Поглощённый огнём

Но внезапно, в один день, придет к тебе то и другое, потеря детей и вдовство;
в полной мере придут они на тебя, несмотря на множество чародейств твоих и на великую силу волшебств твоих.
Ветхий Завет.Исаия 47:9

Продолжительный дождь лил без остановки уже несколько дней, превращая мир за окном в бесцветное, размытое пятно. Разъярённый ветер срывал последние листья с деревьев, кружил их в воздухе и нёс прочь в неизвестность. На улице царил сумрак — предвестник скорой зимы, округу прорезали лишь ослепительные вспышки молний.

На крыльце низенькой избы стоял Радислав и дрожащими руками пытался зажечь самокрутку, но ветер, словно насмехаясь над его усилиями, срывал пламя спички. Сквозь раскаты грома, сотрясающие небо и землю, доносились крики его жены Серафимы. Очередной вскрик был настолько оглушительным, что Радислав от неожиданности вздрогнул, выронив спички на мокрый дощатый пол крыльца. Сердце его сковало страхом и беспомощностью.

— Брось, Родя, это дело, не то спалишь хату, — шутливо, чтобы снять напряжение, сказал Тихомир и похлопал друга по плечу.

— Мучится, бедная, как. Который уж час? — спросил Радислав, с беспокойством глядя на Родю.

— Уже пятый пошёл, скоро разродится, — ответил ему Тихомир, стараясь говорить спокойно, но и в его голосе слышалось волнение.

Внезапно крики стихли. Радислав поднял испуганный взгляд на своего друга.

— Ну, чего стоишь? — спросил Тихомир. — Иди, посмотри. Поди, она разрешилась.

— Больно страшно мне, Тишка, ну-ка чего с ней. Что ж я буду делать тогда? — Радислав ответил, дрожащим голосом.

— Не дури, братец, пошли вместе.

Войдя в комнату, Радислава сразу охватил удушающий запах, тяжелый и проникающий в легкие, вызывающий тошноту — запах пота и крови. Задуха стояла невыносимая, словно сама стена воздуха сгустилась от напряжения и страха. Сквозь полумрак пробивался слабый свет нескольких свечей, тени присутствующих в избе прыгали по стенам, создавая зловещую, призрачную атмосферу.

Вокруг роженицы столпились женщины — соседки и знакомые, пришедшие из ближайших домов на помощь. Лица их были бледны, глаза полны беспокойства и сочувствия. Одна из них, пожилая, с седой косой, склонилась над постелью, где лежала молодая мать Серафима. Уверенный голос женщины произносил молитву:

— Владыка Господи, Вседержитель, исцеляющий всякую болезнь и всякую немощь! Сам и эту рабу твою Серафиму, в сей день родившую, исцели и воздвигни её с одра, на котором лежит, потому что, по слову пророка Давида, мы в беззакониях были зачаты и все в нечистоте пред Тобою. Сохрани её и этого младенца, которого она родила…

Слова молитвы висели в воздухе, проникая в самую душу. Каждая женщина, собравшаяся вокруг, повторяла их про себя, вкладывая в них всю свою боль, всю свою надежду. В этой тесной комнате, залитой безрадостным светом, царило трагическое напряжение. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Все присутствующие, скреплённые незримыми узами страха и веры, могли лишь молиться, взывая к высшим силам, уповая на чудо и на благополучный исход.

Радислав, охваченный паникой, ринулся к постели, оттесняя женщин, которые поспешно расступались, давая ему пройти ближе к жене.

— Что с ней? — завопил он.

Постель под Серафимой была залита кровью, сама же она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Волосы, слипшиеся от пота, прилипли к лицу, губы потрескались, бледность кожи превосходила белизну некогда чистой простыни под ней.

Радислав смотрел вокруг, расширенными от ужаса глазами.

— Я вас спрашиваю, что с ней? — повторил он голосом, полным смятенияТут он заметил Людмилу — жену Тихомира, — сидевшую рядом с постелью Серафимы. Она отжимала платок, смоченный в холодной воде, и осторожно касалась им лба его измученной жены.

— Серафима без сознания, Родя. Жива, не пугайся ты так, жива. Тяжело ей пришлось, — ответила она на его вопрос, голос её был тихим, но твёрдым.

— Слава Богу, — Радислав упал на колени перед постелью и стал целовать лицо жены, липкое от испарины.

— И ребёнок жив. Мальчик, — продолжила Людмила и улыбнулась. Улыбка была слабой, но наполненной счастьем.

— Мальчик... — прошептал Радислав, глядя на лицо жены. Он ласково погладил её по голове, моля Бога об её скорейшем выздоровлении.

Серафима начала приходить в себя, щёки её порозовели, из груди вырвался тихий стон.

— Иди, иди, милок, дай нам тут управиться, — оттягивала его за руку бабка-повитуха с усталым лицо, но глаза её светились радостью от проделанной работы. — Иди лучше к сыну.

Рада и Татьяна, пожилые соседки, мыли младенца, укутывая его в тёплую пелёнку. Ребенок был необычайно тихим для новорождённого, что показалось Радиславу странным.

— Дайте его мне, — попросил Радислав, подходя к ним. Старушки тревожно переглянулись.

Закончив пеленать младенца, Рада протянула ему свёрток.

— Здравствуй, сынок, — сказал Радислав с приветливой улыбкой, протягивая руки к ребенку. Взяв малыша под головку, он посмотрел в лицо младенца и вздрогнул. Улыбка мгновенно сошла с лица, и тёмная, тревожная тень пробежала по нему.

— Что с ним такое? — не отрывая взгляда от ребёнка, взволнованно спросил Радислав.

— С ним всё благополучно, перепутался немного в пуповине, но это пройдёт, — попыталась объяснить ему Рада, но слова звучали неубедительно.

Радислав почувствовал на себе пристальные взгляды собравшихся; в комнате повисло тягостное молчание, словно от него ждали чего-то важного. Передав ребёнка старушке, он вышел на улицу, стремясь вдохнуть глоток свежего воздуха, чтобы избавиться от давящего окружения, царившего в избе.

Наступало утро, и небо постепенно светлело. Дождь, неистовствовавший всю ночь, прекратился, оставив после себя сырость, пронизывающий холод и густой, непроницаемый туман, окутывающий всё вокруг плотной завесой.

После духоты избы Радислав глубоко вдохнул влажный воздух, наполненный ароматами земли и прелых листьев. Прохладный ветер освежил его лицо. Он достал из кармана табак, намереваясь выкурить папиросу, чтобы привести мысли в порядок. Следом за ним вышел Тихомир.

— Поздравляю тебя, брат, у тебя сын родился! — хлопнув по плечу друга, радостно воскликнул он.

Радислав молча свернул самокрутку, с трудом поджёг её отсыревшей спичкой, затянулся и произнёс:

— Ты его видел?

— Ребёнка? — уточнил Тихомир.

— Да, — Радислав снова втянул в себя дым. — С ним что-то не так. Он не такой, как все младенцы.

— Да брось ты, бабы же сказали, что это пройдёт, просто немного задушился при родах, но он жив и здоров. Вот увидишь, каким богатырём вырастет, — ободряюще сказал Тихомир, потрепав Радислава за плечо.

— Дай Бог, дай Бог, — безрадостно ответил тот.

Мужчины постояли какое-то время, покурив в молчании.

— Жена твоя уже пришла в себя. Иди к ней, — сообщил Тихомир.

Открылась дверь, из избы начали выходить женщины, их лица сияли радостью, смешанной с лёгкой грустью. Они поздравляли Радислава с рождением сына, поддерживали его словами, а затем прощались.

Запел петух, его протяжное кукарекание оповестило всю округу о наступлении рассвета. Радислав, выбросил окурок, развернулся и вошёл обратно в избу. Тихомир, старый друг и советчик Радислава, смотрел ему вслед с опасением в глазах: он понимал, что предстоящие месяцы будут трудными для друга, но верил, что любовь к ребёнку и жене поможет ему найти силы и утешение.

Придя в себя, Серафима увидела нежную улыбку на лице Людмилы.

— Очнулась, голубушка, — с добротой произнесла подруга.

Серафима огляделась — она лежала на чистом белье. Женщины сменили простыню под ней и ночную сорочку. Попытка встать отозвалась острой болью во всем теле и заставила со стоном упасть обратно на подушки.

— Тише, тише, милая. Не вставай, покуда ещё рано, — сказала ей подруга. — Вот, выпей отвару, тебе станет полегче.

Отвар был горьким, — Серафима поморщилась, проглотив его, и спросила:

— Как ребёнок? Жив?

— Жив, мальчик у тебя родился, сын, — сообщила Людмила.

— Это отрадно. А где же Родя? Он видел сына? — спросила вновь мать новорождённого.

Людмила ответила уклончиво:

— Он вышел подышать, душно здесь.

Несмотря на то, что Серафима стала матерью, счастье, которым, казалось бы, должна была быть переполнена душа, ускользало от неё; сердце сжималось от неизъяснимой тревоги и дурного предчувствия. Может быть, потому, что мужа не оказалось рядом в эту минуту, или же из-за того, что в комнате, где должен был плакать младенец, стояла несвойственная тишина.

К ним подошла Таяна, держа на руках маленькое тельце, завёрнутое в пелёнки.

— Ну, матушка, держи своё дитятко, — сказала она ласково.

Серафима осторожно взяла ребёнка, прижав его к своей груди. Когда она откинула уголок пелёнки, чтобы взглянуть на лицо малыша, её сердце сжалось.

— Это пройдёт, задохся маленько, пуповиной его обмотало, тяжёлые роды были, — успокаивающе говорила бабка-повитуха, подойдя к кровати. — Ну, коль всё в порядке, я пойду; если что понадобится, милочка, зови. Отвары оставила тебе там, на столе, пей, набирайся сил, много крови ты потеряла.

Слова бабки не уняли беспокойства Серафимы. Она не могла отвести взгляд от личика ребёнка, чувствуя, как первобытный страх медленно охватывал её; хотелось отбросить от себя это тело.

Рассеянно кивнув, Серафима поблагодарила её, та ушла, другие женщины последовали за ней. Осталась лишь Людмила — верная и близкая подруга, да сестры, что жили по соседству, — Рада и Таяна..

— Что же с ним такое? — спросила она упавшим голосом, разглядывая маленькое существо, завёрнутое в пелёнки. — Чист он бледноват и головка какая-то плоская, а нос... Ни у кого из нас такого нет, а глазки смотри какие, как у монгола. И тихий какой, помню, когда ты родила своих, те кричали ночь и день, никак унять не могли, — разочарование в голосе Серафимы переросло в панику.

— Это Фетинья! Фетинья! Её проклятье! — закричала она, внезапно задрожав.

— Что тебе взбрело в голову, Серафима? — начала успокаивать Людмила, взяв её лицо в свои ладони. — Успокойся, милая. Он только народился, дети всякие рождаются, вот увидишь, каким он станет красивым. Главное, что здоров. Ну, погляди, какой малыш, славный.

Серафима неуверенно опустила взгляд на ребёнка.

— Да… славный, — неуверенно ответила она, собравшись с силами, но тревога по-прежнему терзала её. — Где же Родя? — нервно вновь спросила она.

Радислав медленно переступил порог избы и окинул взглядом супругу. Лицо Серафимы, обращённое к нему с большими глазами, было бледным. Он сразу же понял: жена напугана. Сдерживая собственное переживание, Радислав уверенно подошёл к постели, растягивая губы в приветливой улыбке. Аккуратно опустившись на край кровати, он обнял жену с младенцем, нежно поцеловал Серафиму в лоб.

— Как ты, голубка моя? — прошептал он, глядя в глаза супруги. — Наш сынок... Как назовём?

Увидев радостное и ласковое лицо мужа, Серафима испытала облегчение.

— Господь послал нам его, спустя столько времени, — ответила она тихим голосом. — Назовём его Богданом?

— Верно говоришь, родная. Богом он нам дан, — согласился Радислав, вновь нежно поцеловав её висок.

***

Серафима и Радислав прожили в браке уже пять лет, но счастье их омрачало отсутствие детей. Каждый месяц, видя на белье алые пятна, Серафима тихонько плакала, стараясь скрыть слёзы от мужа. Её сердце сжималось от боли и бессилия.

Кроме всего прочего, Фетинья — односельчанка, женщина с хитрыми глазами и язвительным языком, никогда не упускала возможности уколоть Серафиму. Завидя её на улице, Фетинья непременно находила повод для едкого замечания:

— Ну что, Фимка, когда уж мужу своему наследника родишь? Чай, не молодые уже, сколько уж живёте, а всё без чада. Не боишься, что оставит тебя Родька твой?

Бабы, сидевшие неподалеку на лавочке, зашептались, одергивая Фетинью: «Злой твой язык».

Но та лишь фыркнула в ответ:

— Да полно вам! Не злой мой язык, а правдивый!

Радислав по своему характеру являлся воплощением доброты и нежности. Никогда он не упрекал супругу за то, что счастье материнства так и не постучало в их двери. Всегда поддерживал, он обнимал и утешал, глядя в покрасневшие от слёз глаза, стараясь подбодрить её:

— Серафимка, душа моя, не плачь, — мягко говорил он, касаясь плеча жены. Его голос был тёплым, полным сострадания и заботы. Муж всецело ощущал боль супруги, чувствовал её разочарование.

— Коли Господь подарит нам ребёнка — благо, коли нет, значит, такова воля Всевышнего, — продолжал он, гладя Серафиму по спине.

Радислав понимал, что эти слова могут казаться простыми, даже банальными, но в них заключалась вся его вера и надежда. Он верил, что Бог знает, что лучше для них обоих, и примет решение, которое окажется самым правильным.

Серафима подняла голову — взор её был печален, но полон благодарности за поддержку супруга. В его глазах она увидела силу духа и непоколебимую уверенность.

— Ты прав, Родя, — тихим шёпотом ответила она со вздохом. — Мы должны верить.

Серафима знала, что любовь мужа — её опора, однако страх, порождённый словами Фетиньи, продолжал терзать её душу, подобно ядовитой змее, обвивающей сердце.

Что если терпение Радислава истощится? Она молилась о том, чтобы Бог услышал её мольбы и даровал им долгожданное чудо.

Когда обоим стало больше тридцати, в последний зимний месяц Серафима почувствовала недомогание. Ей стало трудно справляться даже с обычными делами по хозяйству. «Краски» задержались, начали мучить тошнота и сильная слабость. Спустя месяц, она поняла, что ждёт ребёнка.

Серафима подметала пол в избе, как вдруг голова закружилась, и, не найдя опоры, она упала. Сидевший у печи Радислав плёл рыболовную сеть, в мгновенье подбежал к ней и помог подняться.

— Серафима, что случилось? Ты заболела? Где-то болит? — с опасением в голосе спрашивал он, укладывая жену на кровать.

— Ничего, Родя. Закружилась я...У нас будет ребёнок, такое случается с бабами, — слабым голосом ответила Серафима.

Радислав замер, не веря своим ушам, ошеломлённо глядя на жену:

— Как ты скзала? Это правда? — спросил он.

Серафима кивнула, глаза её сияли. Радислав крепко обнял жену и прошептал:

— Слава Богу. Спасибо тебе!

— Ой, Роденька, ты меня совсем задушишь, — сдавленным голосом сказала она. — Принеси мне водицы, сделай одолжение.

— Сейчас, сейчас, — засуетился муж и поспешил за водой.

Через минуту он вернулся с кружкой холодной воды. Серафима сделала несколько глотков, затем взяла руку мужа и зажала в своей, продолжая улыбаться. Радислав смотрел на неё, его сердце переполнялось благодарностью и нежностью.

Он знал, что судьба испытывала их, но вместе они справятся со всеми трудностями. Ведь скоро у них появится малыш — маленький лучик света в их жизни.

К середине июля округлившийся живот Серафимы стал заметен всем. Первые месяцы беременности оказались непростыми. Плохое самочувствие мешало ей участвовать в посевной, где остальные жители села трудились с рассвета до заката.

С первыми лучами солнца Радислав отправлялся на поле, оставляя Серафиму дома одну. Она старалась занять себя полезными делами: аккуратно штопала одежду, пряла нитки из шерсти овец, пасшихся на лугах, и вязала тёплую одежду для будущего младенца. Осознавая, что роды ожидаются осенью, Серафима спешила подготовиться ко всему необходимому до наступления холодов.

Когда наступил сенокос стало немного легче. Она помогала собирать скошенное сено, избегая чрезмерных нагрузок. Сельчане, знающие о положении, старались уберечь её от тяжёлого труда. Серафима чувствовала заботу и поддержку окружающих, эти тёплые отношения придавали сил и утешения. Каждый день наполнялся тихой радостью в ожидании чада.

Как-то ясным днем, во время работы, жители села заметили на горизонте клубы черного дыма. Сердца их наполнились тревогой, а лица — мрачной серьёзностью. Вскоре стало известно: загорелся сарай у старого Викула — одинокого и немощного старика, живущего на окраине села.

Не теряя ни минуты, все бросились к месту пожара. Мужчины и женщины с вёдрами бежали к колодцу, дети смотрели на происходящее с испуганными глазами стоя в стороне. Огонь, словно живое существо, лизал деревянные стены сарая, пожирая всё на своём пути. Серафима хотела присоединиться к тушению пожара, но муж строго запретил ей подходить близко к огню. Сердце Серафимы разрывалось от беспомощности. Она стояла в стороне детьми, прикрывая нос и рот уголком платка от едкого дыма, время от времени вытирая слезившиеся глаза.

Пожар удалось потушить только к вечеру. Уставшие, но сплочённые общим делом, сельчане собрались возле руин сарая. Дым всё ещё поднимался над пепелищем, напоминая о ярости огня, который так долго бушевал. Когда пламя наконец было побеждено, хозяин сгоревшего сарая пригласил всех перекусить в знак благодарности: он раздал хлеб и молоко, усадив людей во дворе своего дома.

Среди собравшихся была и Фетинья. Её переполняло горькое чувство негодования: она видела, как муж Серафимы делит свой хлеб с женой и бережно заботится о ней. Фетинья тяжело вздохнула, остановив взгляд на сидящем рядом муже Василько. В памяти всплыли осколки прошлого: муж, грубый и пьяный, поднимал на неё руку даже тогда, когда в её утробе теплилась новая жизнь. «Господь всемилостивый,» — подумала она, — «как же я терплю его?». Жили они впроголодь, Василько был ленив, любил выпить и не заботился ни о жене, ни о будущем семьи. Фетинье приходилось по большей части всё делать самой: работать в поле, ухаживать за скотом, сажать огород, и всё равно пищи едва хватало на всех.

Чёрная зависть подступила к горлу, душа как ядовитый дым.. От злобы она принялась нападать на Серафиму:

— Говорят, не к добру, если баба на сносях на огонь посмотрит, — загадочно глядя вдаль, начала Фетинья. Серафима повернулась к ней и ждала продолжения.

— С ребёнком беда может приключиться, — добавила она, сощурив глаза, и посмотрела на Серафиму.

Серафима почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не выдержав, она вскочила и закричала:

— Что ты прицепилась ко мне? Я тебя чем-то обидела? Так скажи! — потребовала Серафима, её голос дрожал от подавляемой обиды, ладони сжались в кулаки.

Фетинья сидела невозмутимо, наслаждалась этим всплеском, этой бурей эмоций, которую сама же и спровоцировала.

— Ничем ты меня не обидела, Серафима. Я просто говорю, что знаю, — ответила она, ровным и спокойным голосом, словно она обсуждала погоду, а не причиняла душевную боль.

Серафиму охватила новая волна бессильной ярости. Она резко развернулась и торопливо пошла прочь, не оглядываясь, Радислав кинулся следом.

— Ишь, поскакал, как собачонка, — усмехнулся Василько.

Люди начали медленно вставать и расходиться по домам. Старичок Викул подошёл к Василько и строго заговорил с ним:

— Приструни свою бабу, языком мелет, словно нарочно беду кличет.

Василько, не утруждая себя долгими объяснениями, лишь усмехнулся:

— На то они и бабы, Викул, чтоб языками молоть, — и, бросив на старика насмешливый взгляд, пошёл прочь.

Викул с возмущением плюнул под ноги, покачал головой и побрёл к развалинам сарая, пытаясь хоть как-то привести в порядок то, что осталось от его него.

***

И вот теперь, сидя на постели, супруги не испытывли большой радости от рождения этого ребёнка, которого они так долго желали, но никто не подавал виду.

— Ну, счастливцы, — послышался громкий голос Тихомира, вырвавший их из задумчивости. — Отдыхайте, мы к вам завтра зайдём.

Людмила поцеловала Серафиму в лоб, Радислав пожал руку Тихомиру, и друзья ушли, оставив новоиспечённых родителей одних.

Пасмурное утро за окном казалось отражением настроения в сердцах молодых супругов. Тишина опустилась на них, словно густая пелена.

Лёжа вместе Радислав и Людмила смотрели на крошечное существо, мирно спящее между ними. Новорождённый сын, маленький лучик света, казался таким хрупким и беззащитным. Их терзали сомнения: будет ли у них достаточно сил справиться с этой новой, такой неожиданно тяжёлой, ответственностью? Смогут ли они подарить своему ребёнку ту любовь и заботу, о которой мечтали? Вопросы, страхи и сомнения кружили в головах, как снежинки в вихре зимней метели.

Радислав, поглаживая крошечные ручки сына, вспоминал слова своего отца: «Воспитание ребёнка — это самое сложное, но и самое важное дело в жизни». Он понимал, что теперь его жизнь изменится навсегда, что отныне все мысли и поступки будут подчинены благополучию этого маленького человечка. Серафима мечтала о счастливом детстве для него, о беззаботных играх и искренних друзьях, но в то же время её пугали неизведанные трудности, которые могут встать на пути. «Кабы не принёс он нам горя», — вдруг подумала она.

Усталость невидимой дымкой окутывала их, мысли ускользали, подобно песчинкам, просыпающимся сквозь пальцы. В тиши комнаты все трое погрузились в сон.

Люди, как лесные муравьи, спешили по своим делам. Кто-то направлялся к колодцу, чтобы набрать воды для утреннего чая, кто-то — во двор, где ждали домашние заботы: скот требовал ухода, огород — внимания. Жизнь продолжалась своим чередом, не останавливаясь ни на мгновение.