Поезд правды.

Дождь начался еще на подходе к Курскому. Мелкий, противный, тот, что не смывает грязь, а размазывает её по лицу. Лина стояла у турникета, зажав в руке билет, купленный в последний момент — без брони, без плана, просто *уйти*.
Три часа пути. Три часа без звонков от редактора, без сообщений от бывшего, без зеркала, в котором она видела всё чаще не себя, а какую-то чужую женщину с темными кругами и пустым взглядом.
Она купила в киоске чай в стаканчике, перекусила сухим батончиком у перрона и вошла в вагон за пять минут до отправления.
Электричка была старой — той самой, с зелёными сиденьями в клетку, потрескавшимися подлокотниками и запахом мокрой шерсти, лука и чего-то кислого, будто кто-то давно забыл здесь протухший йогурт.
Пассажиров было мало. У окна — пожилая женщина в чёрном платке, вязала длинный шарф. Пальцы двигались быстро, почти судорожно, будто отсчитывали время. В середине вагона — мужчина в потрепанном плаще, уткнулся в газету. Лина мельком заметила дату: 12 октября 1987 года. Странно. Может, коллекционер? У туалета — подросток в темном капюшоне, сгорбленный, смотрел в пол. Ни телефона, ни рюкзака. Просто сидел, будто ждал чего-то.
И кондуктор. Высокий, худощавый, в выцветшей форме. Лицо — гладкое, без морщин, без эмоций. Глаза — серые, неподвижные. Он молча проверил её билет, кивнул и ушёл вперёд, не сказав ни слова.
Лина села у окна, прислонилась к холодному стеклу. За ним мелькали огни Москвы — реклама, фары, окна квартир, где кто-то жил, любил, спорил, плакал… А она просто уезжала.
Чай остыл. Гул колёс стал убаюкивающим. Она закрыла глаза.
«Пусть всё останется там. Пусть хоть на три часа я перестану быть собой».
Она проснулась от резкого толчка.
Поезд замедлялся.
За окном — не Москва.
Не пригороды с дачами и вывесками магазинов. Не поля, не леса, не знакомые километровые столбы.
Только болото.
Серое, тягучее, покрытое туманом. Мёртвые деревья торчали из воды, как кости. Ни дорог, ни домов, ни огней. Только бесконечная мгла и тишина — даже колёса будто перестали стучать.
Лина села, сердце заколотилось.
— Это… где мы? — прошептала она.
Никто не ответил.
Женщина всё так же вязала. Мужчина читал газету. Подросток не шевелился.
Она встала, подошла к кондуктору, стоявшему у двери между вагонами.
— Извините… До Заречья ещё далеко?
Он медленно повернул голову. Его лицо не изменилось — но в глазах мелькнуло что-то.
— Вы не та, кого мы ждали, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но раз уж сели… езжайте до конца.
— Какого конца? — вырвалось у неё. — Это же электричка до Заречья!
Кондуктор не ответил. Просто кивнул на окно.
Поезд тронулся.
И в этот момент Лина заметила: на стекле, прямо перед её лицом, кто-то написал пальцем.
«Ты знаешь, зачем ты здесь».
Она отшатнулась. Обернулась — пассажиры сидели, как прежде. Но теперь женщина вязала не шерсть. А чёрные, блестящие пряди, похожие на волосы.
Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она сглотнула — во рту пересохло.
«Это не может быть. Это сон. Или… кто-то издевается».
Она оглянулась. Пассажиры — всё те же. Женщина вязала. Мужчина читал. Подросток сидел, уткнувшись в пол. Никто не смотрел на неё. Никто не улыбался. Никто не снимал на камеру.
«Значит, не розыгрыш».
Тогда — галлюцинация? Стресс? Недосып?
Но волосы в руках женщины блестели в тусклом свете, переливались, как живые.
Лина сжала кулаки.
— Хватит, — прошептала она себе. — Я выйду на следующей. Пусть даже не Заречье. Просто… выйду.
Она подошла к двери у туалета — той, что вела на перрон. Рука дрожала, когда потянула за ручку.
Щёлк.
Дверь открылась легко.
За ней — вагон.
Тот же самый.
Но пустой.
Сиденья — вырваны. Окна — запотевшие, покрытые трещинами. Пол — в инее. Воздух — ледяной, с запахом ржавчины и чего-то гнилого.
И в самом конце, у дальней двери, стояла девочка.
Восьми лет. В красной куртке. С растрепанными косичками.
Это была она.
Та, что ждала отца у переезда в Заречье. Та, что плакала, когда он не пришёл. Та, что потом сказала матери: «Папа ушёл. Навсегда».
Девочка подняла глаза.
Они были просто белые, как мел.
Девочка улыбнулась.
— Ты опоздала, — сказала она. — Он уже ушёл.
Лина захлопнула дверь.
Спина ударила о стену вагона. Она задыхалась.
— Нет… нет, нет, нет…
Она бросилась к другому выходу — с противоположного конца вагона. Схватилась за ручку. Дернула.
Дверь открылась.
За ней — тот же пустой вагон.
Та же девочка.
Теперь она сидела на полу, рисуя мелом на обшивке: круг. Внутри — силуэт человека под колёсами поезда.
— Ты помнишь, — сказала девочка, не оборачиваясь. — Ты просто боишься.
Лина захлопнула дверь.
Она бегала от одной двери к другой. Трижды. Четырежды.
Каждый раз — тот же вагон.
Каждый раз — она сама, моложе, старше, плачущая, молчащая, обвиняющая.
На четвертый раз девочка уже стояла прямо у порога.
— Ты не можешь выйти, — сказала она. — Пока не скажешь правду.
Лина захлопнула дверь и села на пол, прижавшись спиной к сиденью.
Женщина в платке теперь вязала из своих собственных волос — чёрные пряди вытягивались из висков, как нити.
Мужчина в плаще сложил газету.
— Лина, — сказал он.
Это был голос отца..
Она закрыла лицо руками.
— Это не я… это не я…
Но поезд уже знал.
И в динамике, сквозь треск и шипение, прозвучало объявление — её собственным голосом, но детским, дрожащим:
«Следующая станция — Детство. Выходите осторожно. За вами никто не придёт».
Лина поднялась с пола, дрожа всем телом.
«Если я не могу выйти — я остановлю этот поезд».
Мысль была отчаянной, почти детской. Но в ней — последняя надежда на контроль. На то, что она ещё может что-то изменить.
Девкшка прошла мимо пассажиров. Женщина теперь вязала из кроваво-черных нитей, вытягивая их из собственной шеи. Мужчина смотрел на неё — глаза его были мутными, как у мертвеца, но в них все еще читалось отцовское ожидание.
Подросток в капюшоне поднял голову.
Под тканью — ничего нет. Только тьма.
Лина отвела взгляд и бросилась к передней двери вагона — той, что вела к кабине машиниста.
Ручка не поддалась.
Она ударила по ней кулаком.
— Откройте! — закричала она. — Я хочу выйти!
Дверь открылась.
За ней — не кабина с рычагами и приборами.
А её детская комната.
Та самая, в Заречье. Обои с зайчиками, полка с игрушками, кровать с розовым одеялом. На полу — лужа крови.
И в ней — отец.
Он лежал на спине, глаза открыты, рука вытянута, будто пытался дотянуться до двери. На рубашке — тёмное пятно, растекающееся по ткани.
Он повернул голову.
— Лина… — прошептал он. — Почему ты не сказала?
Голос был слабым, но узнаваемым. Тот самый, что читал ей сказки, что пел по дороге в школу, что кричал в последний раз: «Ты не имеешь права меня останавливать!»
Она сделала шаг назад.
— Я… я не хотела…
— Ты толкнула меня, — сказал он. — Ты знала, что поезд идёт.
— Я думала, ты уйдёшь! — вырвалось у неё. — Ты сказал, что найдешь другую! Что больше не выдержишь нас!
— Я врал, — ответил он. — Я хотел, чтобы ты удержала меня.
Слезы хлынули из глаз.
— Прости… прости меня…
Он не ответил.
Потому что начал исчезать.
Сначала рука. Потом лицо. Потом кровь на полу превратились в меловой круг, нарисованный детской рукой.
И в этот момент — звонок.
Звонкий, школьный, знакомый до боли.
Дзинь-дзинь-дзинь…
Она обернулась.
За спиной — уже не дверь в кабину.
А открытый выход на перрон.
Поезд остановился.
За окном — станция «Детство».
Разрушенная школа с обвалившейся крышей. Платформа — в трещинах, покрыта мхом. На флагштоке — ржавый колокольчик, который все еще звенит, хотя ветра нет.
И на перроне — она сама, в восемь лет, в красной куртке, стоит и смотрит на неё.
— Иди, — говорит девочка. — Ты должна увидеть, что осталось.
Лина делает шаг.
Потом второй.
Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.
Она на станции.
Воздух пахнет сыростью и гарью.
И где-то в разрушенном здании школы — продолжает звенеть звонок.
Бесконечно.
Будто урок так и не закончился.
Будто время застыло в тот самый момент, когда она сказала: «Папа ушёл».
Она сделала шаг к школе.
Дверь входа висела на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра — хотя ветра не было. Внутри — полумрак. Сквозь разбитые окна падали косые лучи тусклого света, освещая пыль, кружащуюся в воздухе, будто время здесь дышало.
Коридор. Перевернутые парты. Плакаты по стенам с надписями: «Знания — сила!», «Береги честь смолоду!» Одна фраза была написана свежим мелом, прямо на обоях: «Ты знала, что он вернётся. Но ты не ждала».
Лина сжала кулаки и пошла дальше.
Первый класс. Второй. Третий.
Всё пусто.
Но в пятом «Б» — дверь приоткрыта.
Изнутри — запах мела и старой бумаги.
Она вошла.
Класс как будто заморозили в 1998 году — год, когда она училась здесь. На партах — рюкзаки в клетку, пеналы, обернутые в цветную бумагу. На доске — задача по математике. И под ней, крупным, дрожащим почерком:
КТО ВИНОВАТ?
Сердце замерло.
Она подошла ближе.
На учительском столе — журнал. Толстый, в кожаном переплёте. Она открыла его.
Страницы шуршали, как сухие листья.
И вот — её фамилия: Волкова Л.
Рядом — дата: 17 мая 1998 года.
В графе «Примечание» — одна строка: Пропустила урок правды. Оценка: неявка. Последствие: вечное ожидание.
— Нет… — прошептала она. — Это не урок. Это… это жизнь.
— А разве есть разница? — раздался голос.
Девушка резко обернулась.
За спиной — никого.
Но в зеркале на стене — отражение не её.
Там стоял отец.
В той самой рубашке. С тем же взглядом — усталым, но не злым.
— Ты думала, что правда — это то, что говорят другим, — сказал он в зеркале. — Но правда — это то, что ты говоришь себе, когда никто не слушает.
— Я боялась! — выкрикнула она, обращаясь к зеркалу. — Боялась, что мама сойдёт с ума! Боялась, что меня посадят! Боялась… быть одной!
— И поэтому ты сделала меня пропавшим, — сказал он. — А себя — жертвой.
Она упала на колени.
— Я не хотела… я просто… я не знала, что делать…
— Теперь знаешь, — ответил он. — Скажи. Прямо здесь. В классе, где учили писать правду.
Она смотрела в зеркало. Его отражение начало растворяться, как дым.
— Не уходи! — закричала она. — Пожалуйста!
Но он уже исчез.
Осталась только надпись на доске.
И теперь, под «КТО ВИНОВАТ?», появилась новая строка — будто кто-то только что написал:
Я!
Лина поднялась. Подошла к доске. Взяла кусок мела.
Рука дрожала.
Она хотела стереть слово.
Но поняла: нельзя стереть правду.
Можно только признать её.
Она вышла из класса.
По коридору — шаги.
Не её.
Мягкие, детские.
Она обернулась.
В конце коридора — девочка в красной куртке шла к ней.
— Теперь ты готова? — спросила она.
— К чему?
— К следующей станции.
— Какой?
Девочка улыбнулась — грустно, как взрослая.
— «Прощание».
И в этот момент звонок стих.
Тишина обрушилась, как гробовая крышка.
Где-то вдалеке — гудок электрички.
Поезд ждал.
Лина вышла из школы, как будто вышла из собственного гроба.
Воздух на перроне стал плотнее — тяжёлый, будто насыщенный невысказанными словами. Звонок больше не звенел. Только тишина, густая, как болотная вода.
Поезд стоял у платформы.
Тот же старый состав с потрескавшимися окнами и ржавыми поручнями. Но теперь — ни одного пассажира за стеклом. Ни женщины с платком. Ни мужчины с газетой. Ни подростка в капюшоне.
Только кондуктор.
Он стоял у двери, прямой, как столб. Восковое лицо не изменилось — но в глазах, раньше пустых, теперь читалось что-то новое.
Лина медленно подошла.
— Я… я прошла станцию, — сказала она, голос дрожал. — Я признала… что это была я.
Кондуктор кивнул.
— Ты прошла первую станцию, — сказал он. — Но вторая больнее. Там ты не просто виновата. Ты предала.
— Предала? — переспросила она, чувствуя, как лёд заползает в грудь. — Кого?
— Ту, кто плакала ночами, думая, что муж бросил её. — Ту, кто ходила к переезду каждый день, надеясь, что он вернётся. — Ту, кто умерла через два года — не от болезни. А от пустоты.
Лина пошатнулась.
— Я… я не могла сказать ей! Она бы сошла с ума!
— А ты думала, она не сошла? — спросил кондуктор. — Просто делала вид, что верит. Чтобы ты не сошла.
Он отступил в сторону, открывая дверь.
— Садись. Станция «Прощание» ждёт. Там ты увидишь, что осталось после твоей лжи.
Лина вошла в вагон.
Он был абсолютно пуст. Ни сидений. Ни света. Только длинный коридор, уходящий в темноту. На стенах — тени, расплывчатые, как воспоминания.
Она прошла к своему обычному месту у окна.
Села.
Поезд тронулся.
За окном — не болото.
А дорога к Заречью.
Та самая, по которой она ездила в детстве. Поля. Лес. Речка с мостиком. Всё знакомое. Всё настоящее.
Но всё без цвета.
Как будто мир лишили красок после её лжи.
И вдруг — на обочине — фигура в чёрном платке.
Женщина.
Стоит у дороги. Смотрит на поезд.
Лина узнала её.
— Мама… — прошептала она.
Но поезд не остановился.
Он мчался дальше.
А женщина осталась позади — одна, как всегда.
Поезд мчался сквозь серый пейзаж, где даже птицы не летали. Лина сидела у окна, сжав колени, будто пыталась уменьшиться — стать незаметной для этого мира, для своей памяти, для правды.
И вдруг — дверь между вагонами скрипнула.
Она обернулась.
На пороге стояла женщина в чёрном платке.
Не та, что вязала волосы. Эта — ниже ростом, сгорбленная, с руками, покрытыми старческими пятнами. Лицо — изможденное, но знакомое до боли. Глаза — большие, влажные, как у ребёнка, который слишком долго плакал, но уже забыл, зачем.
Мама.
Она вошла медленно, будто боялась спугнуть воздух. Села напротив Лины. Не сказала ни слова. Просто положила на колени куклу.
Старую. В выцветшем платьице. Волосы — из шерсти, растрепанные. Один глаз — вывалился. Второй — смотрел прямо на Лину.
И на груди куклы — тёмное пятно. Не грязь. Не краска.
Кровь.
Лина узнала ее.
«Машка», — звала она её в детстве. Носила повсюду. Даже в тот день — когда пошла к переезду, чтобы остановить отца. Кукла была с ней.
А потом… исчезла.
— Я… я думала, я её потеряла, — прошептала Лина.
Мать не ответила.
Но её пальцы — тонкие, дрожащие — провели по пятну.
И в этот момент Лина вспомнила.
Она не потеряла куклу.
Она бросила её.
Когда отец упал под колёса, она закричала, упала на колени… и выронила куклу прямо в лужу крови. Потом — схватила её, вытерла о траву, спрятала в рюкзак… и никогда больше не доставала.
А потом сказала матери: «Папа ушёл. Навсегда».
И мать… поверила.
Или сделала вид.
— Ты знала? — спросила Лина, голос сорвался. — Ты всё это время… знала?
Мать медленно подняла глаза.
В них не было гнева. Не было обвинения.
Только усталость.
Та самая, что накапливается годами, когда ты молчишь ради другого. Когда ты глотаешь правду, чтобы не разбить чужую ложь.
— Знала, — прошептала она, и голос её был таким тихим, что Лина едва расслышала. — Но если бы я сказала «я знаю» — ты бы ушла. А я… не хотела быть совсем одна.
Слёзы хлынули из глаз Лины.
— Прости… прости меня…
Мать протянула куклу.
— Возьми. Она твоя. — Но… зачем? — Потому что ты не отдала её тогда. А должна была. — Отдать кому? — Ему.
В этот момент поезд начал замедляться.
За окном — станция «Прощание».
Не разрушенная. Не мрачная.
Просто пустая платформа.
И на ней — одинокая скамейка.
На скамейке — мужчина в плаще.
Он смотрит вдаль.
Ждёт.
Мать встала.
— Ты должна отдать куклу ему, — сказала она. — Это твой долг. Не как дочь. А как человек, который взял чужую жизнь и не вернул даже память.
Она вышла из вагона.
Остановилась на перроне.
Обернулась.
— Я ждала тебя двадцать лет, Лина. — Но я приехала… — Да. Но слишком поздно для меня.
И пошла прочь, растворяясь в тумане.
Лина осталась одна.
В руках — кукла с пятном крови.
За окном — отец.
Поезд остановился.
Двери открылись.
Лина стояла в дверях вагона, сжимая куклу так, что пальцы побелели. Воздух на перроне был неподвижным — ни ветерка, ни шума, ни птиц. Только тишина, плотная, как в музее восковых фигур.
Отец сидел на скамейке, спиной к ней. Плащ — потрепанный. Руки — сложены на коленях. Он не оборачивался. Не ждал жеста. Просто был.
Она сделала шаг.
Потом ещё один.
Каждый — будто сквозь воду.
Когда девкшка остановилась перед ним, он не поднял глаз.
— Я принесла… Машку, — сказала она, голос дрожал. — Я… сохранила её.
Он молчал.
— Я знаю, что ты ждал не куклу, — продолжала она, слёзы катились по щекам. — Ты ждал… чтобы я пришла. Чтобы я сказала… правду.
Он медленно повернул голову.
Лицо — не исказилось болью. Не исчезло, как в зеркале. Оно было настоящим. Усталым. Живым.
— Я не этого ждал, — сказал он тихо. — Я ждал, что ты скажешь: «Прости» — не мне. А себе.
Лина замерла.
— Но… как я могу простить себя? Я… я убила тебя!
— Нет, — ответил он. — Ты толкнула меня в гневе. А потом убила нас обоих — ложью.
Она опустилась на колени перед скамейкой.
— Я боялась… быть одной.
— А теперь ты одна, — сказал он. — Потому что не дала себе быть с нами — даже в памяти.
Он протянул руку — не за куклой. А к её лицу.
Но не дотронулся.
— Скажи это, Лина. Скажи вслух. Не для меня. Для себя.
Она сглотнула. Глоток был как стекло в горле.
— Я… я толкнула тебя… потому что не хотела, чтобы ты ушёл. — И? — И… я соврала маме. Соврала всем. Соврала себе. — И? — И… я не заслуживаю прощения.
Он покачал головой.
— Прощение — не награда. Это освобождение. Ты думаешь, я злюсь? Нет. Я жду, пока ты перестанешь наказывать себя за то, что уже случилось.
Девушка смотрела на него.
И вдруг поняла: он не призрак.
Он — часть её, которую она вырвала и похоронила под слоем лжи.
Она протянула куклу.
— Возьми… пожалуйста.
Он не взял.
— Это твоя ноша. Но сегодня ты можешь её отпустить.
Она посмотрела на куклу.
И в этот момент — пальцы разжались.
Кукла упала на перрон.
И рассыпалась в пепел.
Просто — превратилась в серую пыль, которую тут же подхватил легкий ветерок и унес в небо.
Отец встал.
— Ты почти прошла маршрут, — сказал он. — Осталась последняя станция.
— Какая? — прошептала она.
— «Ошибка».
— Но… разве «Прощание» — не конец?
— Нет, — ответил он. — Прощание — это про других. А «Ошибка» — про ту, кого ты убила второй раз.
Он посмотрел ей в глаза.
— Твою подругу, Лина. Ту, что погибла, потому что ты выбрала ложь вместо помощи.
Сердце остановилось.
Она забыла.
Нет — спрятала.
Аня.
Та, что звонила в ночь, когда отец исчез. Та, что сказала: «Я не могу больше… я пойду на рельсы».
А Лина ответила: «Не дури. У меня и так всё рушится».
И положила трубку.
На следующее утро Аня лежала под электричкой.
А Лина сказала всем: «Сама виновата. Не моя проблема».
— Нет… — прошептала она. — Не сейчас… не это…
— Это самое важное, — сказал отец. — Потому что вину за меня ты уже приняла. А за неё — ещё прячешь.
Он отошёл к краю перрона.
— Поезд ждёт. — Я не готова… — Ты никогда не будешь готова. Но ты должна.
Он исчез — просто ушел за поворот, как человек, который знает, что его больше не будут звать.
Лина осталась одна.
На перроне — только пепел.
Она поднялась.
Вернулась в вагон.
Двери закрылись.
Поезд тронулся.
За окном — туман сгустился.
И вдали, на горизонте, мелькнула вывеска:
«Следующая станция: Ошибка»
Лина сидела у окна, сжавшись в комок.
Когда за стеклом мелькнула вывеска «Ошибка», она зажмурилась.
«Не сейчас. Не это. Позже. Потом. После…»
Но в этом поезде «потом» не существует.
Она слышала, как колёса начали замедляться. Чувствовала, как вагон мягко остановился у перрона.
Двери открылись.
За ними — тишина.
Потом — звонок телефона.
Тот самый. Короткий, настойчивый, из ночи двадцатилетней давности.
Она заткнула уши.
— Нет… нет, нет, нет… я не могу…
Поезд ждал.
Через минуту — двери закрылись.
Поезд въехал в тоннель.
Стены — ближе, чем должны быть. Покрыты трещинами, из которых сочится темная жидкость.
Кровь.
Свет в вагоне погас.
Остался только тусклый аварийный огонь над дверью — красный, как глаз зверя в темноте.
И вдруг — голос из динамика.
Тихий. Усталый. Без слёз. Просто… разбитый.
«Ты — единственная, кому я верила. Прости, что я не смогла быть для тебя тем же».
Лина вскрикнула и прикрыла лицо руками.
— Я не хотела! Я сама… я сама тонула!
Но голос продолжил — читая вслух:
«СМС, отправлено в 3:14 ночи: „Лин, мне очень плохо. Я стою у переезда. Поговори со мной. Пожалуйста. Ты же знаешь, как это — чувствовать, что тебя никто не ждёт…“»
Лина задрожала.
— Я… я не прочитала… я… я спала…
«Звонок. 3:16. Ты взяла трубку. Сказала: „Не сейчас, Ань. У меня отец пропал. Сама разберись“. И положила трубку. Через 57 секунд — поезд №6421 прошёл через переезд у станции Лесная. Ты узнала об этом утром. И сказала подругам: „Ну, это же её выбор. Я не её нянька“».
— Я врала! — закричала Лина. — Я врала всем! Но больше всего — себе!
Стены тоннеля застонали.
Из трещин хлынула кровь — теплая, пахнущая железом и дождём. Она стекала по стеклу, по полу, по сиденьям.
Где-то вдалеке — гудок.
Не электрички.
Того поезда, что унес Аню.
И вдруг — свет.
Не яркий. Просто… дневной.
За окном — не тоннель.
А переезд у станции Лесная.
Ночь. Дождь.
И на рельсах — Аня.
В мокрой куртке. С телефоном в руке.
Она смотрит на Лину — прямо в глаза.
И говорит без звука: «Ты могла спасти меня. Ты просто не хотела быть нужной».
Лина бросилась к двери.
— Подожди! Я сейчас! Я поговорю! Я всё скажу!
Но дверь не открылась.
Она била в стекло.
— АНЯ! ПРОСТИ МЕНЯ!
Девушка на рельсах улыбнулась — грустно, как взрослая.
И в этот момент — огни приближающегося поезда вспыхнули в тумане.
Лина закричала.
Но крик заглушил грохот колёс.
И всё исчезло.
Свет погас.
Тоннель снова стал чёрным.
Только теперь — на стене вагона, написанное кровью, горело:
«Ты не спасла её. Потому что боялась, что тогда тебе придётся спасти и себя».
Тишина после грохота поезда была хуже любого крика.
Лина стояла посреди вагона, дрожа, мокрая от пота и чужой крови. Стены все еще сочились тьмой. Воздух пах железом, дождём и чем-то сладковатым — как запах забвения.
И вдруг — шаги.
Мягкие. Множество.
Она обернулась.
Из теней между вагонами, из-под сидений, из самого воздуха — вышли они все.
Отец — в потрепанном плаще, с той же усталой улыбкой. Мать — в чёрном платке, с пустыми глазами, полными невыплаканных слёз. Аня — в мокрой куртке, волосы прилипли к лицу, но она смотрит не с упреком — с ожиданием. Женщина в платке — теперь ее лицо покрыто шрамами, а в руках — клубок из чёрных волос и проводов. Подросток в капюшоне — и когда он его снял, под ним было ничто: только тьма, которая смотрит.
Они не говорили.
Просто встали полукругом, как присяжные. Как зеркала. Как части ее души, которые она вырвала и похоронила.
Лина опустила взгляд на свои руки.
Они были чисты.
Но она чувствовала кровь — на пальцах, под ногтями, в душе.
Она сделала шаг назад.
Потом ещё один.
И села на пол, прямо посреди прохода.
Спина касалась холодного металла. Сердце билось медленно, как будто уже смирилось.
— Я… я не могу выйти, — прошептала она. — Вы думаете, я заслуживаю утра? Снега? Людей на перроне? — Нет, — ответил отец. — Мы думаем, ты боишься утра. Потому что там нет оправданий. Только ты — и то, что ты сделала.
— Я убила вас, — сказала она. — Не поезд. Не судьба. Я.
— Да, — кивнула Аня. — Но ты могла бы жить с этим. Если бы позволила себе.
— А я не могу, — прошептала Лина. — Потому что каждый раз, когда я смотрю в зеркало… я вижу ту, кто отвернулась. И я не хочу быть с ней.
Она закрыла глаза.
— Я остаюсь. — Ты достойна выйти, — сказал отец. — Нет, — ответила она. — Я не достойна. И это — моя последняя правда.
В этот момент — поезд вздохнул.
Не громко. Не зловеще.
Как человек, который наконец услышал то, чего ждал.
Свет в вагоне погас окончательно.
И когда Лина открыла глаза — пассажиров не было.
Только она.
И пустой вагон, мчащийся сквозь вечный туман.
За окном — никаких станций.
Только рельсы, уходящие в никуда.
И вдали — гудок.
Другие электрички.
С другими пассажирами.
Она подошла к окну.
Положила ладонь на стекло.
И в отражении увидела себя — но не ту, что села на Курском.
А ту, что теперь знает:
Свобода — не выход. Свобода — это когда ты перестаёшь бежать от себя. А она так и не перестала.
Поезд не остановится.
Он не может.
Потому что маршрут теперь — её собственное сердце, и в нём нет станции «Конец».
Где-то в реальном мире, на настоящей станции Заречье, утром, в снег, пожилая женщина в чёрном платке сидит на скамейке.
Она вяжет шарф.
Рядом — новый билет, лежащий на снегу.
На нём имя: Артём К.
Женщина поднимает глаза к горизонту.
Где-то вдали — гудок электрички.
Она улыбается.
И кладет билет на скамейку.
Потому что маршрут не заканчивается.
Он меняется.
И всегда найдётся тот, кто не может простить себя.