Погань

Оставшиеся в живых гнили заживо, но Сьод ничем не могла им помочь.

Строго говоря, она никому не могла и не шибко хотела помогать: её роль заключалась в совершенно ином, а отпускать грехи при жизни — это для редких умалишённых, а потому не проросших святош, что жили в каменных комнатах, выцарапанных ногтями и выгрызенных зубами многих и многих поколений аскетов, что отыскали суть своих жизней в том, чтобы бесконечно прощать. В самом ли деле помогала такая помощь, Сьод сомневалась, если признаваться совсем уж откровенно, но никто и никогда не спрашивал, что думала она о святошах; да и знала она тоже маловато, а сталкивалась и вовсе с теми, какие, обезумев, выбирались из келий-пещер и принимались грызть всё, что двигалось и шумело. Не самое приятное зрелище, особенно когда посреди ночи вдруг слышишь сипло-свистящее дыхание, перемешанное со сбивчивыми молитвами на старом наречии. Да и она себе помочь не могла, чего уж говорить о других.

Бесполезными святоши стали в тот момент, когда грехи перестали сидеть внутри. Никто точно не знал, почему так произошло; к тому моменту, когда из тел людей вырвались наружу кристаллы, академии и школы лежали в руинах, а потому некому было изучать загадочную болезнь. От единственного наставника, полубезумного отшельника, приютившего малолетнюю скиталицу, Сьод узнала, что когда-то кристаллы были, дескать, маленькие, а потом стали прорастать через глаза, разрывая и убивая носителей безмерного числа грехов. Старик едва шевелил беззубой челюстью и постоянно плевался, пока силился связать путаные мысли воедино, и Сьод терпела, конечно, потому что иначе ей ничего не оставалось: пусть потерявший рассудок, дед оставался по-прежнему сильным магом, и только его былое, стремительно рассыпавшееся величие, держало напасти пусть и не вдали, но хотя бы неподалёку за лоскутным магическим щитом. Когда старик помер, Сьод ушла, не став ждать скверну, что загребла бы её в смертельные объятия.

Нельзя долго оставаться на одном месте.

Тяжело опираясь на палку, Сьод медленно ступала по топкой земле. Размазанная осенняя дорога цеплялась за ветхие сапоги, снятые неделю назад с проросшего сверкучими кристаллами трупа: тому уже не понадобятся, а пальцы на ногах Сьод так окоченели, что она даже думала, что придётся их отрезать или оторвать, если нагрянут морозы, а под рукой не окажется чего-то острого, но повезло — нашла на размокшей дороге тела. Похоже, они убегали из мёртвого города, чьи мрачные громады маячили впереди, и хотя Сьод понимала, что там вряд ли что осталось, она всё-таки решилась пройти сквозь него, а не тратить бесценное время на обход. Кто знал, сколько ещё осталось ей топтать землю? В последние десятилетия предсказания работали омерзительно, и сколько бы ни гадала Сьод по картам ли, по камням ли, по звёздам ли, по кишкам ли, видела сплошной мрак — и ничего боле.

Мокрая дорога, выложенная из покосившегося булыжника, вывела её к Чёрным Вратам — некогда главным воротам Великого Города Севера, а ныне зияющему рву, образованному тем, что каменная кладка с одной стороны полностью обрушилась, погребя под собой десятки тел. Сьод различила среди груды камней и ила торчащие наружу руки-ветви, усыпанные тусклыми, будто покрытыми копотью, кристаллами. Они всегда больше походили на гнилые наросты, чем на драгоценности, хотя Сьод слышала байки о том, что, дескать, где-то далеко-далеко на востоке такие кристаллы продавались крайне дорого: их охотно покупали одержимые колдуны, не выходившие из высоких башен и столетиями совершенствовавшие магическое искусство, но на восток путь заказан, ведь те же колдуны окружили свои земли неприступными заклинаниями, оттягивая неизбежный конец света.

Город низко, непрерывно гудел, как будто то был стон ветра в тысячах пустых глазниц окон, что скрежетал сорвавшимися с петель вывесок, капал дождевой воды, веками точившей камень, и под этим всем проступал тихий, едва уловимый хруст. Хруст растущего кристалла, пробивающего себе путь сквозь плоть и камень. Улицы кишели странными, неестественными образованиями — баррикадами, возведёнными из тел павших. Кто-то в отчаянии пытался сдержать что-то, используя мертвецов как строительный материал. Тела спрессовались, переплелись, и сквозь это ужасающее полотно прорастали целые гроздья кристаллов, сливаясь в единые, шипастые сгустки. Они поглощали свет, делая и без того сумрачные переулки непроглядными колодцами теней. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим медной ржавчиной, влажной землёй и сладковатой, тошнотворной вонью разложения, которую не могли перебить цепкие осенние холода.

Кое-где в этом каменном лесу попадались островки последних потуг жизни схватиться за бытие, удержаться, закрепиться и не исчезнуть в нигде. Сьод заметила на площади перед рухнувшим собором подобие лагеря: несколько палаток из грязной ткани, развешанные для просушки лохмотья, потухший костёр. Но в палатках никого не нашлось — и то было славно, потому что умирать не хотелось. На площади, сидя спиной к разбитому фонтану, обозначалась неестественно фигура в плаще. Сьод приблизилась, цепляясь палкой за скользкую брусчатку. Фигура не шевелилась. Когда она оказалась в двух шагах, плащ слегка колыхнулся от ветра, и Сьод увидела, что съёжился от холода отнюдь не человек — то была кожа, натянутая на каркас из выросших изнутри кристаллов. Они прорвали плоть в десятках мест, создав жуткий, геометрически точный саркофаг из костей и сияющей породы. Голова откинута назад, рот распахнут в зверином вопле, а из глазниц, носа, ушей тянулись тонкие, похожие на ледяные сосульки, иглы, а между пальцев проросли греховные кристаллы, навеки скрепив в жесте отчаяния или последней молитвы.

Сьод подняла взгляд на фасад полуобрушенного собора. Стены его пели. Ветер, гуляя по бесчисленным трещинам и туннелям, проделанным кристаллическими жилами, выводил тонкие, многослойные звуки, точно хор потерянных душ, сливающийся в один протяжный, невыразимо печальный и зловещий визг. Он проникал под тонкую трескающуюся кожу, в самые кости, и именно так должно звучать последнее дыхание города, что, агонизируя, медленно и необратимо кристаллизовался, а граница между плотью и камнем, грехом и плотью, молитвой и предсмертным хрипом окончательно стёрлась. Именно здесь, в тени безголосо поющего собора, среди этих немых криков, застывших в камне и плоти, Сьод вдруг ощутила себя на положенном, законном месте; но потому и не могла остаться на руинах чьего-то былого величия. Времени у неё и у мира оставалось не так много… Успеть бы добраться. Легенды гласили, что далеко на севере запрятан великий Источник, где можно вернуть все грехи миру и умереть чистой; и никто не доходил до него никогда, но что ей, так точно названной поганью и тронутой скверной, как и всё живое в этом несчастном мире, ещё терять? Не рассыпаться бы преждевременно.

Сьод покинула город, не оглядываясь. Его алчущий стон ещё долго преследовал её, вплетаясь в свист хлещущего по впалым щекам северного ветра, пока не растворился в нём, как соль в вонючей воде. Дорога сменилась тропой, тропа — подобием тропы, а затем и вовсе исчезла, растворившись в бескрайних, безымянных топях, что раньше звались плодородными долинами. Теперь это была пустыня из грязи и скорби. Небо здесь никогда не прояснялось полностью; оно висело низко, как намокший, грязный холст, прошитый стальными нитями нескончаемого осеннего дождя. Дождь разъедал всё, что ещё держалось: остатки деревянных изгородей, торчащие, как рёбра скелета, каркасы заброшенных амбаров, редкие, скрюченные деревья, чья кора покрылась чёрной, слезящейся плесенью.

Сьод шла вдоль высохшего русла реки. Кристаллы, впитавшие в себя воду, поблёскивали тускло, как глаза слепой рыбы, под слоем ила — то были обломки кристаллов, вымытые из тел, унесённых течением когда-то полноводной артерии. Иногда под ногой хрустели мелкие, хрупкие кости, лишённые памяти о том, кому они принадлежали. По обочинам, в тени каменных гряд, стояли странные, застывшие фигуры. Сначала можно было принять их за изваяния, памятники забытым безглазым безымянным богам или погибшим героям старой эпохи. Но при ближайшем рассмотрении Сьод видела ту же картину: кристаллы, выросшие из земли и вобравшие в себя то, что нашли на поверхности — клочья одежды, фрагменты костей, ржавые обломки оружия. Они напоминали кораллы, выросшие на павшем в крушении корабле, если бы кораблём был весь мир. Иногда в их гранях, словно в испорченном зеркале, мелькало искажённое отражение — гримаса, застывший миг ужаса или отчаяния, навеки захваченный растущим камнем.

Ночью становилось хуже.

Мрак за Предельными горами был плотным, упитанным, отожравшимся. В нём стоял тяжёлый, густой гул — отзвук далёких обвалов, падения башен, а может, просто звук самой планеты, медленно обращающейся в кристаллический некрополь. Иногда на горизонте, в стороне, куда она не шла, вспыхивало тусклое, лиловое или ядовито-зелёное сияние. То ли горели остатки лесов, то ли происходил новый разлом, и грехи, накопленные в толще земли, вырывались наружу фонтаном дивно светящейся породы. Сьод не смотрела на эти всполохи. Она находила укрытие — чаще всего это была трещина в скале или вывернутый с корнями пень гигантского папоротника, обсыпанный кристаллической пыльцой, — и замирала, стараясь не думать и не чувствовать, как учил наставник, а просто стать на краткий миг ничего не значащей точкой в бесконечном угасании. Но, с другой стороны, разве переставала она быть такой? Одной такой ночью кожа с её руки слезла перчаткой, обнажив кость, и Сьод застучала крошащимися зубами: скверна проникала всё глубже и глубже в её существо, расползалась уродливыми гнойными кляксами и рвалась наружу.

На рассвете, продираясь сквозь частокол мёртвого, окаменевшего леса, она наткнулась на процессию. Вернее, на то, что от неё осталось. Шесть фигур в одинаковых, истлевших робах стояли, выстроившись в ровную линию, лицом на восток. Их руки были протянуты вперёд, как будто они несли что-то невидимое и бесконечно тяжёлое. Кристаллы проросли сквозь их ступни, намертво приковав к земле, и поднялись вдоль ног и рук, сомкнув пальцы в каменные чаши. В этих чашах, между кристаллов, лежали небольшие, тщательно отполированные временем и ветром черепа — детские, очень маленькие, почти беленькие, не тронутые тлением и кристаллами. Сьод обошла молчаливый строй. Последняя фигура в ряду, казалось, ещё дёргалась. Кристалл пророс из её спины, выгибая тело дугой, а лицо, обращённое к небу, застыло в выражении немого вопроса или отчаянного возгласа. Из открытого рта рос тонкий, прозрачный кварцевый шип, направленный в низкие свинцовые тучи.

Сьод поправила поклажу на плечах, упёрлась палкой в скользкую породу и сделала ещё один шаг на север, не глядя боле на изваяния за спиной. Ветер выл ей вслед, завывал в пустых глазницах черепов, застывших в каменных ладонях, и нёс с собой мелкую, колючую пыль — прах всего, что когда-либо жило, думало и грешило. Она шла по гигантскому, непостижимому ритуала, который совершил сам стремительно погибающий мир; и каждая кристаллизация, каждый застывший в камне мертвец был его невыговариваемой молитвой, его последней исповедью. Земля под ногами менялась. Топь и камень сменились сплошной, гладкой поверхностью, отполированной ледяными ветрами и чем-то ещё — ровным, давящим излучением, исходящим с севера. Воздух стал разреженным и острым, дождь прекратился. Даже вечно хмурое небо будто отступило, открыв черноту безграничного космоса, усеянную недвижными, слишком яркими точками высокомерных звёзд, похожих на кристаллические блёстки в смоле.

Кристаллы росли неожиданно упорядоченно, образуя чёрные, зеркальные леса, каньоны и шпили безупречной формы, и поглощали свет, искажая пространство вокруг. Тень Сьод, падавшая на их грань, растворялась, не достигнув основания. Звуки её шагов, её дыхание, даже стук собственного сердца — всё втягивалось в эту бездонную, бархатистую тишину. Она словно шла по скорлупе, по тончайшей корке над пустотой, где заканчивались любые законы её умирающего мира, но она продолжала идти, упрямо сжав ломкие зубы, потому что не могла остановиться. Потому что источник где-то рядом. Потому что слепые безумные мудрецы исторгали из уст своих пророчества о том, что источник обязан быть тут. Потому что только источник и мог подарить ей лёгкую и спокойную смерть в мире, где не стоило надеяться на подобную роскошь, особенно когда кожа с твоих рёбер уже давно слезла, обнажив кости и пустую грудину, где должно биться сердце, но оказался только серый пепел отмершего органа; потому что в чём смысл, если нет волшебного источника, который решит все проблемы бытия? Хотя бы одного маленького, точечного бытия в лице Сьод.

И вот, в конце зеркального каньона, она увидела поляну — место окончательного отсутствия. Кристаллы здесь стояли по кругу, как немые стражи у последнего порога, и были чернее самого космоса.

А в центре…

…не было ничего.

Вернее, было нечто, не имевшее цвета, формы или вещественности. Подвижная вертикальная плёнка, дрожащая, как ртуть, но без бликов. Просто дыра в самой ткани бытия, затянутая мерцающей пеленой не-материи.

Сьод остановилась, костлявыми пальцами впиваясь в свою палку. Это был не тот источник, на который намекали древние легенды. Ничего не источалось отсюда, кроме безмолвного, всепоглощающего притяжения. Здесь не текли воды очищения. Здесь будто всё заканчивалось. Но куда же ещё идти? Вся её дорога, вся боль мира, все эти кристаллические молитвы вели сюда, к этой финальной точке слома. С трудом переставляя ноги, она подошла ближе и заглянула в дрожащую плёнку отсутствия.

И осознала конвейер.

Фактически, она не увидела ничего такого — извилистые формы, подчинённые строгой геометрии, сотканные из неясной, но явно присутствующей материи; и — не видение, не сон, не галлюцинация, не спасительная агония сгорающего разума, нет, ничто не искажало её восприятия; но прямое, нефильтрованное знание вонзилось в её сознание. В дрожащей пелене отсутствия мерцали, вспыхивали и гаснули целые миры. Каждая вспышка — рождение. Каждое затухание — гибель. Грандиозные, мучительные агонии, вывернутые наизнанку вселенские судороги. Она увидела мир, разъедаемый кислотным туманом, где плоть стекала с костей, как воск. Увидела мир, застывший в один миг абсолютного нуля, где мысль кристаллизовалась в ловушку последнего, невысказанного слова. Увидела планету, разорванную изнутри буйством плотоядной флоры. Увидела свой мир с его пронзающими тела кристаллами. То была не более чем одна жалкая вариация в бесконечной симфонии распада.

Казалось, что нематерия — это обычный процесс, холодный и бесцельный; как фабрика — не злая и не добрая, просто функционирующая, и страдание не было ни наказанием, ни целью, но побочным продуктом — отходами творения, неустранимым трением в шестернях, неизбежным браком на конвейере, который, однако, и был единственным возможным способом его работы.

Её мир. Его агония. Его кристаллические баррикады и поющие соборы. Его святоши, грызущие камни в бесплодных попытках простить. Её собственный путь, костяные пальцы, слезающая кожа, отчаяние и призрачная надежда на чистую смерть… Всё это было не уникальной трагедией. Это была штамповка. Очередной, ничем не примечательный экземпляр на ленте, движущейся в вечность.

В глазах Сьод, подёрнутых мутной плёнкой начинающейся кристаллизации, отразились миллиарды вспышек-смертей; и она поняла, почему предсказания показывали мрак. Потому что за гранью этого мира не было ни света, ни тьмы — одна обезличенная механика, для которой их понятия были пылью. И осознала полную, тотальную, унизительную бессмысленность, как будто в лицо её надеждам попал божественный плевок. Жгучая волна — не боли, а чистого, немыслимого унижения — поднялась из глубины её существа. Она открыла рот, чтобы крикнуть, чтобы проклясть это дрожащее отсутствие, этот конвейер, всё. Но из её горла не вырвалось ни звука. Тишина поляны поглотила попытку ещё до её рождения.

Фабрика не воевала и не уничтожала — она перерабатывала.

Из дрожащей плёнки отсутствия не хлынула энергия и не вышло чудовище. Просто пространство перед ней заколебалось, как воздух над раскалёнными камнями. И из этой дрожи проявилась форма.

Сначала — смутный контур, словно набросанный светящейся пылью. Затем черты стали чёткими, твердыми, объёмными. Это была она. Сьод. Но не измождённая скиталица в лохмотьях, а идеальная, завершённая сущность её пути. Статуя из абсолютно чёрного, поглощающего свет хрусталя. Каждый шрам, каждая впадина щеки, каждый перелом на её самодельной палке — всё было высечено с беспощадной, геометрической точностью. В этой копии не нашлось места ни жизни, ни боли.

Была лишь безупречная кристаллизация её существования как факта.

Двойник двинулся к ней.

Сьод попыталась отшатнуться, но ноги не слушались. Она взглянула вниз и узрела, что её стопы не касались мёртвой земли. От них, как корни, тянулись тончайшие нити того же чёрного кристалла, намертво пришившие её к этому месту. Они росли из её собственных ран, из обнажённых костей, из-под слезшей кожи, прорастая наружу и вглубь одновременно. Процесс оценки её как пригодного сыря был беззвучным и не причинял физической боли.

Двойник приблизился вплотную. Сьод смотрела в свои пустые, как заброшенные шахты, глаза кристаллической копии. В них не было ни злобы, ни торжества. Только та же бесконечная, заводская пустота, что виделась в разломе.

Касание было неизбежным.

Ледяное, абсолютно сухое, лишённое и намёка на жизнь.

В момент соприкосновения не грянул гром, а мир не содрогнулся. Чёрный кристалл двойника потёк, как тяжёлая смола, но с выверенной, изощрённой точностью, обтекая её контуры и наращивая новые слои поверх её тлеющей плоти.

Последние всполохи мысли замерли, попав в идеальную решётку структуры.

Её кристаллизовавшаяся рука, уже не принадлежавшая ей, ещё держала палку. Сколотый ноготь на ещё мягком пальце другой руки царапнул по нарастающему кристаллу. Нечленораздельно, силой чистой воли, Сьод вывела не буквы, а сам символ отчаяния — короткую, рваную и резко закончившуюся черту.

Конвейеру этого было достаточно.

Процесс завершился.

Там, где секунду назад стояла живая, пусть и заживо разваливающаяся, женщина, теперь воздвигнута безупречная статуя из чёрного зеркального кристалла. Её поза — лёгкий наклон вперёд, опора на палку, поворот головы к разлому — была полна немого вопроса и окончательного принятия. В её глубине, навеки замурованные, пылали последние, пойманные в ловушку трепыхания мертвеющей души, её последняя мысль, ставшая теперь вечным атрибутом этого нового артефакта.

А разлом продолжал мерцать. В его дрожащей глубине вспыхнула новая, яркая точка. Рождался новый мир. И в саму основу его законов, в его метафизический фундамент, уже была вплетена новая, свежеоткалиброванная форма скверны. Не кристаллы. Что-то иное. Что-то, вдохновлённое отражением в чёрных глазах статуи.

Может, тени, пожирающие надежду.

Может, тишина, разъедающая смысл.

Статуя Сьод, вечный страж и вечный трофей, стояла перед пульсирующим разломом, а на её идеально гладкой щеке, если бы здесь был кто-то, кто мог это увидеть, лежала бы единственная, микроскопическая неровность. Та самая царапина. Последний жест сопротивления.

И так — всегда.