Погладь меня

Погладь меня

"— Погладь меня!

— Ты чё, бурёнка, чтоб тебя гладить?..."

Ольга дернулась, схватила пульт от телевизора и агрессивно стала жать на кнопку "выкл", настолько, что чуть ни сломала его.

Экран послушно погас, а Оля всё скалила зубы и бормотала себе под нос:

— Не кино, а сплошное наказание! И чего ей, дуре, не хватало, муж же нормальный мужик.

Но это ладно, бабья слабость, бабе можно. А вот когда мужик, тракторист, сельский, вроде бы мозги в голове должны быть, и соображание, что нормальный мужик из себя представлять должен, всё ноет как дитя малое неразумное или как красна девица балованая, городская неженка, "Погладь меня, приласкай меня, обними меня, поцелуй меня", так и хочется дать ему по куполу.

И вот же взялся этот урод на мою голову! За что ж мне такое наказание, за какие пригрешения? Я вроде обычная баба, мне б мужика, строгого, с тяжелой рукой, деловитого, хозяйственного, непьющего... Много ли бабе надо... Так нет, все пьют, этот не пьёт, да не мужик, а хуже бабы.

Тут зазвонил телефон и это отвлекло кассиршу сельского магазина от жалости к себе.

— Алё, да... Зинка, ты? Ушам не верю! Вернулась в родные пенаты? А чё так, небось в городе-то больше платят... А, с мужиком не повезло? Там все словно бабы? Женоподобные? Ну, этого добра и тут хватает. Кто? Да Юрка, сын нашего Лёхи-кузнеца, тракторист. Я вот вообще думала, он того... баба, но нет, он сам до меня встречался с тремя. Серьезно ли у нас? Ой, не знаю, Зин.

Вот бы он мне хоть раз дал леща за язык, так нет, всё ластится, льнёт, всё "погладь" да "обними", ну не мужик, да еще "меня". Всё у него на уме "я".

Зачем такой нужен? Ой не знаю, Зин. Ладно, мне готовить надо, а то придет с работы голодный... Что? Не готовить ему? Голодным оставить? Чтоб зверя в нем пробудить? Тогда точно и леща даст, и жестко трахнет?

Ладно, сделаю как ты говоришь, попробую.

Оля лениво пошла на кухню, расселась там королевишной и стала ждать.

Ровно в семь часов дверь мягко отворилась, Юрка вошел, потный, уставший, голодный.

Видит, на кухне Оля сидит, полуголая, все свои формы на показ выставила.

— Оль, а Оль, есть что поесть? Ты же сегодня дома была, — спросил Юрка вкрадчиво.

— Нет жрачки и не будет! Что я тебе, прислуга?!? Я тебе даже не жена!

— Точно, не жена. Ладно, ты иди отдыхай, я сам сварганю поесть и позову тебя. Лады?

Оля вскочила, аж стул упал, схватила кастрюлю и как трахнет ею об пол.

— Да я сейчас всю посуду к черту перебью, слабак ты несчастный!

— Оль, ты чего, а? — бормотал Юрка, растерянно глядяна нее.

— Ты не мужик! Ты ничтожество! Даже в морду мне за дерзость не можешь дать! Вот я ж тебя сейчас...

И она замахнулась на него половником, но в этот раз он перехватил ее руку, посмотрел в глаза и прошипел:

— Ладно, хочешь по-простому, будет тебе по-простому. Одевайся, пошли в баню. Там попаримся, я тебя венечком отхожу как следует, а потом и поимею там же, чтоб неповадно было на своего мужика пасть разевать!

Оля как открыла рот, так и не закрывала его, пока они до баньки шли.

Когда баня была уже протоплена, Юрка скомандовал:

— Заголяйся живо, ко мне задом, сейчас я тебя стегать буду!

Мгновенно скинув махровый халат, Оля, тряся телесами и постанывая от предвкушения удовольствия, повернулась к Юрке своим округлым задом.

Через десять минут ее зад и спина были красивого алого цвета, и всякий раз она вскрикивала, убежденная, что его это возбуждает не меньше, чем подобное возбуждало ее отца, когда он, по его словам, пыль выбивал из жены, Олиной мамки, а после так жарил ее, что хоть святых из дома выноси.

Да только, еще пять минут спустя Юрка тихо сказал:

— У тебя уже всё красное... болеть будет.

И как трах веником об стенку, из него все прутья вывалились, а сам Юрка мигом на улицу слинял, в баньке наступила тишина.

Одевшись, вышла Оля во двор, смотрит, сидит на скамеечке сын кузнеца, спиной к ней, а плечи его аж ходуном ходят.

Шевельнулась в Оле жалость, подошла, тихонько села рядом.

— Ну чего ты, мне ж не больно. Баба мужикову силу ощущать должна...

— Мужикову силу? — как-то непривычно зло повторил Юрка. — Это свою жену, мать своих детей, избивать так, чтоб на ней живого места не было, сила? Или ребенка своего маленького в живот ногой пнуть за то, что бате обрадовался, тоже, скажешь, сила нужна? Мне пять годков было, я аж отлетел на три метра и головой об стену...

Плакал, живот болел и голова. Мать пожалела, и гнева отца не побоялась, отвезла в больницу.

Сотрясение мне устроил, разрыв аппендикса и селезёнки. Не пожалела б мать, я бы в муках умер.

Запрещал маме даже обнять меня. Ненавижу его, а ее... она мне всё ж таки и подарила жизнь, и спасла, вопреки его воле. На побои только никогда не роптала. Родила ему трех дочерей. Младшую сестренку он, когда ей года три было, так избил за то, что плакала, темноты боялась, она потом полгода ходить не могла.

Выросли, я их как мог защищал, а тут недавно младшая с дискотеки сельской поздно пришла. Он на нее с ремнем. Я заступился, взрослый уж поди мужик, схватил ремень, отнял, а тут сестра как заорет... на меня, "Ты как посмел на отца руку поднять..."

Тут уж Оля не выдержала:

— Так она ж права, как ты посмел?

Влажные карие глаза взглянули на нее с недоумением.

— Вы что тут, все мазохистки? Вам нравится, когда вас бьют?

Оля только плечами широкими пожала и сказала:

— Мужик должен бабу воспитывать кулаком, а ты, Юрец, не мужик. Хуже бабы. Нытик. Ну пнул тебя батя. Эка невидаль. Ты ж меня постегал чуть-чуть и всё. Всё, на что тебя хватило. Слабак ты, нюня, вот что. Чтоб духу твоего в моем доме не было.

Встала и ветром Олю сдуло. Юрка долго еще плакал на скамейке один.

***

Три дня спустя ночью, за полночь, шла Ольга с работы, смотрит, а не доходя до ее дома трое хлопцев стоят, хищно на нее поглядывают.

— Ух ты глянь, Егорка, сколько счастья-то к нам на встречу идет, — воскликнул один из тройки, потирая руки.

— Да, Петруша, вот ей бы я вдул так вдул, чтоб стёкла дребезжали.

— Ну, а ты, Вован, что скажешь?

Вован был самый крупный из них. Осмотрел Олю с ног до головы и говорит:

— Сначала всыпать ей горячих, потом так отодрать, чтоб волки выли в лесу от зависти. Горячая штучка...

— Горяча, да не ваша! — тут же раздался голос у троих со спины. Знакомый Оле голос трактариста Юрия.

— Ты, Юрец, не лез бы не в своё дело, — тут же заговорила Ольга, которой тройное сексуальное приключение вполне было по душе.

— Оль, ты, конечно, больна на всю голову, как все бабы местные, но групповуху я не допущу.

Тут же тот, который звался Вован, выхватил из-за пазухи нож, и ринулся, словно бык, на голос. Другие двое тоже сообразили, что к чему, и бросились помогать товарищу.

Только даже три на одного для Юрия оказалось маловато. Две минуты, и все трое лежали навзничь.

— Пошли, — беря Ольгу за локоть, сказал Юра, — я тебя домой отведу.

— Ну вот, — запречетала Оля, — в кои-то веки могла хоть трахнуться как человек, но и тут ты всё испортил, ирод. И всё же надо же, троих голыми руками побил, одолел, герой...

Тут-то Вован пришёл в себя, дотянулся до ножа и кошкой прыгнул Юрке на спину. Оля завизжала, чем по сути спасла Юре жизнь.

Увернувшись от удара, Юра во второй раз перехватил руку с ножом и вывернул... и не сразу понял, что нож теперь по рукоять вошёл в левую половину груди нападавшего.

Несколько секунд минуло перед тем, как на землю гулко упало тело.

***

В городском суде Оля говорила, что защита ей вовсе не была нужна, что от приключения отказываться она не хотела, и смерть Вована не была допустимой самообороной. Женщину бывает трудно понять.

Ее показания вполне могли разрушить Юре жизнь, если бы его адвокату, назначенному на это разбирательство, ни пришло в голову привлечь к делу психолога, чтобы поговорил и с Юрием, и с Ольгой (главным свидетелем обвинения).

Именно Вера Глушко, выступив на процессе независимым экспертом, доказала, что Ольга оболгала Юрия, мстя ему за то, что не позволил ей стать жертвой группового изнасилования, которое, по мнению Ольги, стало бы для нее всего лишь приключением эротического толка.

Еще Вера неопровержимо доказала, что жертвой во всем случившемся был защищавшийся Юра, а вовсе не убитый Владимир Корнеев.

Когда процесс закончился и Юрия оправдали, у выхода из зала суда его ждала Вера.

— Ну что, вот вы и свободный человек, чему я очень рада! Идемте, я угощу вас чаем и чем-нибудь вкусным.

— Не стоит, Вера Анатольевна, вы и так много для меня сделали.

— Так, а куда вы пойдете?

— Не знаю... Куда глаза глядят, лишь бы не назад, видеть их всех больше не могу..

— А что если... я вчера готовила рагу и овощной салат, и шоколадный фондю...

— А что такое шоколадный фондю?

В голосе Юрия зазвучал живой интерес.

— Пойдем, угощу, и узнаешь...

— Пойдем...

***

Вера готовила фондю, а Юра внимательно наблюдал за ней. Когда лакомство было почти готово, неожиданно Вера ощутила как ее ноги обняли две сильные руки, а к животу он прижался головой.

— Погладь меня...

Быстро отерев руки, Вера начала ласково гладить его по волосам.

Через минуту он тихо спросил её:

— Можно мне тебя поцеловать?

— Можно. Кстати, ты первый мужчина, который спрашивает у меня разрешение о поцелуе.

— А ты первая женщина в моей жизни, которая не стала смеяться над мной за мою просьбу.

— А что в этом смешного? Живому человеку ласка необходима.

— Они... все... не ласковые... Им не надо...

— Юрочка, родной, им не "не надо", а просто их поколениями обделяли лаской. Им проще смириться и принять эти правила... Они их принимают. Но не ты. И не я. Мы нет, и я слово тебе даю, я тебе в ласке не откажу...

— А я твоих желаний не нарушу...

— Знаю.

— Вера... я тебя люблю! Никогда раньше никому этого не говорил.

Теплый, ласковый, нежный обоюдный поцелуй сопровождался такими же ласками, фондю постепенно остывало, забытое, а два человека, впервые в жизни познававшие взаимность, духовную и телесную, щедро дарили себя друг другу.

— Юрочка, солнышко, родной!

— Знаешь, меня ведь в жизни никто так не называл...

— Только так называть стану, хочешь?

— Хочу. И при всех?

— И при всех!

— Не станешь меня стесняться?

Тут Вера чуть не заплакала.

— Стесняться? Тебя? Да пускай мне позавидуют все другие женщины в мире! Понял?

Он лишь улыбнулся в темноте ей в ответ. Она видела, чувствовала, и правильно его поняла.

И долго-долго ласково гладила по волосам.

— Больше тебя никто никогда не обидит.