Погасший фонарь

Писатель уже долгое время мучился поиском идей для своих рассказов. Его коллеги выпускали по несколько произведений в год и, казалось, они делали это с пугающей лёгкостью, находя вдохновение в самых обычных вещах. Их произведения обретали своих читателей, становились популярными, и они купались в лучах славы. А он... Он с трудом выдавливал из себя даже одно. Каждый написанный им абзац казался безжизненным, тусклым, лишённым той искры, которая зажигала воображение других. Это было его проклятием: идеи ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь отчаяние.

Он знал, что другие смотрят на него с жалостью, а иногда с насмешкой. Когда-то он подавал надежды, его дебютное произведение вызвало восторг, но с тех пор прошло много лет, и каждый следующий рассказ был всё слабее и слабее. Он завидовал своим друзьям-писателям, их успеху и продуктивности. Он завидовал их способности ловить вдохновение на лету и превращать его в настоящие шедевры. Их имена были на устах у всех, а его — постепенно забывали. Эта зависть грызла его изнутри, смешиваясь с чувством собственной беспомощности.

С каждым днём ему становилось всё тяжелее справляться с этим грузом. Каждый брошенный взгляд на чистую страницу превращался в пытку. Он пытался себя оправдать — жизнь несправедлива, обстоятельства не благоприятствуют. Но в глубине души он знал правду: проблема была в нём самом. Он просто больше не мог писать так, как раньше. И хуже всего было то, что ему нужны были не только идеи, но и деньги. Жизнь писателя без популярности и новых произведений — это не жизнь, а медленное угасание.

Ему было стыдно. Стыдно за свои мысли, за свои провалы, за то, что он превращался в человека, который больше ничего не может предложить этому миру. Встречи с друзьями-писателями стали редкими и мучительными. Он улыбался, шутил, старался казаться равнодушным, но каждый раз уходил с этих встреч с гнетущим чувством своей никчёмности. Он больше не мог притворяться, что всё в порядке.

Именно поэтому он решился на этот шаг — пойти по проклятой дороге, о которой ходило столько легенд. Писатель не верил в духов, богов или провидений. Он сам сочинял такие истории и был уверен, что всё это — выдумки. Но теперь у него не оставалось другого выбора. Он пришёл сюда не в поисках призраков, а чтобы заполучить вдохновение. Он знал: прогулка ночью по этой зловещей дороге станет настоящим испытанием для любого. Шорохи, звуки, дикие звери — всё это должно было разбудить его фантазию.

***

Тьма, словно живая, наползала на дорогу, заволакивая её густым туманом. Воздух был сырой и холодный, пропитанный чем-то зловещим, едва ощутимым. Каждый шаг писателя отзывался глухим эхом в его сознании. Свет одинокого фонаря пробивался сквозь дымку, выхватывая из мрака искривлённые силуэты деревьев. Они казались гротескно вытянутыми, будто не деревья вовсе, а какие-то древние стражи, молчаливо наблюдающие за путником.

— Сколько историй было рассказано об этом месте, но моя история должна стать особенной,— прошептал он сам себе, чтобы заглушить нарастающее чувство тревоги. Его голос утонул в тишине, словно лес впитывал звуки.

Писатель остановился, вглядываясь в туман. Вокруг стояла глухая тишина. Ни шороха, ни звука. Только биение собственного сердца казалось невыносимо громким. Но вдруг тишину прорезал тихий, пронзительный плач. Звук был едва различимым, словно шёл издалека, но он эхом раздавался в голове, проникая в самые глубины сознания.

Он не поверил собственным ушам. Могла ли это быть лиса? Или скрип колёс телеги? Может быть, это и вовсе какая-то полночная птица? Он судорожно перебирал в голове разные варианты, отказываясь верить, что это голос человека.

Вскоре в свете фонаря проявился силуэт. Женщина в длинном потрёпанном платье стояла к нему спиной. Её плечи подрагивали, а из горла вырывались всхлипывания. Она выглядела хрупкой, почти бесплотной, как призрак из старых сказок. В писателе зародился ужас и в то же время надежда, что эта встреча может стать судьбоносной.

— Кто вы? — спросил писатель, стараясь сохранить твёрдость в голосе, хотя его руки предательски дрожали.

Фигура замерла. Она перестала рыдать, но не обернулась сразу. Пауза была столь долгой, что он уже начал думать, что она его не услышала. Но затем она медленно повернула голову, и этот жест напоминал движение сломанной куклы. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза — два колодца без дна, наполненные слезами.

— Отведи меня домой, — прошептала она. Её голос был ледяным, пропитанным такой болью, что у писателя перехватило дыхание.

Он сглотнул, делая шаг ближе, хотя каждая клеточка его тела вопила об опасности. Неужели это не сон? Неужели эта женщина действительно тот страшный дух, о котором рассказывают жуткие истории? Или, может быть, его друзья прознали, куда он направился, и решили над ним подшутить? Он старался прогнать страх, но тот уже пробрался в его сердце. И всё же, желание заполучить новую историю было сильнее. Поэтому он не развернулся и не умчался прочь, а набрался сил и продолжил разговор.

— Я помогу вам, — сказал он медленно. — Но сперва расскажите, что с вами произошло. Люди должны узнать вашу историю. Может быть, тогда найдётся, кто поможет вам обрести покой.

Её взгляд изменился. В этих мёртвых глазах зажглась странная искра, смесь удивления и подозрения. Она обернулась полностью, её движения были резкими, как у хищника, готовящегося к прыжку.

— Моя история… — повторила она, будто пробуя эти слова на вкус. — Ты действительно хочешь услышать её? Ты готов узнать мою боль?

Писатель почувствовал, как холодные капли пота стекают по его вискам. Но он кивнул и опустил фонарь на землю. Его пальцы дрожали, когда он достал из кармана лист бумаги и кисточку.

— Да. Люди должны знать, что с вами случилось. Это поможет…

Она рассмеялась. Смех был коротким, болезненным, как скрежет ржавого металла. Писатель почувствовал, как воздух вокруг него стал тяжелее, а затем в нос ударил запах — затхлый, гнилостный, словно пропитанный болезнью и смертью. Ему стало трудно дышать, грудь сковал ужасающий холод. А её лицо исказилось гневом.

— Я плакала, пока мои слёзы не стали кровью. Я чувствовала, как боль раздирает моё тело. С каждой секундой я становилась слабее. Моя кожа холодела, мои ноги больше не могли стоять. Я слышала, как ветер шептал мне, что всё кончено. Что никто не придёт.

Её голос дрогнул, и она замолчала, будто заново переживая каждое мгновение своей трагедии. Писатель застыл. Его руки дрогнули, кисточка выпала на землю, оставляя на ней крошечный чернильный след.

— Вы хотите понять мою боль? — её голос стал тише, почти нежным, но от этого ещё более пугающим. — Тогда представьте: ты зовёшь, ты надеешься, ты веришь — но тьма закрывает тебя со всех сторон. И ты остаёшься один. Навсегда.

Писатель сделал глубокий вдох, чувствуя, как её слова разрывают его изнутри. Он не мог ответить. Он не мог даже пошевелиться. Всё, что он мог сделать, это слушать.

Она внезапно оказалась ближе. Её лицо было всего в нескольких цунь от его, и он видел каждую деталь — потрескавшуюся кожу, воспалённые, запавшие глаза. От неё исходил не только запах, но и какое-то гнетущее, почти физическое давление.

— Мой муж никогда не любил меня, — добавила она с горечью, а затем её слова начали литься потоком, будто сдерживаемая река прорвала плотину. — Я была для него просто вещью. Средством. Бесполезной игрушкой, особенно, когда болезнь забрала мою силу. Мы ехали по этой дороге, и я замедляла наше путешествие своей слабостью. Тогда он сказал, что я мешаю его планам, его "великой жизни". Я слишком никчемна и торможу караван. Я просила, умоляла, чтобы не бросал меня здесь одну, но он даже не обернулся. Он вышвырнул меня из повозки. Его последние слова, которые я услышала: "Ты слишком тяжёлый груз". И он уехал прочь. Мои крики не остановили его.

Она сделала паузу, и в её глазах зажглась зловещая искра.

— Когда он исчез за горизонтом, я поняла, что осталась одна. Совсем одна. Я звала прохожих, надеялась, что они помогут мне, но люди... Люди проходили мимо, не останавливались. Они смотрели на меня с отвращением, словно я была не человеком, а каким-то чудовищем. Они боялись, что моя болезнь заразна. Их лица до сих пор преследуют меня — безразличные, холодные, полные страха. Но страх был не за меня, а за самих себя. Они боялись замедлиться, потратить на меня хоть мгновение своей драгоценной жизни.

Её голос дрогнул, наполнившись болью и яростью одновременно.

— Ты понимаешь, что это такое — быть полностью лишённой надежды? Я пыталась держаться, но боль разрывала моё тело. Каждая секунда тянулась как вечность. Я чувствовала, как холод смерти забирается под кожу. И, в конце концов, я перестала кричать. Даже молчание было болезненным, но оно стало моим единственным спутником. Когда мои глаза закрылись, я думала, что это конец. Но я ошибалась. Это было только начало.

Она продолжила, теперь тише, словно обращалась не к нему, а к самой себе:

— Я умирала медленно. Каждая минута тянулась, как вечность. Я чувствовала, как жизнь уходит из меня. Но хуже всего была не боль — хуже всего была пустота. Осознание того, что я никому не нужна. Что никто не придёт.

Писатель сделал глубокий вдох, стараясь сохранять самообладание. Он не мог представить, через что ей пришлось пройти.

— А потом? Что произошло, когда… — Он не смог закончить фразу.

Она улыбнулась, но эта улыбка была ледяной, лишённой всякой радости.

— Я осталась здесь. Я стала частью этого места. Моя боль, моя ненависть, моя тоска — всё это впиталось в этот лес. И теперь я жду. Жду того, кто сможет понять. Кто сможет помочь. Или… Разделить мою судьбу.

Её слова повисли в воздухе, как приговор.

— Теперь ты поможешь мне? — спросила она, её голос был едва слышен.

Он кивнул, хотя внутри его разрывали противоречия.

— Я постараюсь сделать так, чтобы твоя душа упокоилась.

Её губы дрогнули, и на мгновение она улыбнулась. Но это была не мстительная улыбка, а почти человеческая — благодарная.

— Спасибо… — прошептала она.

Писатель чувствовал, как её история проникает в самые глубины его души. Он смотрел на эту несчастную, видел её мёртвые глаза, наполненные болью, и чувствовал, как внутри него зарождается стыд. Как он мог прийти сюда с такой низкой целью? Он хотел нажиться на её трагедии, превратить её страдания в строки своего произведения. Но теперь он видел, что эта история — это не просто материал для рассказа. Это была реальная, мучительная боль, которая никогда не угаснет.

Ему стало по-настоящему жаль её. Она была обречена на вечные скитания, и никто, кроме него, даже не попытался выслушать её. Её судьба была настолько трагичной, что он почувствовал, как сдавливается его собственное сердце. Он вдруг подумал, что мог бы ей помочь. Вдруг кто-то из шаманов или чароплетов, а, может, мудрецов знает, как успокоить ее душу и вызволить из этого места. Но тут же, словно по щелчку, перед его мысленным взором возникли лица коллег. Их жалостливые взгляды, лживые утешительные слова: "Ты просто сейчас в поиске", "Мы все такое проходили", "Ты найдёшь свой сюжет". Все эти слова были ложью. Он видел их снисхождение, их уверенность, что он уже проиграл.

Он вспомнил свою пустую комнату, холодный чай на столе, старый потрёпанный сверток бумаги, который давно превратился в бесполезную груду пустых страниц. А ещё — дыру в своём кармане. Деньги, которые испарялись быстрее, чем он мог заработать. Это была его последняя надежда. Ему нужны были деньги. Ему нужна была слава. Он просто не мог отказаться от этого всего, от единственного шанса вновь стать кем-то. Её боль могла стать его спасением.

Он ощутил, как в его сознании уже вырисовывается текст. Вот он, момент, когда каждое слово имеет вес. Когда звуки, сотканные в слоги, облекаются в плоть и кровь, становятся осязаемыми. Он искал их долго – эти слова, что, подобно магическим символам, могли бы пробудить в читателях образы и чувства. Слова, что вели бы за собой, пленяли, запечатлевались в памяти, оставляя след.

Она стала его словами. Она – эфемерный силуэт, размытый светом луны, её дыхание – едва ощутимый ветер в темных просветах между деревьями. Она – его сюжет, его вдохновение, его дорога к дому. Но для этого она должна остаться здесь. Потому что для великих историй недостаточно одно лишь сюжета. Мир полон рассказов о призраках, полон трагедий, ужасов, тайн. Чтобы превзойти остальных, нужно нечто большее, нечто, чего нет у других. Его словам мало просто запечатлеть случившееся. История нуждается в подтверждении, в живых свидетельствах, в людях, что ступят в эту дорогу, ощутят холод её присутствия, увидят её силуэт в глубине леса, услышат её шёпот среди воя ночных зверей. Если они расскажут, если художник нарисует её дрожащей рукой, если писатель опишет, а читатель ужаснётся, – тогда его история станет великой. Тогда она обретёт силу.

Она должна быть здесь. Пока последняя страница не будет исписана. Пока последний читатель не оторвёт взгляда от её образа. Только её присутствие способно на это.

Нет, нет, он не может освободить её сейчас.

Сначала – книга. Сначала – свидетельства. Сначала – восхищение и ужас, превратившие его имя в легенду.

А потом… потом он разберётся с тем, как ей помочь.

Разве годом больше, годом меньше – имеет значение для той, что давно растворилась в вечности? Разве не всё равно, если её время и так замерло среди этой тропы?

Она подождёт. Она подождёт, пока его история не станет бессмертной.

Потому что слова и сюжет, которые он так искал, были его ключом к вечности, славе и деньгам.

Он взглянул на женщину. Её лицо оставалось неподвижным, но в её глазах появилось что-то новое, что-то пугающее. Казалось, будто она читала его мысли, следила за каждым его внутренним порывом. Её взгляд становился всё тяжелее, холоднее, словно разочарование переполняло её душу.

Когда он обдумал всё до самого конца, женщина вдруг начала таять. Её силуэт растворялся в воздухе, как туман, поднимающийся над рекой. Её фигура становилась всё менее различимой, пока не исчезла совсем. Тишина накрыла его, словно невидимый купол.

Писатель остался один. Он поднял с земли фонарь и кисть, и развернулся, чтобы вернуться домой. Но стоило ему сделать несколько шагов, как он ощутил странное. Воздух стал вязким, ноги налились свинцом, словно их тянули вниз невидимые цепи. Деревья вокруг начали меняться. Их стволы вытягивались, ветви становились длинными и искривлёнными, как руки, тянущиеся к нему. Туман сгущался, превращаясь в непроглядную мглу.

Лист бумаги, который он держал в руках, начал нагреваться. Казалось, он раскалился, как метал под ударами молота. Писатель выронил его и увидел, как на нем появилась надпись, написанная чужим почерком:

" Раз так, давай-ка я помогу тебе. Ты найдёшь слова для своего шедевра, проживая мою вечность. Теперь это и твоя история."

Писатель замер. Его дыхание сбилось, сердце бешено стучало. Он обернулся, но за его спиной была только тьма. Она двигалась, она жила, она приближалась. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Тьма сомкнулась вокруг него, корни деревьев ожили, обвивая его ноги. Они тащили его вниз, вглубь земли, вглубь ночного кошмара.

Последнее, что он увидел, — её ледяная улыбка, перед тем как погас фонарь и тьма окончательно поглотила его.