, очи страстные" ей-то особенно шло), через Битлов и до "Смоук он зе воте" или "Металлики". Цоя знали все, и подпевали все, истинно народный артист, и сподобился бессмертия.

Девчонки просили романтик-баллады, и Фаина выдала им, к пашиному восхищению, "Миднайт шадоу" и "Вайлд роузез". Он не выдержал и попросил у певицы разрешения перевести содержание, благо помнил наизусть. Девицы ужасались с наслаждением, им сейчас роковые страсти слаще шоколада.

Сережка сидел плечом к плечу со всеми, подпевал к месту. И хорошее, тающее тепло чувствовал в груди. Вот только у него была тайна, и тайна скреблась иногда меж ребрами. Хотела выбраться. Интересно, многие приняли бы его за психического? Сколько бы поверило?

Они с Павлом представления не имели, что проживают последний уютный и мирный вечер.

Сережку чуть не раскрыли свои. Когда он уже стоял у окна, с подушки поднялась чья-то лохматая голова и сонный голос пробубнил "Чо тако-э?"

К счастью, голова упала обратно и через пару минут оттуда донеслось посвистывание. Дрыхни, волчий хвост. Окно прикрылось привычно-беззвучно, сквознячок через щель никого не побеспокоит. Вперед! Он зашагал споро и упруго, на секунды сам удивляясь, ведь шел к тем, от кого все нормальные люди убежали бы без оглядки. Похоже, он-то уже ненормальный.

Не столько к тем. Сколько к одной. Сережка никак не мог забыть ее ледяные пальчики в своей ладони. Наверное, если бы она тогда попросила попить его крови, он бы не отказал. Дико несправедливо это все, вот что. Подлость.

Котер снова горел, словно никто его не гасил.

Но на этот раз Лиза сидела на бревне одна. У Сережки стукнуло сердце и как-то сжалось в груди.

Она улыбнулась, добро, без насмешки, но он ощутил в улыбке тайную горечь. И сказал:

- Привет. Одна сидишь?

- Привет. Да, эти два растелепы с Никиткой пошли на самолет посмотреть. Хоть бы не встретили кого. Напугают еще.

Сережа вспомнил свой побег от самолета.

- Да ничего. Разве что вожатый увидит и захочет поймать.

- Вряд ли их можно поймать, - сказала девочка. Расстегнула браслетик часов и протянула Сереже.

- Возьми. На память.

Он протянул ладонь, почувствовал ледяной металл, звенья браслета, сжал... часы испарились из руки. И снова заблестели на ее тонком белом запястье.

- Так и знала. Видишь? Поди поймай нас. Не то что при жизни. Завтра последняя ночь. Потом все. Не увидимся. Ты уедешь и забудешь. (Он дернул плечом) Со временем забудешь. Через год или два. Я вот не забуду, мы не умеем. Нет, не обижайся, все нормально.

- Ничего нормального, - сказал Сережа, сжимая кулак, - ни черта не нормально. Скажи, могу я чем-то помочь? Что с тобой-то случилось?

- Чем помочь? Пойти в привидения вместо меня что ли? Что случилось...

Она отвернулась и поглядела на огонь. Ресницы длинные, темные. В карих глазах золотой теплый блеск. Ну почему она? За что?

В кронах сосен вздохнул ночной ветер.

- Что случилось... да, так надо. Скажу. Меня поймали, Сережа. В ночь прощального костра. "Королевская ночь". Я оттуда шла. Вся на эмоциях, подружки, прощание. Вон в той стороне, почти на берегу, - подняла руку.

Она продолжала с трудом.

- Не заметила, как он подкрался. Накинулся сзади. Зажал рот. Я не могла укусить. Потом... потом сдавил шею, не крикнуть. Здоровый.

Сережку начала бить мерзкая дрожь, хотел попросить ее замолчать, и не стал.

- Дальше я плохо помню. Все что он делал. Было очень больно. Когда меня перевернул ну, на земле. У него не было лица. Что-то надето на голове, чулок, наверное. Терся... (ее передернуло) терся, и колол меня. Я думаю, у него были усы. Страшно, и противно не меньше.

Сережку замутило. Она сказала после паузы, положив ладонь на хрупкое горло:

- Потом он меня задушил. Знаешь, боль, провал, все гаснет и чернота. А потом я пришла в себя. И стояла рядом, сначал не поняла ничего. Какой-то зверь треплет куклу в моем платье. Глупо, да?

Сережка не смог ответить.

- Мертвые же не могут падать в обморок, нет? Мне кажется, я упала. Когда он начал отгрызать мне пальцы на руке... прямо через свой чулок. Оказывется, нас тоже может тошнить. Или это память тела, не знаю. Потом я немного оттаяла, но он пропал и унес... не меня, меня там уже не было.

- Я понимаю, - непослушными губами сказал Сережа.

- Сереж, милый. Я никому не говорила. И не стала бы тебе. Особенно тебе.

Она вздохнула, тоже память тела, подумал Сережка стеклянно.

- Думаю, он еще жив. И продолжает. Я потом, через несколько лет, видела в поезде одну девочку. Вот как я, держалась за шею. И на меня немного похожа. Но она скоро вышла и не вернулась, я не успела познакомиться. Сереж... если хочешь помочь, помоги поймать его, ладно?

- Обещаю, - шепотом сказал Сережа. - Лиза, обещаю. Прости.

- За что? Ты прости что напугала. Знаешь, мне стало легче.

Где-то очень далеко разнесся отзвук. Гудок.

Сережа оглянулся.

- Ты тоже услышал? - радостно сказала мертвая. - Видишь, что-то в тебе есть... такое. Я видела. Проводишь меня на поезд? Только сам не садись.

- А было?

- Что?

- Чтобы садились живые?

- Я не знаю. При мне никогда, - она покачала золотистой головой, - да и кто такой ненормальный?

"Я", хотел сказать Сережка. Но просто поднялся.

- Идем, со мной не бойся.

- Это со мной не бойся, - передразнила Лиза, - да чего нас, девушка, бояться? Знаешь старый анекдот?

Она повеселела, словно сбросила с плеч тяжесть, начала рассказывать смешную историю про свою кошку Шушуню, как та охотилась за веником. Замолчала, потом тихо сказала:

- А ведь она уже умерла. И что с мамой и папой не знаю.

В груди у Сергея резануло.

Главная аллея. Никого. И фонарей здесь не видно почему-то. В кустах Сережка увидел красный огонек. Светофор, какие ставят на железной дороге, только вроде бы поменьше. Чистенький, как вороненый, он светил из-под жестяного козырька верхним алым огнем. Откуда тут светофор, Сережка такого...

Звук. Отдаленный, чуть слышимый гул и постукивание. У их ног заблестели параллельные линии. Сережа уже не видел, как проявляют фотографии, не застал, но читал об этом. Вот так на месте тающего асфальта проявились блистающие рельсы и темные шпалы. Рельсы куда уже, чем привык видеть Сережка.

- Хороший был поезд, веселый, все любили, - сказала Лиза, вглядываясь в темноту впереди, где кусты туннелем окружали путь. Луна в небе сияла почти круглой, не хватало малого кусочка. Полнолуние уже завтра?

Сначала показалсь огни, призрачно-белые. Верхний прожектор и буферные фонари по бокам внизу. Тени дробились и складывались, и вот сгустились. Все медленнее движется к ним плоская морда тепловоза с высокой конической крышей, чем-то похожая на саркофаг. Темно-вишневая с золотистой полосой. Стекла кабины темны и за ними ничего не различить.

Тепловоз выдохнул тормозами и стал перед красным семафором. От него не пахло маслом или дизелем. Не урчали и не пощелкивали внутренние механизмы. От локомотива поезда мертвых детей исходило низкое гудение на пороге слуха, веяло лютым холодом и мрачной силой.

- Мне пора. Прости. Костер все, времени у нас все меньше, только здесь на минуту сможем завтра увидеться... приходи сюда, - Она вдруг зажмурилась и прошептала "вернуться, потом хоть ад хоть..." и вдруг поцеловала его в щеку. Точно лед приложила. В мертвенном свете фонаря ее волосы блеснули золотом. Отошла подальше, не глядя на него. Легко поднялась на подножку вишневого, низко сидящего вагона. Трое появились из кустов, Сережа узнал белобрысую шевелюру Аркашки. Забрались в вагон, что-то тихо обсуждая. Самолет, наверное. И он подумал, ведь Аркаша таких никогда не видел, и никогда на таком не полетит.

Семафор погасил алый сигнал и зажег зеленый. Низкий короткий гудок - Сережа подумал, никто, кроме тех кто видит поезд, его не слышит, иначе тут такое бы началось... а может, поезд в каком-то своем, отдельном от нормального мира времени.

Тепловоз неслышно тронулся и потянул мимо Сережки вагоны, раз, два, три... Вишневые с золотой полосой. С темными окнами. Ему показалось, оттуда смотрят бледные лица, прижавшись к стеклам. И тоже прощаются. Мигнул алый огонек на хвосте состава. Поезд пропадал на глазах, вот остался последний вагон, растаял. У ног в свете луны пропали рельсы и шпалы, а на их месте рос и уплотнялся слой асфальта. Погас зеленый сигнал. Сережа подошел ближе. Семафор на глазах менялся, словно за секунды проходил десяток лет. Пропали длинные защитные козырьки, краска пошла облезать и из-под нее полезла неистребимая ржавчина, все гуще. Выпали и исчезли линзы, не долетев до земли. Теперь покрытый ржой остов семафора был пуст и мертв, как какая-нибудь древняя мумия.

Сказка кончилась, подумал Сережа. Для меня. Не для них. Сказка вечных странствий.

12

Чертов футбол.

Чертов командный спорт.

Чертовы англичане, что идиотский ногомяч выдумали, нет бы полезным делом заняться. Парочку королей казнить например с этим их, Карлом невезучим. Вон Генрих восьмой стриг головы своим королевам зашибись, он бы всех этих футболистов живо по плахам разложил. Чертовы лагерные начальники и эти педагогини, "ну Паашенька. мы без тебя никаак, нас ранесут в пух и прах!" Матч вожатых, а что одни девицы, так еще веселее.

Прах побери вас всех. Не разнесли. Благодаря ему. А за то теперь страдай.

Павел злился и накручивал себя. Бедро-то болело. Правда, его все жалели и утешали, благодарили. Фаина тихонько спросила "очень худо?" Все равно, втянули парнишечку, как куренка в ощип... ему стало смешно. Скамьи вокруг стадиона уже опустели, музыка отзвучала, их, победителей, расхвалили, дети им похлопали и ножками потопали. А он все сидел и дулся.

Ничего не скажешь, группа поддержки дурня не валяла, кто-то на, так сказать, трибунах даже лист ватмана приволок "Вперед, космонавты 8 отряда!" Уж не Фаина ли придумала. С нее станется. Ууу. активистка. Сама на поле не вышла, за зрителями следить, мол, надо. Иди команду чирлидерш организуй. Было бы интересно взглянуть. Но молодцы, пожалуй.

Мяч он не пустил. В последнюю минуту игры. Ну, физкультурник Даня, дуболом, ну, пробил по воротам, агрессор. Три извилины и те от наушников. Так тебе и надо, объясняйся потом со своей расстроенной рыжей. Счет остался два-один в пользу пашкиных "Космачей" (название-то его выдумка, по Стругацким), "Лунатики" пролетели. Фигвам, а не ничья. Но бедром он приложился знатно.

Пашка, кривясь, поднялся с крашеной в тот же навязчивый голубой колер скамьи за футбольными воротами, и пошагал, надо было зайти в свой "аэроклуб", забрать кое-что. А далеко пилить. На хромой ноге, на березовой клюке. Скрипи нога, скрипи липовая. Скырлы-скырлы. Теперь ты понимашь, каково было тому медведю из сказки. И почему он так хотел сожрать своих мерзких старых вивисекторов.

Он знал, понемногу нога разойдется, но синячина будет болеть еще долго. И сходить. А завтра бассейн вроде как будут наливать, погода позволяет. Хорош он будет перед... (Фаиной, интересно, какой у нее купальник? И как она в нем собой?) детьми. С лиловым украшением на полноги.

Того пацана, Сережку, он увидал у самолета издали. Стоял в тени крыла и разглядывал сдутые и изжеванные пневматики шасси. Поднял глаза и поздоровался. Приличный парень, не то что некоторые. Янычары с мобильниками.

- Я видел, как вы там. Здорово вышло. В последние секунды.

Как ни глупо, но Павел ощутил себя польщенным.

- Да уж, из кожи вывернулся, - сказал он с невольной улыбкой торжества. - Интересуешься?

- Вы бы нам экскурсию провели, а? Вы так интересно рассказываете про все (льстец, вещуньина с похвал вскружилась голова). Жалко внутрь не попасть.

- Эх ма, - сказал Павел, - ты тайны хранить умеешь?

Тот как-то странно глянул, спохватился, кивнул.

- Никому пока. А то начальство меня взгреет. Есть у меня золотой ключик туда попасть. правда, ничего такого уж интересного не осталось. Никого не видно? Пошли. Может, потом вас всех тихонько свожу, летчики.

И подумал, какое-то маньяческое кино сцена напоминает.

Замок щелкнул как и прежде. Павел толкнул дверь в борту и она ушла в глубину, тоже как раньше. Нога запротестовала, перешагивая высокий порог. Как его, комингс. Или комингсы во флоте только?

Внутри Сережка срезу пошел в кабину, долго разглядывал штурвалы, немногие оставшиеся приборы, хотел даже сесть в левое, командирское кресло - да там вместо подушки сквозная дыра с торчащими железками.

- Ну вот, - сказал Павел, привалившись к холодной переборке и перенеся вес на здоровую конечность. - это Ил-четырнадцать, машина старая и славная, наверное, миллионы рейсов, и вся арктическая авиация у нас без него просто бы пропала. Летали в Антарктиду, на станцию Мирный и в массу других мест. Надежный и прочный был аппарат, теперь таких не делают. Все стало одноразовое.

- Как машины теперь? У соседа так почти новый "Форд" посыпался, так он говорил. Все, типа, из гов...

- Да ничего, договаривай.

- Дя... Павел, а вы в мистику верите?

Спрашивал он серьезно, чего там. Будто в душевных сомнениях. Черная простыня тебя напугала, чадо? Бегут-бегут по стенке зеленые глаза. Они девочку задушат, да-да-да. Глаза. Без рук. ЧЕМ задушат?

Надо же, вспомнил.

- Верю, чего уж. Сам кое-что видал. Но призраков летчиков тут не встретил (в визит с Фаиной, а ведь она немножко испугалась, так ей и надо).

- Нет, я не про то. А вы знаете, тут когда-то была железная дорога. Ну, лагерная, типа для детей.

Укололо Павла чувствительно. Этот-то откуда? Хотя он просто семафоры ржавые, наверное, видел. Юный детектив.

- Была. Давно уже. Но я не больше твоего знаю. Ясно что потом убрали.

- Почему? Такая штуковина отличная.

-Что-то у них там случилось не то. Нет, ни про какие отрезанные руки-ноги я не слышал. (А что слышал? Взрыв чер-те с чего это веселее?) А то напридумываете себе, накрутите, знаю я вас. (А Фаина вон его осуждала за запугивание детей, клевета)

- Знаете, если вы серьезно готовы выслушать. Мне надо вам рассказать. именно вам, вы поймете. И в ненормальные не запишете.

Он как-то очень взросло вздохнул и понурился, присев на корточки и привалившись к вогнутому борту под прямоугольным окном.

- Не запишу я тебя в ненормальные, это только врачи могут, да и то не всякие, - сказал Павел с неприятным чувством. Он не хотел слушать этого очень серьезного неглупого пацана, никак не похожего на двинутого. Не хотел и все.

-Вы общем, вы не ругайтесь Но в первую ночь я после отбоя вылез в окно. Погулять. Сюда, к самолету хотелось сбегать посмотреть. Как оно, при луне. Ну и потом меня кто-то спугнул.

(Таак, дело о бродячем мелком призраке раскрыто, подумал Павел. Но не признаваться же, мол, они тут вопреки инструкциям гуляли с вожатой номер один?)

Но когда Сережка продолжал рассказ, романтику из головы Павла вымело само собой. И нет, он не шутил. Было бы легче, если бы наглый шкет захохотал и в глаза ему заявил; "ну чего, купились? А я все наврал!"

Он не врал. Вот хоть тресни, так сыграть серьезный рассказ надо быть гением игры по Станиславскому.

Таки шизофрения, как и было сказано?

Сережа дошел до истории девочки, Лизы. Павлу стало совсем нехорошо. Откуда он знал про погибших в поезде? Повариха сказала? Да с чего бы стала откровенничать с чужим пацаном. Какой-то Никитос... два мальчишки и девочка?

Только маньяка им для счастья не хватало. Подробности про чулок на голове вовсе на страшную выдумку не походили. О да, Павел читал иные книги, вроде гениального Антоняна. И отгрызенные пальцы ему не показались дурным бредом, Чикатило вспомнить, сковороду ему в аду поглубже.

- Ты знаешь, - скзал Павел правду, потому что ничего кроме правды в голову не приходило, а молчать было нельзя. - Я пока просто в ауте, тебя слушая. Даже не знаю что и думать. Но на ненормального ты не похож, в любом случае.

Тот облегченно выпрямился:

- Спасибо... Павел. А... а давайте сходим ночью. С вами. Вы сами все увидите. Если... если у меня бред. Ну отведете к врачу завтра. Мне тогда терять нечего, может, еще и вылечат.

Да что с ним будешь делать, со скаженным? Павел сам совсем не был уверен в его галлюцинациях. Только согласиться и сопроводить. Ну не бросится же он под выдуманный поезд, право слово.

Если поезд выдуманный.

И усатый маньяк-убийца тоже.

Хорошо бы как, а.

13

Дядя Лёва, усатый нянь, судил злосчастный матч. Верно судил, годно. Не подсуживал. Зайти к нему, поболтать.. тем более, помнил Павел, он сам приглашал вожатых в любое время. Да, поболтать. Хорошее слово. Легкое.

Хоть и не совсем всерьез Павел принял рассказ мальчишки, но напрягся, когда стучал в дверь с бумажной табличкой "Старший вожатый дядя Лёва" и с подрисованными усами. Ну, юмористы, наверняка дети и рисовали.

Решительно ничего в светлой, с бежевыми стенами комнате подозрительного не нашлось. Казенная кровать, аккуратно застеленная казенным суровым одеялом, разве что без угрюмой надписи НОГИ. Стол с раскрытым ноутбуком, какие-то документа, стул, шкаф и тумбочка. Ну еще футляр для баяна в углу, вожатый не врал насчет музыки.

Вожатый в шортах и футболке с эмблемой Супермена пил чай с земляничным печеньем, его на полдники раздавали регулярно. Он походил на потрепанного жизнью хиппи, или на актера из фильма... как его, Бэйла, он еще Бэтмена играл, а, "Далласский клуб покупателей".

Из роскоши в комнате стояли два складных брезентовых кресла, на одно ему указал хозяин, сам уютно сидевший во втором у стола. Паша намеренно скривился, неуклюже садясь, и на вопрос поднятыми бровями ответил честно что да, еще болит, проклятая. Всплыла в голове фраза из какого-то что ли, мультика, "я инвалид, ножка болит, солнце скроется, муравейник закроется, как же я тогда жить буду?"

Положение раненого в битве у врат героя имеет свои плюсы. Его и выгонять неудобно.

Так что Павел принял предложенную чашку и принялся болтать о том, о сем. Правда что завтра нальют бассейн? (если будем вести себя хорошо, о да, правда, только воде надо прогреться хоть сутки), где и как научился уважаемый Лев Николаевич судить футбольные матчи, будет ли выступать на концерте перед прощальным костром, и как вообще в лагере с музыкой... да, Фаина молодец, Пашка и то выучил у нее несколько аккордов, а уж как ее девочки обожают...

(...и снова вспомнил убитую девочку из Сережкиного рассказа - нет, здесь на ярком солнце, с приятным умным собеседником все казалось гнусным сном... уж не приснился ли сон с продолжениями паршивцу?)

Так выходит, альма матер у нас одна? Ну конечно, милейший препод по истории педагогики все тот же Кононов, стал совсем седенький и чудаковатый... темы нашлись, уж языком трепать Пашка умел недурно.

Кольца на пальце у вожатого Пашка не заметил, в разводе? Или возвышенно пожертвовал жизнь детям? Не спрашивать же с бухты-барахты. Маньяк-педагог, Сливко этот чертов, читал, как же, а прикрытие лучше не придумать. Да ведь и сам Павел будущий педагог, а? Осенью-весной работает школьным психологом, опять же, подозрительно. Или нет. Бред.

...а давно ли дядя Лёва в "Космонавте"?

Ах, со студенческих времен, передает эстафету, так скажем, несет факел, просвещая молодых, подпаливая им хвосты.

А попробуем-ка мы сходить лошадью. Как бы между прочим.

- Мальчишки тут видели шпалы и старые светофоры, уже рассказывают страшные байки. Секта верующих в поезда-призраки.

Вожатый посмурнел, но на этот раз с темы не свернул, похоже, и сам был не прочь пооткровенничать.

- Не люблю вспоминать да что делать. Вы тогда мне душу разбередили. Им, вашим, пожалуй, не говорите, история старая и поганая.

Он присел к столу, поводил мышкой ноутбука, открыл какие-то папки со значками фото.

- Вот, глядите.

На черно-белой, сканированной чуть неровно фотографии среди листвы стоял наискось узкоколейный тепловозик с белой надписью ТУ 2 спереди, пониже кабины. Выкрашенный темным, со светлой полосой по борту и морде. А перед ним трое парней в узорчатых, модных тогда рубашках, в клешах, но в настоящих железнодорожных фуражках. Средний, безусый, длинноволосый - узнать нетрудно.

- Тогда меня уже звали дядя Лёва, - усмехнулся вожатый. - Долгая история с этим поездом. Сколько рогаток ломать, разрешений получать. Благо, директора идея захватила. Единственный в стране лагерь со своей железкой. Может, и в мире, уже не знаю. Корочки помощника машиниста "узкоколейного тепловоза тип ТУ" у меня где-то лежат. Машинистом был Володя, справа. Хорошее время. Ребята хорошие. Теперь бы не разрешили, конечно. Да и денег не дали.

Уже в день отъезда, последняя ездка. Я был на тепловозе, как раз в окно высунулся. Ну, меня и приложило.

Он повернул голову, отвел волосы за ухом. Глубокий розоватый шрам с плешинкой вокруг.

- Рвануло так, что поезд с рельсов сошел. Крики, визг, стекла летят, я все кровью в кабине заливаю, мечусь. Володя экстренно тормознул, меня прижал, рукавом рубахи перевязал.

- Так почему?

- Да черт его знает. Комитетчики приезжали, прокуратура, шутка ли, такое в Эсэсэре. С нас подписки взяли, никакого шума, никаких газет. Снаряд какой-то е... (он осекся) с войны в земле остался. Строили, копали, ездили и ничего, а тут снаряд. Наврали, я думаю. Допрашивали всех, дергали, без толку. Взорвалось под первым вагоном, нам на тепловозе еще повезло. Состав на бок, несколько человек поломало, кого ранило, кому зубы выбило, а кого и... совсем.

- Теракт? Чей?

- Тогда слова такого не знали. Ох, если бы я знал, кто и зачем. Трое погибли. Никита Возников, Саша Караваев и Лиза Литовцева. Я ее помню, красивая девочка. Светленькая такая. Ее из вагона выкинуло, рядом с рельсами нашли. Что осталось. Потом бульдозером поезд растаскивали. Рельсы загнуло, как проволоку.

Он потер лоб усталым движением.

- Так ни хрена и не нашли. Саперы армейские лагерь прочесали раз десять. С металлоискателями. Дорогу убрали, быстро все поснесли. Кто-то с самого верху приказал. Директора сняли, отличный был мужик, Иван Афанасьич. Царство небесное, лет десять как умер. Сердце у него тогда прихватило. Как увидел все это адище.

Он прямо глянул студенту в глаза серыми усталыми глазами в красных жилках:

- Видите? Зачем такое детям рассказывать, сами понимаете.

Сладкий чай показался Павлу горчащим.

И еще один разговор у него вышел вечером, поле ужина, когда башибузукам и диким амазонкам еще рано было на боковую, он смог перехватить Фаину в корпусе.

Павел постучался в комнату "вожатого номер один". Теперь табличка уже не казалась такой забавной.

Она открыла. В давешнем спортивном костюмчике, ехала тогда в автобусе. Было же время без забот.

- Есть разговор, - сказал он. - Но строго секретный.

- Не о личной жизни надеюсь? - Фаина приняла строгий вид, может, ожидала романтических признаний... нет, подруга. Не теперь.

- Не о моей личной жизни. И не твоей. Правда, нужны твоя помощь и совет. Это мой парень один, Сережка Зниклов, может, помнишь.

- Скрытный такой, русый? У меня все молчит на "вспышках"? Ты присаживайся. Болит еще?

Павел плюхнулся на табуретку, которую так и не сожгли зимой людоеды.

- Уже получше, твоими молитвами. Еще какой скрытный. Прошу, полная тайна. Не хватало еще, народ наш узнает. Съедят его.

Она кивнула. Смуглая кожа казалась бронзой статуи в свете слабенькой лампочки. Надо было ей посильнее принести ввернуть, глаза ведь портит, подумал Пашка ни к месту. А может, именно к месту. Он снова вспомнил, с каким лицом Сережа рассказывал про ту девочку, Лизу.

Литовцева. "Красивая девочка". Черт знает что.

- Ну конечно. Паш. Я могила.

- Могила для омлета... В общем, сам не знаю, как реагировать. Он ко мне пришел и рассказал такую историю.

Самое странное, Павел говорил так, будто верил всему и чуть ли не сам провожал поезд-призрак. Он закончил и пожал плечами.

- И дядя Лёва вот такое мне выдал. Порадовал. Ну, как хочешь, на сумасшедшего он тоже не похож. Хотя кто знает. Я не врач по голове.

- Пойдете с Сережкой ночью? Смотреть поезд? Два психа, стар да млад.

Он сидела сосредоточенная, серьезная, словно птичка, у которой разорили спокойное уютное гнездо.

- Да, психи мы. Да, азиаты мы. В любом случае, я привязать его не могу. Не имею права. А так он сбежит все равно. Не сидеть же у них в палате, караулить, что народ подумает. Сопроводить, я считаю, морально обязан. Ну, увидит, ничего там нет, успокоится...

- А если... есть? - ее голос дрогнул.

- Ты-то веришь?

- Да не знаю я, - она воздела руки и очи горе. - Я уже столько читала и слышала. Колдуны эти. Ясновидцы. Бабушка-татарка мне всякого нарассказывала. Корабль-призрак, почему не быть поезду-призраку? И сама я... видела кое-что в жизни.

- Так и я видел. Тем более надо пойти. Ты пока посторожишь нашу ораву здесь. Да мы вернемся скоро, я думаю.

- Ох, я почему-то боюсь.

- Ну, Фея, я тебе небезразличен. Уже и к призракам топать не страшно. А впечатления на всю жизнь, а?

- Дурацкие шутки. Паш. Не надо. Погоди.

Она легко и изящно, не всякая красивая женщина так сможет, присела на корточки у своего колесного баульчика. Что-то поискала.

Выпрямилась гибко, подошла и надела ему на шею шнурок с каким-то кулоном. Он взял на ладонь и глянул: бронзовая фигурка стоящей на коленях женщины с распущенными волосами, скрывающими почти все тело. С фалангу большого пальца. Тонкая, однако, работа. Глаза на крохотном личике раскосые, брови вразлет. Похожа?

- Амулет от бабушки,- сказала Фаина, - она... ну, вроде ведьмы была. Доброй. И мне отдала в последнюю встречу. Она знала что последнюю, я думаю. Обычно я не ношу, но ты надень. От зла и нечисти, от пычрак кёч7. Бабушка ее звала Тормыш хём улем ханым, Госпожа жизни и смерти.

Фигурка была теплой, хоть лежала в рюкзаке.

- Спасибо, солнце. - Сказал растроганный Павел. - Я сберегу. Как "мое солнце" на татарском? (И пожалел - не спросил раньше, ишак)

- Минем кояш. Сегодня можешь меня так назвать.

И коснулась губами его губ, как обожгла.

- Все, иди, иди, еще дети услышат.

- Я вернусь, минем кояш, так просто не избавишься, - сказал Павел у двери.

14

"Вспышку" Фаина провела рассеянно, на гитаре сыграть отказалась, ссылаясь на головную боль. Павел поймал ее взгляд - тревожный и... нежный? Сам он, хоть бодрился, не совсем успокоился. Чего-то бы глотнуть, но ведь ничего алкогольного достать нельзя. Детский сад.

Как обычно, после отбоя палаты еще немного побормотали о своем, как обычно, скоро все стихло и молодой народ засопел, после обеда были "суперолимпийские игры", так что умотались знатно.

Вот и хорошо. Упертый Сережка уснет, проспит до утра, и волей-неволей оставит своих привидений в покое. Сам говорил, последняя ночь у них бродить по земле.

Павел жевал шоколадный батончик с кофейной начинкой от позднего ужина, роскошно же, когда в дверь поскреблись.

А ты надеялся соскочить? Наивный.

Он вздохнул, но, верный слову, пошел открывать. Сережка стоял в полном боевом, в синей ветровке на клетчатой рубашке, джинсы с нестиранными коленями и кроссовки. Павел был одет примерно так же.

- Дядь Паш, пора. Вы не бойтесь, времени уйдет самую малость, я же говорил.

- Ладно, сходим. Но если ничего там не будет - истерик не устраивать!

- Я думаю... все будет, - он понурился. - Я как чую. Но я не устрою, ясно.

- Погоди, ты фонарик не берешь? Или телефоном светить?

- Да не нужно. Лунища такая, вы бы свет потушили и в окно глянули. Мы не заблудимся, обещаю.

Уходя, Павел оглянулся. Ему показалось - в фаинином окне мерцает отсвет... вроде пламени свечи. Колдует на удачу?

Ее амулет под футболкой приятно грел кожу.

"Спасибо, бабушка и внучка", подумал он.

Прохлада и слабый, нежный ветерок. Кроны деревьев сонно покачивались, контрастные, угольные и почти белые в лунном свете. Наглая, круглая, луна и правда подрабатывала прожектором. Острые пашины глаза разглядели на ней узоры кратеров. Лунный заяц, да? Или морской конек? Вот интересно, на том свете волки есть, повыть на луну всласть? Призраки волков?

Кроссовки ступали неслышно, тонули в листве и опавшей хвое. Ах да, время. Он поднял руку со старенькими нержавеющими Касио - 11:45. Детское время. Время мертвых детей.

Сережка шагал сосредоточенно, бесшумно, маленький индеец, право слово. О чем он думает? Нет, не о чем, о ком, и догадаться нетрудно. Если эта... красивая девочка Лиза. Мертвая девочка Лиза не его галлюцинация. И причем тут маньяк, ее нашли под поездом, может, мертвые женщины лгут как живые?

Худо то, что нога снова начала вы... выеживаться, мысленно при ребенке поправился Павел. Боль толчками пошла от бедра вниз и еще гаже, в пах. Надо было все же идти к врачу. Дали бы примочки какие. Свинцовые. Он оступился , удержал равновесие, но чертова нога отомстила. Что за убожество, двуногое прямохождение... инженеры моего тела велели мне ходить по земле8, гады.

- Д... Павел, больно, да? Нога? - догадался, проклятый, всегда был смышлен.

- Я как медведь на липовой ноге. Скырлы-скырлы. Сказка была такая. Чтоб ей провалиться, увечной.

- Не надо ее проваливать, - резонно возразил парнишка, - вам еще понадобится.

- Вырежу деревянную. Из бальсы, она легкая.

- Потерпите чуть-чуть, мы почти пришл... смотрите!

Он побежал вперед легко и бесшумно. Аллея уже проглядывала через кусты и казалась белым покрывалом, разрисованным тенями ветвей в лунном сиянье.

Там, куда он показывал, вспыхнул зеленый огонь. Электрический. Что за...

Семафор. Тот ржавый семафор, он нашел в таком же на берегу птичье гнездо. Нога словно штопором вкручивала боль куда-то в низ живота. Кулон Фаины стал тяжелее и теперь вместо тепла излучал холод.

Семафор больше не был ржавым. Сережка пританцовывал перед ним от возбуждения.

- Видите? Ну видите? Ожил! Все правда, все!

Вороненый, новенький, давал зеленый свет... чему? Сигнал мигнул и погас. Павел автоматически глянул на часы. Не пришлось нажимать подсветку, луны хватало. Без пяти полночь.

Семафор зажег красный глаз. Стоп, машина. Красный свет зажегся - стой, как там в детстве...

Они шагнули на асфальт аллеи.

Сережка поглядел на вожатого виновато.

- Дядь Паша. Вы простите меня.

Во рту у Павла пересохло, кулон стал ледяным, холод прожигал кожу на груди, он полез за пазуху и за шнурок выдернул статуэтку наружу.

- Ты о чем, нарушитель? Серьезно, Сереж. Не пугай, и так дрожу.

- Я уеду. Ей так будет лучше, Лизе. И мне рядом с ней.

Пацан смотрел на него, стиснув кулаки и набычившись.

- А кому я нужен? Не родителям же точно. И не вам, не врите. Я ее не брошу... там. ДядяПавел, я знаю, вам устроят козу за меня. Я у себя в тумбочке записку оставил, ухожу сам, никто не виноват, тем более вы. Вы возьмите потом.

- Дурак ты Серега, ой дурак небитый, непоротый,- сказал Паша с тоской. Он переступил,кривясь от пульсации боли, и услышал явственно звук, какого тут не должно быть вовсе: рокот дизеля небольшого тепловоза.

- Ловить меня будете? - Сережка улыбнулся устало, - так я всяко быстрее бегаю, да еще с вашей ногой.

Белесые,неживые лучи осветили его фигурку.

В кроссовок Павлу ткнулось ледяное и твердое. Рельс узкоколейки, секунду назад его не было.

Лобастая махина с покатой крышей, невозможная, нелепая тут, на ночной аллее, появилась у мальчишки за спиной. Теперь чертов пацан стоял прямо на рельсах. Три горящих белых глаза сделали егофигуру четкой, словно силуэтная мишень. Сережка отвернулся от Павла и обавзглянули на поезд мертвых детей во всей красе.

Темно-вишневый, как запекшаяся кровь в лунном свете, с золотой полосой поперек морды тепловоз. Возле буферного огня белая надпись: ТУ 2. Тот самый, с фотографии.

От локомотива несло холодом, ох каким холодом. Он плавно, точно затормозил и остановился метрах в пяти от мальчишки.

Он ждал.

Пввел шагнул вперед, запнувшись о рельс, как во сне, загребая хромой ногой, потащил себя к поезду из безумного бреда. Но Сережка был проворней, конечно. Он уже бежал к вагонам, вот синяя куртка мелькнула в свете буферного фонаря, и он там, сбоку состава. Павел сошел с рельсов и зашагал вперед, сам себе он казался похожим на терминатора... скрипи, нога, скрипи, стальная... Он уже начинал замерзать, чертово привидение, почему от тебя так холодно вокруг, из какого ледяного ада ты...

Из двери вагона выглянула золотоволосая девичья голова, белая голая рука протянулся к Сережке, блеснув браслетом. Он схватил ладонь, прижался щекой. Отпустил и что-то горячо говорил, говорил. Девочка отрицательно замотала головой, рассыпая волосы.

Уши резанул низкий тугой гудок. Как это, в лагере и никто никогда... или те кто слышал его, уже мертвы? Может, и они с Сережкой тоже?

Павел не успевал.

Он оглянулся - красный сигнал погас. Вспыхнул зеленый.

Поезд тронулся, как-то незаметно, и все быстрее. Гудение и холод наполнили летнюю ночь.

Сережка схватился за поручни, повис, нашарил ногой подножку. Девочка ухватила его за полы куртки и втянула внутрь. Окна вагонов темны, но Павлу показалось, на него смотрят оттуда множесто лиц. Стоя в тамбуре, Сергей что-то крикнул ему, махнул рукой:

- ...стите!

Поезд миновал вожатого, мигнул хвостовым алым огоньком. И начал таять, как кусок сахара в кипятке. Вот тепловоз, вот вагон за вагоном.

Павел остался один. Он опустился на землю, не в силах даже выругаться.

15

Когда Лиза обняла Сережку в тамбуре, ее холод больше его не пугал. Похоже, отбоялся надолго. Потом она отстранилась, спохватившись, долго глядела ему в глаза. Маленький плафончик на потолке делал ее лицо загадочным и невероятно красивым.

- Ты ненормальный, Сереж. Совсем ненормальный.

- Да я всю жизнь такой... - он улыбнулся, и она наконец улыбнулась в ответ, - на себя посмотри. Нормальная она.

Он бросил взгляд в окошко двери, внизу пересеченное снаружи горизонтальными защитными прутьями. Поезд не катил, точно плыл тихо-тихо, без звуков и тряски.

За окном неслась назад черно-ржавая равнина под низким серым небом. К окошку иногда прилипали серые частички, но не снег, скорее пепел. Где-то на горизонте, у невысоких гор, бурлили оранжевые огненные отсветы. Будто непрестанно извергались вулканы и текла лава.

- Где мы, Лиз?

- Не знаю. Тут никогда не бывает остановок. И окна и двери нельзя открыть. В смысле, просто невозможно. Может, окраина ада?

Воздух в тамбуре как воздух, ни жары, ни запаха серы. Наоборот, стыло тут показалось, словно вагон несся по ледяному тоннелю, а не среди огня.

Сережа подергал ручку двери, только что захлопнутой им самим, обычную стальную гнутую ручку. Даже надпись НЕ КУРИТЬ с зачеркнутой папиросой на стенке у двери была, на металлической табличке, сколько раз такие видел. Ручка повернулась послушно, но дверь как приросла. Да, правда, невозможно.

- Проверил? Я тебя некому в обиду не дам. - Лиза помедлила.- И все равно, зря ты, зря. Хотя я так тебе... Ладно, идем, - усмехнулась, - покажем тебя нашим. Вот будет номер. Только... мы ведь тут не командуем.

- А кто командир?

- Не командир. Ты его увидишь. Нам теперь и бояться-то нечего. вроде. А все равно. Увидишь, в общем.

Она зажмурилась и Сережа взял ее ледяную руку. Согревая своей. И кажется, немножко получилось. Она благодарно чуть сжала его пальцы потеплевшими пальчиками.

- Не боись, чего нас, девушка, бояться, - сказал Сережа, открыл дверь в вагон и ввел ее за руку, как в детском саду. Ничуть не стыдясь.

Там неярко светили голубоватые плафоны вогнутого потолка, а на жестких сиденьях сидели дети. Много детей. Разных.

Кто в пионерском галстуке, кто в рубашке, парнишка в перешитой гимнастерке без погон, не Федот, помладше, девочка в старинном длинном платье с кружевами, кто-то в матросском костюмчике, какие Сережа видел в фильме о царском времени. И все смотрели на Сережу и Лизу. Молча смотрели. Ничего страшного, никаких ран или трупных пятен, но Сережу пробила нервная дрожь. Столько молчаливой тревоги и, наверное, надежды в их глазах.

- Опа, тещина ээ... попа! - сказал знакомый голос, и белобрысая голова высунулась в проход. Аркашка! Сережа ощутил теплую волну в груди.

- Ты правда совсем кукушкой тронулся! Я так и знал! - сказал безбожник, ухмыляясь. - Прямо так, живьем? К нам? Ну, Лизавета, ну рроковая мадама.

Сережка кивнул и улыбнулся.

- Едрить твою лапоть, добро пожаловать! Федот жаль, в другом вагоне, я его поз... - Аркаша сник, всю веселость как ветром сдуло. Он уставился им за спины и закусил губу.

Лиза отпустила Сережину ладонь и шагнула за мальчишку, закрывая собой. Его плеча коснулось острожно нечто, похожее по ощущению на птичью лапу.

Невесть откуда возникнув, перед дверью в тамбур стояла высокая тонкая фигура в синей суконной форме, в фуражке, с черной кондукторской сумкой на ремне через плечо. Ни молодой, ни дряхлый, словно бы старомодного облика человек средних лет с черными полубакенбардами, какие Сережка видел на портретах писателей девятнадцатого века в книжках. Неприятным тонкогубое, чуть длинноносое лицо не назовешь, но и симпатии не вызовет. А глаза в сетке морщинок внимательные и прохладные, блекло-синие. Под стать фуражке с лаковым козырьком и серебряным крылатым колесиком-кокардой.

- Он со мной! - сказала Лиза с отчаянным лицом, - Не трогайте его, он просто пришел со мной. Я его пустила. Я одна. Пожалуйста, Проводник. Пусть он живет.

- Мадемуазель, - серьезно, но с оттенком издевки прозвучал ответ, голос внятный, будто печатающий слова, и не выражающий ничего, даже скуки. - Никто и не собирается лишать жизни вашего... друга. Просто я удивлен новому пассажиру. Очень и очень давно здесь не было живых. Благодарю за откровенность, но я и так догадываюсь, ради кого он пришел. Юноша, а про проводников и контролеров в поездах вам известно?

- Конечно известно, - сказал Сережка, его подхватила волна отчаянной решимости. Да будь оно все проклято. - Я не хотел... мешать вам. Я прошу за нее, за Лизу. Помогите ей! Сделайте что-нибудь чтобы она... чтобы ей было хорошо, не вот так, здесь. Не мучайте ее больше. Вы же все понимаете, да, Проводник?! Да если вы не человек, и человеком не были, вы же сами видите?

- И ты готов заплатить за ее свободу? Отдать непрожитую жизнь, остаться здесь вместо нее?

- Не смей! Сереженька! Не взду...май, - Лиза вцепилась в его предплечье до боли и всхлипнула. Сережка обнял ее и осторожно привлек к себе, прижав к своей теплой груди холодным плечом. Пусть весь ад попробует вырвать.

- Готов!

- Интересное предложение, и героическое, - Сережка не понял чем, но он доставил Проводнику удовольствие.

Тот не улыбнулся, конечно нет, но теперь смотрел на Сережу иначе, не теплее, не говоря о сочувствии, а как на забавного кролика в руке фокусника после удачного фокуса.

-Но я не могу его принять, - Проводник изобразил изящный полупоклон одним движением фуражки. Снова с легчайшим оттенком издевки. - Впрочем, я вижу, ты говоришь искренне. Мне нравится так ярко наблюдать то, на что сам не способен. Я о сострадании. Оно в вас неистребимо, похоже. И то, что вы зовете любовью.

Поезд мертвых двигался в полном молчании. За окнами проносились непонятные развалины и что-то дымилось черным жирным дымом. Война?

- У меня другое предложение, - сказал хозяин поезда мертвых детей. - Я дам тебе шанс. Только один, все исправить. Обычно жизнь этого не дает. Жизнь любит пить ваши страдания и лишать вас надежды. Смерть хотя бы честна. Но вы боитесь ее до тошноты.

Ты жив, и я не вправе задерживать тебя. Души ваши я тем более не коллекционирую, к чему мне ширпотреб.

Сережка поднял глаза и встретил под козырьком синей фуражки черный, пустой, как спаренные стволы, взгляд Проводника. Он понял - Проводник стар, очень стар, и желтоватая кожа лица обтягивает мумифицированные ткани черепа. В темных полубакенбардах блестела седина, и запахло от форменной фигуры сандалом и тленом гробницы, как должна пахнуть мумия. Проводник усмехнулся желтоватыми зубами, раздвинув щель рта, и произнес;

- Мне доступно вашепрошлое, настоящее и будущее. Время для меня не имеет значения, здесь его нет. Ты можешь выйти на любой из этих станций.

Думаешь, я бесчеловечен? Да, но я сохранил кое-что и от живой жизни. Я любопытен. И хочу узнать, какой ты получишь итог. Считай это платой за проезд. Я даже одолжу тебе кое-что. Возьми.

Сережа, внутренне сжавшись, вытянул ладонь. Проводник вынул из сумки желтой, страшно костлявой рукой длинный предмет и вложил в его руку. Мальчик чуть не вскрикнул, таким ледяным оказался дар. Он держал кинжал с черной роговой рукоятью, в ножнах, обтянутых черной кожей. Рукоять сама легла в руку, рука вытянула тускло блестящий обоюдоострый клинок с выбитой надписью: Donum Honorabile Mors9

- Твой дар Смерти, - сказал Проводник. - Твой и ее. Когда сойдешь с поезда, время для тебя пойдет снова. Не теряй его зря. Ты поймешь. И заплатишь в любом случае.

- Вы про ту ночь?

- Скоро остановка, - Проводник перевел дыры глаз на девочку. - Донна Изабель, ваш рыцарь несется в битву с вашим именем, пожелайте ему победы.

16

Сережка отпустил поручни и спрыгнул в траву. Кинжал за поясом ткнул его под ребра рукоятью. Словно напоминая, вот я, мой господин. Вслед ему сверху смотрела Лиза, так похожая на призрака, а за ней он увидел фуражку Проводника. Тот поднял руку и указал - туда. Он помнил. Лиза постаралась описать место поточнее.

Удивительно, но приехал он почти точно туда же, откуда уезжал. Вот и дорожка вдоль рельсов, а вон там светит красным, нет, уже зеленым глазом семафор. Поезд тронулся с низким гудением и начал исчезать. Дохнул ледяным порывом... пропал последний вагон. Будто и не существовал на свете. Здесь оказалось теплее чем раньше, но вот луна неправильная, от луны словно кто-то откусил половину, пока Сережка ездил. Где-то играла "Амара кукарела", старая-старая песенка, ее иногда мурлыкала мама... когда еще не пила.

Он уже на бегу достал смартфон, без пяти двенадцать. И день тот же. Но сети не было. Ни одной полоски.

Он бежал, боясь споткнуться, хвойный ковер стлался под старенькие кроссовки, и лесные тени отступали с пути. Маленький охотник, индеец, тебе понадобятся все силы. Не теряй время, здесь оно имеет значение. Ты поймешь.

Королевская ночь. Ночь последнего костра. Ночь, которую помнят всю жизнь.

Сначала Сержа увидел ее голубое платье. Она шла задумавшись, и волосы под луной отсвечивали золотом. По лесной дорожке, где никого не было, куда никто не придет до завтра, а может, до следующей смены. Принцесса из страшной сказки пошла погулять одна... нет, не одна - за ней двигалась высокая черная фигура без лица. Чудовище из черной чащи. С горбатой спиной, нет, просто с рюкзаком.

Оно подошло сзади прежде, чем девочка успела вскрикнуть, и схватило ее за горло. Тряхнуло, как куклу.

Сережка рванулся, в три прыжка одолел оставшиеся метры и ударил носком кроссовка в голень черного человека без лица.

Человек-зверь пошатнулся, но среагировал удивительно быстро. Отшвырнул жертву, размахнулся... удар пришелся вскользь, сережино ухо обожгло болью. Тогда он вспомнил и выдернул из ножен за поясом кинжал.

Черное чудище двигалось быстро, очень быстро и молча, Сереже показалось, он слышит сиплое дыхание и запах табака. Безликий рванулся и наверняка выбил бы противнику половину зубов, но он плохо видел в неверном свете, да еще сквозь прегаду. Сержка пригнулся. Кинжал вливал в его ладонь холодную чистую силу смерти.

Ну.

Не поймаешь, серый волк.

Он почти ткнулся макушкой в солнечное сплетение врага и ударил с правой, длинным красивым движением вогнав клинок в левый бок черной твари. Неожиданно легко и глубоко, кинжал сам нашел путь среди кишок, размашисто взрезал брюшину поперек, сам дернулся, входя еще глубже, достать до печени. Сережину руку пронзила ледяная судорога. Он выпустил рукоять.

Человек без лица еще секунды три стоял, покачиваясь, приложив руки к распоротому животу, потом его колени подломились и он рухнул. Скорчившись, захрипел, подавился, дернулся несколько раз и умер. Из-под черного свитера с шипением выползли сизые петли кишок, завоняло тошной смесью крови и дерьма.

Сережа покачнулся и сам, но были дела поважнее обморока. Он присел перед лежащей на спине девочкой. Бережно коснулся ее лба - теплый. Божечка, только бы... в лунном свете она казалась такой бледной.

- Лииза! Лизонька, ты как? Живая?

Она открыла глаза, и Сережкино сердце стукнуло с удвоенной силой.

- Шея... болит, - вышло сипло, она положила ладонь на горло. - Ты... кто?

- Это ничего, - сказал Сережка, - Сергей. Будем знакомы. Вовремя я. Дышишь?

- Дышу. Уже лучше.

Она отпрянула, мальчик не обиделся, еще бы.

Он подошел к трупу, вонь ослабела, но Сережку замутило. Погано себя чувствуешь, вот что. Но он не жалел, нет. Точно не жалел. Какая жалость, к чертям. И не раскаивался.

Рукоять кинжала торчала из живота... этого. На ней скорчилась его рука с голубым якорьком на тыльной стороне кисти. Сережа наклонился, на миг показалось, маньяк вцепится ему в горло, закончить дело. Мальчик сжал зубы и сдернул чулок с головы трупа.

Увидел вислые усы и вгляд белесых глаз, похожих на глаза дохлой рыбины.

- Смотри, ты смотри! - Лиза приподнялась и уставилась на своего губителя.

Время ли понеслось, ускоряясь? Тело съеживалось и расползалось на глазах. Не разлагалось даже, иссыхало и рассыпалось в труху, в прах. Одежда тоже скукоживалась выцветающими тряпками. Сквозь нее проглянули кости... труп словно сдувался и сморщивался все быстрее. Блеснуло лезвие кинжала. Потом растеклось и оно ртутной лужицей и впиталось в землю. Дар Смерти выполнил долг.

Не больше минуты, и в обрывках ткани и мелких обломках костей осталось только то, что он нес с собой в рюкзаке.

Большая металлическая тарелка серого цвета, с плоским круглым выступом, похожим на крышку термоса, посередине и белыми буквами, Сережка достал смартфон и включил фонарик, прочел шепотом латинские литеры: T-Mi-4210. Рядом валялись еще какие-то железки и провода. Сережа не видел раньше таких штук. но догадался без труда.

Вот, значит, как. Замести следы. Установить под полотно. Положить рядом тело.

Никто не узнает. Никогда.

Лучше и не трогать, пусть кто знает занимаются.

- Сергей, ты можешь мне объяснить хоть что-то, - девочка поднялась и отряхивала одежду. Мальчик зажмурился. Прислушался, и ему показалось, где-то далеко-далеко растаял еле слышный гудок тепловоза.

Наверное, теперь не вернуться. Один шанс.

Он посмотрел на Лизу, встретил ее ясный недоуменный взгляд и ответил:

- Могу. Только прости, ты не поверишь, наверно. Слушай, а какой сейчас год? Я забыл спросить тебя раньше, представляешь.

17

Пашу скрутило после исчезновения поезда-призрака. Минут через пять. Замутило, мир потемнел, ледяной порыв не ветра, а чего-то более странного и глубинного заложил уши и заморозил лицо. Мир передернулся судорогой, земля ушла из-под ног.

И вернулась на место. Снова светила полная луна в небе, светил зеленым огнем сквозь кусты узкоколейный семафор. Павел подошел ближе. Краска на нем кое-где облезла, но ржавчина и не думала пожирать металл.

А еще никуда не делись рельсы. Узкий блистающий путь на коротких шпалах. Паша покрутил головой, с опаской потрогал ногой металл. На месте. И не думает исчезать. Тогда он наклонился и приложил к рельсу ладонь. Твердый и холодный. И только тут Пашка ощутил, как легко движется. Боль в ноге исчезла полностью. Как отрезало.

Он поднял к глазам часы: половина первого. Дата.. ах да, уже следующий день, все нормально.

Амулет Фаины на груди, он накрыл фигурку Госпожи ладонью. Теплая. Снова.

Рельсы не исчезли. Не исчезли, то есть что-то случилось там. Чертов пацан. Мелкий диверсант. Если он сумел изменить... нет, Пашка не исчез, ноги целы, руки целы, его родители тоже никуда не могли дется. Он достал смартфон, вот последние звонки; "мама", друзья, все на месте. Нет, в полночь будить не стоит. А Фаина? Ему стало страшно, если она пропала, насовсем, ах же ты идиот. Амулет вот он. Кто его тебе дал тогда?

Чувствуя, как голова идет кругом, он зашагал обратно, к восьмому корпусу, все же сдерживая желание побежать, увидят еще. Луна прекрасно освещала дорогу. Павел оглянулся - рельсы блестели на месте.

Она ждала у крыльца корпуса, в глубокой тени. Шагнула навстречу, Пашка обнял девушку и прижал к себе. Она не стала отстраняться. Сказал на ухо:

- Спасибо за талисман.

- Я уже думала бежать туда. Погоди, а где...

- Уехал, чертушка, ты не пове...

Договорить он не успел, кто-то некрупный, в полосатой рубашке и шортах, чуть не врезался, не ожидал в такое время увидеть обоих вожатых.

- А ну стоять! - рявкнул Павел автоматически с фельдфебельским лязгом, отпуская подругу. - Иди сюда, живо.

Фигурка поняла, что скрыться не выйдет. Повесила голову и подошла.

Павел взял его за плечо.

Среди своих этого мальчишку Павел не помнил. Хотя что-то знакомое в нем было, похожее лицо он видел. И недавно. Русая стриженая голова и ободранные коленки.

- Кто таков?

- Игорь... Зниклов. Дядь Паш, вы простите. Я больше не бу...

Они с Фаиной переглянулись.

- Ну, не бу это мы проверим. Ты откуда такой взялся?

- Из окна вылез. Из третьей палаты.

- Зачем? - главное при допросе, не давать преступнику опомниться.

- Самолет посмотреть. При луне. Там, говорят, привидения живут. Кто-то свет видел. Я ж не знал, что вы тут... обнимаетесь.

- Это дело не твое. Ладно, сохраним все между нами. Ты в моем отряде? Может, я что-то путаю... ты Сережу Зниклова знаешь?

И подумал "крепенько сдвинулось у вас".

- Знаю, - ответил парнишка, слегка удивленный, - это папа мой.

- Погоди, а маму как?

- Елизавета.

"Так".

- Девичью фамилию мамы не помнишь?

- Как это не помню? Литовцева она.

- Красивая мама?

- Самая красивая! Папа даже говорит, не ревную, иначе давно бы с ума сошел.

- А про наш лагерь папа ничего не говорил?

- Говорил, еще как! - парень поднл лицо, теперь уже без страха, понял, хитрован, наказание отменяется. - Он тут с мамой и познакомился. Там такая история, им было лет по тринадцать, и он потерял память, никто не знал, откуда он взялся и как туда пришел. Прямо как в сериале, да?

- Точно, как в сериале. - Сказала Фаина и взъерошила нарушителю макушку. - Родители-то твои в родительский день собраются приезжать?

- Ага, конечно. Ой, Фаин, вы им только не говорите, они опять меня от интернета отключат! Я ж ничего не сделал.

- Падение дисциплины не шутка! - сказал Паша авторитетно, сдерживая ухмылку, - сегодня сбежал из палаты, завтра начнет пить, курить и ругаться матом, послезавтра старушку топором, а потом...

- Сбежит на поезде, да? Но преступник раскаялся... - преступник закивал, Фаина улыбалась. Снова Павел ощутил, как она ему дорога, и как хорошо, боги мои...

- Ну или так. Ладно, мы закроем глаза. Слышал? Дама за тебя просит. Если ты не будешь болтать что видел нас.

- Слово как у мертвеца, вы не думайте! Ни звука!

- Все, быстро в палату и спать! - сказала милосердная девушка.

Он сквозанул в дверь.

Они сели на ступеньку крыльца, Фаина чмокнула его в щеку и прижалась к плечу, теплая и задумчивая.

- Так у него получилось?

- Поезд-призрак, та девочка, все правда. Я видел, Фея. А теперь рельсы на месте. Я сам не сразу поверил. Думаю, поезд теперь вернулся. Настоящий поезд. Как сумел спасти, кто помог, боги мои. И каково ему было там... в темноте. Одному.

- И что теперь будет?

- Не знаю я. Поживем увидим. Вряд ли все изменилось настолько уже серьезно. Мы-то не пропали. Я телефон смотрел, звонки на месте, уверен, с родными и близкими все в порядке. Ну засранец же, ну Сережка.

- Я надеюсь. Я бы позвонила своим, но будить сейчас, они с ума потом сойдут, с чего и почему.

- Подождем до утра. Да уж, интересно повидать его родителей.

- И серьезно поговорить.

- О дисциплине. Чтобы не терять мой шанс, можно тебя поцеловать, Фея?

- Так и быть. Разок. Игорь не скажет.

- Фантазии у тебя, Игорь, на пятерых хватит. Дети у него ездят. Страсти какие.

- А чего бы нет? Что только вы, большие? Привидения всякие бывают.

- Маме не ляпни. Она и так волнуется от твоих выдумок. Книжки тебе надо писать, сын.

- И напишу. Сочиню и напишу. Потом.

- Ага, про поезд-призрак детей. Страшную. Все, иди спать.

21. 12. 2022.

Анапа.

1Маленькие дети, ни за что на свете (нем.)

2Э. По

3легенда Кракова

4протопоп Аввакум

5прозвище от старинной буквы "фита", считавшейся почему-то неприличною, все же историю Павел более-менее учил

6род пастушьего кнута

7пычрак көч - нечистая сила (татар.)

8БГ

9Дар честной смерти (лат)

10Tellermine 42 - немецкая противотанковая мина обр. 1942 года.