Погоня за мечтой

Глава 1

Некуда пойти. Нечего делать. Незачем жить. Страшные мысли приходят в голову, когда прикован к постели тяжелой травмой. Кому-то повезло еще меньше. Взгляд влево – коматозник на соседней койке, взгляд вправо – паралитик, который не может даже самостоятельно дышать и говорить. А он посередине. Эванс. Молодой и, видимо, чрезмерно наивный и оптимистичный парень, который оказался в столь скверной ситуации по собственной глупости. И тот факт, что в его глотку не воткнута трубка аппарата искусственного дыхания, а руки все еще шевелятся, теперь считался большой удачей.

Но вот ноги… Ногам точно хана. За долгие месяцы, что Эванс провел на больничной койке в этом гиблом месте, его ноги атрофировались до состояния убогих отощавших придатков, от которых уже проще было избавиться, чем продолжать всюду влачить за собой. Если бы у него оставалась даже малейшая надежда на то, что он вернется к прежней жизни, пусть и далеко не радостной, совсем не такой, о какой он мечтал, прилетая сюда на угнанном шаттле, если бы была такая надежда, то он уделял бы достаточно времени и сил тому, чтобы разминать пострадавшие конечности и попытался бы сохранить хоть немного подвижности в них. Но надежды не было совсем. Вот уже который месяц он видел только калек на койках рядом с ним, робосанитара и изредка доктора Клоренса – того самого человека, который сотворил это с ним.

Гектор Клоренс – весьма выдающийся ученый, в глазах Эванса и вовсе гениальный, он обещал парню, что сможет сделать его пилотом меха, но вместо этого искалечил и бросил гнить в лазарете. Даже покончить с собой Эванс никак не мог, хотя руки его работали, ведь он все еще был нужен коварному гению. Тот периодически копошился в имплантах, которые успел криво-косо установить своим подопытным. Возможно, ему даже удастся обнаружить неисправности и в следующий раз сделать все, как надо.

Но это будет уже с кем-то другим, не с Эвансом. Мечты Эванса сбудутся у кого-то другого. А Эванса Гектор уже списал в утиль и теперь просто выжимал из него любую возможную пользу для своих исследований. Это было отчетливо заметно по тому, как резко прекратился поток слащавых многообещающих речей, которыми доктор Клоренс обильно заливал парню уши, пока зазывал к себе в лабораторию. Как только стало ясно, что операция прошла неудачно, ученый тут же охладел к претенденту.

Теперь Гектор почти не разговаривал с Эвансом. Как и с прочими пострадавшими от его рук пациентами. Парализованный парень по соседству начинал плакать тихо и неподвижно каждый чертов раз, когда доктор заходил в палату. Это все, что он теперь мог. Даже не убить себя, и эвтаназию не попросить. Да и кто его станет слушать? Эванс тоже много всего высказывал Гектору, когда осознал, что лечить его никто не собирается, но тот лишь отдал робосанитару распоряжение вколоть буйному пациенту транквилизатор, и больше Эванс не возмущался. Только угрюмо наблюдал за тем, как мерзкий старикашка с бионическими глазами осматривает неудачные прототипы имплантов, делает какие-то заметки в планшете, иногда отдает приказы робосанитару, чтобы тот повернул паралитика определенным образом, а потом уходит, даже не попрощавшись.

Просто подопытная крыса, кусок мяса в чашке Петри – вот кто он теперь. Это теперь его жизнь. И другой не будет. Эванс считал, что ему страшно не повезло родиться на убогой, почти заброшенной планетенке с населением всего в сотню миллионов человек. Какой же беспросветной дырой была его родина! И все же даже прожить всю жизнь на этой галактической помойке, перебиваясь дешевыми пищевыми пайками, купленными на зарплату мусорщика, сейчас казалось куда более приятной перспективой, чем оказаться инвалидом, запертым в лазарете, словно инфузория в колбе.

А всего-то надо было подумать немного холодной головой и не верить какому-то незнакомцу, наобещавшему с три короба. Эвансу некого было винить в случившемся, кроме себя. На месте доктора Клоренса мог оказаться кто угодно – какой-нибудь маньяк, работорговец, каннибал. И Эванс все равно бросился бы сломя голову на приманку, на которую был так падок. Гектор знал, что Эванс поведется, ведь у него имелся доступ к заброшенному архиву корпорации Парамальс, в котором фиксировались прошения о проведении испытаний на пригодность к пилотированию меха. Так прошение Эванса попалось ученому на глаза вместе со всеми прочими данными парня, внесенными в личное дело.

Эванс загорелся мечтой стать меховодом раньше, чем научился говорить. У корпорации Парамальс, под контролем которой находилась Фрия-99 – родная планета Эванса, был весьма необычный подход к производству мехов. Мехи Парамальса, в отличие от мехов конкурирующих корпораций, были беспилотными. Нет, они не управлялись искусственным интеллектом, они все еще управлялись пилотом, хотя это явно противоречило названию. Просто в момент управления пилот находился не внутри меха, а в специальной капсуле жизнеобеспечения, расположенной в пункте управления мехами. Специальные импланты, которые устанавливали пилотам, ментально связывали их с мехом, и тот двигался в соответствии с требованиями пилота. Пока тело человека пребывало во сне, болтаясь в капсуле, разум управлял мехом, меховод полностью отождествлял свои движения с движениями робота, видел от его лица, чувствовал все его системы как свои родные, управлял ими силой мысли. Вот только способны на это оказались далеко не все люди.

Парамальс был вынужден развернуть обширную программу поиска подходящих пилотов по всем своим владениям, даже в такой дыре, как Фрия-99, где жили только мусорщики и бандиты. Корпорации пришлось хорошенько поработать над пропагандой, а потому все планеты, на которых рулил Парамальс, буквально захлебывались медиапродукцией, так или иначе связанной с мехами. Фильмы, анимация, игрушки, видеоигры, музыка, скульптуры, плакаты – чего только они не придумывали. Но самое главное – профессия меховода означала стремительный подъем по социальной лестнице для подопечных Парамальса. Пройти отбор – буквально вытянуть выигрышный лотерейный билет. Одна только военная медицинская страховка чего стоила, а распространялось ее действие на всю семью! Ну и деньгами пилотов, конечно же, не обделяли.

Но везло далеко не всем. Сначала желающий долго и упорно своими силами тренировался в симуляциях. Это стоило денег. Эванс половину своего детства провел, зарабатывая на возможность посетить кабинет симуляции по контролю меха. Это было что-то вроде виртуальной реальности с расширенными возможностями, с помощью этих тренировок можно было хоть чуточку приблизиться к реалиям управления мехом Парамальса.

В симуляции Эванс ощущал себя блестяще! Он отлично пилотировал, получал от этого огромное удовольствие и искренне верил, что просто не может провалиться на тестировании. Таких оптимистов, как он, было очень много. Однако на самом деле такие вот кабинеты симуляции не позволяли точно понять, годен человек или нет. Это было просто развлечение с привкусом надежды, которое постепенно опустошало кошельки тех, кто тянулся к огромным роботам и страстно желал стать меховодом. Навыки управления действительно были частично применимы к реалиям управления настоящим мехом, но этому и так учат в училище, куда направлялись те, кто прошел отбор.

Желающий протестироваться подавал заявление. Причем подать его можно было лишь строго до двадцати лет, после этого возраста начинать тренировку пилота уже было поздно, потому что нервная система постепенно закостеневала. Только подростки подходили для того, чтобы натренировать их должным образом. На первых трех отборах к мехам еще даже не подпускали, смысла не было, ведь у будущих пилотов еще нет имплантов. Претендента сканировали и помещали в более углубленные симуляции, которые задействовали уже непосредственную нервную передачу. Мобильность нервной системы тщательно изучали, способность пилота к синхронизации оценивали по множеству параметров. Таким образом выясняли, сможет ли человек пережить операцию по вживлению имплантов, сможет ли он ими пользоваться надлежащим образом, сможет ли быть достаточно эффективен в управлении мехом.

Следующие два этапа отбора мало чем отличались от предыдущего. И если человек проходил их, то ему предлагали вживить себе импланты для управления мехом. Обычно такие операции завершались удачно, а любой провал становился настоящей сенсацией и большим потрясением, а несостоявшемуся пилоту выплачивали большую компенсацию. Но самого импланта было недостаточно, чтобы стать меховодом.

Отсев, который происходил после вживления имплантов, оказывался куда более драматичным, потому что провалиться на этом этапе было уже гораздо досаднее. Эванс неоднократно об этом читал и видел в новостях, да и собственными глазами тоже, как несостоявшиеся пилоты, которые чуть-чуть не дотянули по показателям мобильности нервной системы, заканчивали жизнь самоубийством не в силах принять такое разочарование.

Почему-то Эванс был глубоко убежден, что с ним подобного никогда не случится. Но он так и не получил результаты своего самого первого тестирования, так что не мог знать наверняка, он лишь надеялся и верил. Однако все его грезы оказались похоронены под пеплом войны, когда на Парамальс набросились остальные корпорации. Война, затянувшаяся на несколько лет, поставила крест на планах парня стать меховодом.

Эванс не сразу понял, что произошло, почему ему так и не приходят извещения от местного центра поиска пилотов. Просто однажды он пришел туда, чтобы осведомиться о процессе рассмотрения его теста, и обнаружил офис закрытым. Даже в самом страшном сне парень не мог себе представить, что ему доведется столкнуться с таким зрелищем.

Не веря своим глазам, он бегал по округе и расспрашивал людей о том, что случилось. Нет, офис не переехал, нет, он не на ремонте, нет, это не эвакуация и не учебная тревога. Центр закрыт. Навсегда. Все сотрудники уволены. Где и у кого выяснять результаты тестирования, теперь никто не знает.

Это был лишь первый ощутимый отголосок войны, который дошел до Эванса. Ему тогда было шестнадцать лет, и он едва ли осознавал, насколько все на самом деле плохо. До его родного захолустья новости доходили медленно. Но о крахе Парамальса можно было судить и без всяких новостей просто по тому, с какой скоростью стали закрываться предприятия этой корпорации.

Когда сотни тысяч людей оказались без работы, криминальная обстановка накалилась до предела, а последние военные базы Парамальса на планете опустели, стало очевидно, что гибель мечты стать пилотом меха – это наименьшая из проблем молодого человека, завязшего в помойке, набитой отчаявшимися и вмиг обнищавшими людьми.

По всей планете царил кромешный хаос. У кого-то сорвались жизненно важные операции, потому что вся медицина держалась на финансах и поставках Парамальса, у кого-то прервалось обучение важной специальности, кто-то элементарно не смог вернуться с этой захудалой планеты на родину, у кого-то погибли родственники – или от рук бандитов, или сами наложили на себя руки. И посреди всего этого кошмара существовал не нужный никому мальчик, у которого только что умерла его мечта.

Эванс плакал целыми днями напролет и никак не мог успокоиться. Родители кое-как заставили его пойти подрабатывать – перебирать мусор в поисках ценных металлов, и даже на работе Эванс порой пускал слезу. Его ужасала мысль о том, что вся его жизнь теперь пройдет вот так. Никаких роботов, никакого космоса, никаких подвигов, только мусор, мусор, мусор…

Он не понимал, почему это происходит, не понимал, из-за чего началась война. Может быть, в силу возраста, а может быть потому, что до их окраин едва доходили достоверные сведения о событиях в галактике, но причины и масштабы событий ускользали от него. У Эванса складывалось впечатление, что все это делается ему назло. Сама вселенная приложила все усилия, чтобы не дать ему стать пилотом. Иного объяснения он просто не находил.

Фрия-99 так и осталась в серой зоне, никому не нужная, никем не захваченная, никем не взятая под крыло. Своре голодных оборванцев нечего было предложить корпорациям, которые поделили между собой галактику. Времена настали столь темные, что впору было сойти с ума. Немудрено, что Эванс, как и прочие отчаявшиеся, ухватился за первую подвернувшуюся спасительную соломинку. Но в результате сделал еще хуже.

Эванс даже не помнил всех деталей. Когда он получил сообщение от доктора Клоренса, у него словно помутилось в голове. Ученый пригласил его в свою тайную лабораторию, чтобы попробовать установить импланты для управления мехом, и Эванс долго корпел над тем, чтобы осуществить этот план. Угнать что угодно, любой подходящий шаттл, даже самый убогий, но добраться до космического корабля, на котором к планете подлетел доктор Клоренс. Парень справился. И первые дни, проведенные в компании ученого, были полны радости и надежды. Эванс поверил, что ему все же суждено, на роду написано, самим мирозданием предопределено стать пилотом. А потом его мечта разбилась во второй раз.

Парень не мог поверить, что ему пришлось пережить этот крах дважды. Это ощущалось как натуральное издевательство. Но вселенная была глуха к обвинениям и претензиям, предъявлять их Эванс мог только самому себе. Теперь он уже ни на что не надеялся. Его жизнь окончательно загублена. Доктор Клоренс избавится от него, как только пациент израсходует свой потенциал для исследований. Эванс ожидал этого дня с содроганием и предвкушением одновременно. Хотелось, чтобы все уже закончилось, но парень понятия не имел, какой именно конец его ждет. Больше всего Эванс боялся, что ученый просто бросит их всех здесь. И Эванса, и ребят по соседству. Они будут медленно умирать в этом унылом лазарете под безжалостной опекой робосанитара, пока не закончатся питательные растворы или какая-нибудь критическая поломка не выведет из строя жизненно важные функции лаборатории вроде регенерации кислорода или очистки воды.

Безрадостные воспоминания о прошлом и жуткие мысли о будущем были прерваны громким шумом, донесшимся до слуха Эванса откуда-то с верхних этажей лаборатории. Парень плохо ориентировался здесь. Пока он мог ходить самостоятельно, его особо никуда не пускали, подготавливали к операции, ну а после он уже и сам не мог никуда пойти. Поэтому парень понятия не имел, что это так грохочет, по ощущениям, парой этажей выше.

«Наверно, это конец», – тут же подумал Эванс. Он счел, что что-то очень важное сломалось и лабораторию сейчас охватит страшный пожар или что-то подобное. Сверху продолжало громыхать и лязгать. От скуки Эванс внимательно прислушивался и пытался угадать, какая из множества страшных участей его ждет. И постепенно он все увереннее приходил к выводу, что там наверху идет сражение. Напряженный слух распознал выстрелы, взрывы, топот ног, отголоски тревожных сирен.

Лаборатория, в которую его привел Гектор, была тайной лабораторией Парамальса. Когда началась война, персонал отсюда эвакуировали, а после краха корпорации про это место никто и не вспомнил. Так что лаборатория оказалась просто позабыта и заброшена. Вполне возможно, что тайник наконец-то нашли, и корпорации теперь бились за право обладать этим трофеем.

Эванс гадал, кто это мог быть. Если Парамальсу хотелось что-то спрятать, то это никто не найдет. Кроме изготовления мехов, Парамальс был чертовски хорош в технологиях связи, поиска, слежки, защите от нее, а также в области информационной безопасности. Лучшие хакеры почти всегда были выходцами из владений Парамальса, как и лучшие защитники от хакерских атак. Этот немаловажный фактор позволял лаборатории оставаться незамеченной столь долгое время. Раз сюда прибыл кто-то с целью захватить лабораторию, значит, каким-то образом он смог ее найти.

Какие бы предположения ни делал Эванс, пока вслушивался в шум битвы, который все приближался к лазарету, он не угадал. Когда тяжелые шаги послышались прямо в коридоре за дверью лазарета, Эванс приподнял голову, пытаясь разглядеть, что происходит. В палату к Эвансу и его товарищам по несчастью вошли двое. Парень понял, что это не бойцы какой-либо из корпораций. На вторженцах не имелось никакой символики, никаких логотипов, никаких шевронов и прочего, просто какие-то рейдеры в броне, представлявшей собой сборную солянку из рванины, которую удалось намародерить. И рожи соответствующие, как у тех, кого Эванс так боялся у себя на родине, – отпетые бандиты, по которым плачет каторга.

Эти двое прошлись по палате, осмотрели калек, а потом пошли на выход.

– Не бросайте! – взмолился Эванс, увидев, что рейдеры просто уходят.

Сейчас ему стал не важен и их внешний вид, и их преступления, он был готов просить о помощи кого угодно, хоть самого страшного маньяка в галактике, лишь бы не оказаться забытым в чертовом лазарете!

– Мы вернемся, – заверил его один из бойцов.

Эвансу оставалось только надеяться, что он не врет. Он снова повалился на подушку, дыхание у него сбилось от волнения. Он глянул в сторону соседней койки. Парень, лежавший на ней, как и ожидалось, плакал. Ему тоже было страшно, он тоже не знал, чего ждать, но он даже сказать ничего не мог.

Теперь каждая минута тянулась как часы. Судьба полностью зависела от каких-то незнакомых бандитов. Эванс не питал надежд, что этим мордоворотам есть дело до инвалидов, найденных в лаборатории, которая была наполнена куда более ценными вещами.

Бои продолжались теперь на их этаже где-то в отдаленных секциях. А когда все стихло, Эванс сделал вывод, что захватчики победили. Турели смолкли, заглохли тревожные сирены, остановились защитные боты Парамальса, которых когда-то перенастроил Гектор. Зато топот множества человеческих ног и гомон взволнованных голосов были слышны весьма отчетливо.

Через какое-то время звук шагов вновь послышался у входа в палату. В этот раз сюда вошли не те двое. Эванс снова поднял голову, чтобы рассмотреть их. Крупный мужчина средних лет с водянистыми глазами, морщинки вокруг которых выдавали в нем весьма улыбчивого человека, но сейчас он не улыбался. Его темно-русые волосы были коротко острижены, а на затылке Эванс заметил импланты меховода Парамальса. Последний факт очень сильно удивил парня и тут же пробудил в нем еще больший интерес к происходящему. Второй мужчина шел за ним следом, гораздо более худой, но все равно крупный и жилистый, с крайне угрюмым осунувшимся лицом, темными глазами, неаккуратно остриженными, растрепанными черными волосами и недельной щетиной, на его затылке тоже можно было рассмотреть все те же импланты. Он махнул рукой в сторону калек, как бы указывая на них спутнику, а сам остался стоять у двери.

Первый мужчина зашел прямо в палату и стал осматривать лежащих здесь пациентов. Бегло глянул на Эванса, подошел к паралитику по соседству, задержал взгляд на нем…

– Охренеть, – выдал он.

Затем подошел к коматознику и осмотрел с ног до головы, оценивая его состояние.

– Охренеть… – повторил он еще раз уже более мрачно.

Похоже, это зрелище озадачило его. Он уткнул руки в бока и походил по палате туда-сюда, то и дело посматривая на ребят в койках, иногда он переглядывался с мужчиной у двери. Тот был одет не как рейдер, на нем красовался матово-черный защитный костюм рядового бойца Парамальса, а на наплечниках можно было разглядеть красноватое пятнышко логотипа Парамальса. Человек же, которого он привел, носил побитые обноски, состоящие из частей брони разных корпораций, а то и вовсе безвестных оружейных компаний.

Покивав каким-то своим мыслям, мужчина в разномастной броне подошел к Эвансу и произнес:

– Ну что, давай знакомиться! Леджер. – Он снял перчатку и протянул руку для рукопожатия.

Эванс неуверенно протянул свою в ответ.

– Эванс, – выдал он дрожащим голосом.

Его тонюсенькая ручка смотрелась в лапище мужчины как рука ребенка. Леджер пожал ее довольно бережно, понимая, что имеет дело с глубоко больным человеком. Затем он подошел к парню по соседству и пожал его вяло валяющуюся на койке руку.

– С тобой познакомимся позже, – сказал он ему.

Эта фраза позволила робкому ростку новой надежды проклюнуться в дважды разбитом сердце Эванса. Похоже, их не убьют и не бросят здесь. Он не знал, что их ждет впереди, но не верилось, что может случиться что-то еще худшее, чем уже испытанное горе. Кем бы ни оказались эти рейдеры, Эванс был невероятно рад их видеть и испытывал глубокую благодарность за проявленное участие.

– Вы пока полежите немного, мы погрузим барахлишко на корабль, разберемся тут кое с чем, а потом попробуем транспортировать и вас тоже. Я пока не знаю, что с вами делать, но пропасть мы вам не дадим, не бойтесь, – уверенно заявил он.

– Спасибо! – от всего сердца выпалил Эванс.

Пока что ему больше нечего было сказать. Он лишь проводил этих двоих взглядом, когда они уходили. После этого Эванс нервно всплакнул и протер глаза дрожащими руками. Неужели этот кошмар закончился?!

Ждать освобождения из плена белых кафельных стен пришлось довольно долго. Захватчики разграбляли лабораторию, они вывозили отсюда все, что только могли, все, что могло поместиться на их корабль, все, что они имели шансы кому-либо сбыть или присвоить себе.

Порой в палату кто-то заходил. Еще разок заглянул Леджер просто проведать ребят, как-то раз зашел тот второй мужчина с имплантами – он просто молча осмотрел калек, думая о чем-то своем, и еще к ним заглядывала девушка, чтобы осмотреть оборудование, – видимо она у бандитов была за медика.

– Ой, мамочки! – воскликнула она, увидев парней в палате.

Она проявила куда больше понимания ситуации. Долго возилась с аппаратами, которые окружали коматозника, проверяла состояние остальных пациентов, задавала вопросы о самочувствии. Она выглядела на удивление молодо для медика. Эванс всегда встречал только престарелых врачей. И его удивило, что столь юная девушка умудрилась оказаться в банде космических пиратов. Настоящая серая мышка: каштановые волосы, собранные в простенький хвостик, невзрачная фигурка, незапоминающееся лицо с карими глазами и тонкими губами, полностью исчезавшими, когда девушка нервно поджимала их. Стального характера в ней не чувствовалось. И как только ей удалось прижиться среди преступников? Эванс мог с полной уверенностью сказать, что это не одна из подчиненных доктора Клоренса, – у него не имелось никаких помощников, кроме роботов.

Девушка ушла, на прощание сообщив, что потерпеть осталось совсем немного. А потом в палату вновь пришел Леджер, это было уже по меньшей мере через несколько часов после визита медика.

– Эванс, кажется, это твои вещи, тут не густо, но все же, – сказал он, поставив на прикроватный столик небольшой контейнер, на котором виднелась надпись с его именем и какими-то цифрами. – Келли – это кто? – спросил он затем, читая имя на втором контейнере. – Это ты? Моргни один раз, если да, – обратился он к паралитику.

Парень моргнул, и Леджер положил контейнер рядом с его койкой. Последний контейнер он поставил рядом с их третьим соседом, глянул на него без особой надежды, заглянул в его барахлишко, нашарил карточку идентификации, прочитал, что в ней написано, еще сильнее помрачнел и молча вышел.

Эванс от скуки тоже решил пошариться в своем контейнере, он уже и не помнил, что брал с собой, когда второпях на угнанном шаттле мчался к звездолету доктора Клоренса. Майка, жилетка, штаны, ботинки, бутылка воды, даже скафандра нет – Эванс сел в шаттл в обычной домашней одежде, закрыв глаза на риск разгерметизации, на возможную поломку, которую придется устранять, выходя в открытый космос, он совершенно потерял голову, когда доктор Клоренс поманил его. Эванс даже шаттл водить не умел, Гектору пришлось прямо в процессе объяснять парню, как настроить автопилот.

Кроме прочего в контейнере нашлась и карточка идентификации Эванса. Маленький кусочек пластика с базовыми данными о владельце. Имя, универсальная дата рождения, место рождения, порядковый номер и номера родителей. Эванс не знал, какая сейчас дата, он понятия не имел, сколько времени провел в лазарете тайной лаборатории, так что если бы кто-то спросил, сколько ему лет, то не смог бы ответить.

Эвансу было двадцать, когда он впервые встретился с Гектором. Страшная цифра для человека, который мечтал водить меха. Настолько страшная, что на Фрии-99, где мехи занимали очень важную часть культуры и жизни в целом, двадцатый день рождения считался трауром. Если человек к этому моменту не получил никаких обнадеживающих извещений из офиса Парамальса, значит, шансов стать пилотом у него больше не было. Конечно, далеко не все на малой родине Эванса мечтали о судьбе меховода, но к двадцатому дню рождения печально-настороженное отношение сформировалось у всех. Это было чем-то вроде традиции. Двадцатый день рождения не отмечали, а вместо поздравлений имениннику высказывали соболезнования, иногда в шутку, иногда всерьез.

На карточке идентификации имелась также фотография. Эванс смотрел на нее и поражался: парень с карточки был во всем похож на него с той лишь разницей, что на фото у парня взгляд пылал уверенностью и решимостью, щеки не впали от истощения, а волосы были аккуратно подстрижены на армейский манер. В остальном все то же самое, те же светлые волосы, те же серые глаза и нездоровая бледность. Эванс с трудом узнавал себя на этом фото. Это, казалось, было миллион лет назад. Сейчас от него осталась лишь тень прежнего себя. Тощий, лохматый, искалеченный и грустный. Больше всего Эванс боялся, что это теперь навсегда.

У него не имелось никакой гарантии, что случайно встреченные космические пираты соизволят вылечить его и поставить на ноги. Лучшее, на что он мог рассчитывать, это если его высадят на какой-нибудь передержке для потерявшихся. Человеческий мир стал так огромен, потеряться было легко, нашлись и те, кто взялся за решение этой проблемы, вот только насколько они были бескорыстны? Эванс со страхом думал о будущем. Кому он нужен искалеченный? Технологии позволяли восстановить его после столь тяжелой травмы или заменить пострадавшие части тела на протезы, но это все было страшно дорого, а страховки у Эванса не было совсем никакой.

Взгляд метнулся к парализованному соседу. Эванс почти физически ощущал, насколько сильно тот напуган. Кажется, ему даже не хотелось покидать лазарет: за пределами лаборатории Гектора у него едва ли могло быть хоть какое-то будущее. Парень снова плакал.

– Келли, значит, – протянул Эванс. – Приятно познакомиться.

Они уже несколько месяцев лежали буквально в метре друг от друга, но Эванс не знал о парне ничего. Гектор даже по имени к ним не обращался, в лучшем случае от него доводилось услышать безликое «ты». Но куда чаще ученый обращался к робосанитару, поручая что-либо сделать с «этим пациентом».

Эванс не знал, что еще сказать, хотя поболтать хотелось. Он тоже чувствовал волнение, страх и тревогу, но он был бы рад любым изменениям, лишь бы не лежать здесь без дела еще несколько месяцев! Он был готов хоть ползком выбраться из лазарета и посмотреть, что там происходит в остальных отделах лаборатории, но парень знал, что робосанитар в порыве непрошеной заботы уложит его обратно в кровать и никуда Эванс от него не денется.

Шум, доносящийся из лаборатории, стал постепенно стихать, и за ребятами наконец-то пришли. Двое бойцов привели магнитную каталку, она плавно парила над полом и помигивала какими-то датчиками. Вместе с этими двумя пришла девушка-медик, она что-то подкрутила на каталке, чтобы та встала на уровень с койкой Келли, и парня стали переносить. Робосанитар сразу же воспротивился такому варварскому обращению с парализованным пациентом и запричитал, что транспортировка запрещена лечащим врачом.

– Как отключить этого болвана? – устало и раздраженно спросил один из рейдеров у медика.

– Не знаю, – растерянно протянула девушка.

Второй рейдер, недолго думая, пальнул роботу в голову из своей пушки, и тот сразу же вырубился, его руки и ошметки головы понуро повисли, а подсветка погасла.

– Как же давно я об этом мечтал! – выдохнул Эванс, наблюдая за смертью ненавистного робота, который из санитара превратился для него в тюремщика.

– Не стоит благодарности, – усмехнулся стрелявший.

– А вот трупик надо бы забрать, – сказала медик, осмотрев робота.

– Когда за вторым пойдем, заберем.

С этими словами Келли вывезли из лазарета, и Эванс остался лишь в компании коматозника. Ему вдруг стало очень страшно. Робосанитар сломан, единственный оставшийся сосед по палате полностью недееспособен, и почему-то страх того, что его все-таки бросят здесь в таком вот положении, нахлынул вопреки всем рациональным доводам, которыми пытался утешить себя Эванс.

Когда в лазарет пришли за ним, парень часто и прерывисто дышал и хватался за одеяло, словно утопающий за соломинку.

– Что-то случилось? Тебе больно? – спросила медик.

В этот раз с ней был Леджер. Мужчина выглядел уставшим, но он все равно нашел в себе силы улыбнуться.

– Скоро все наладится, не нервничай, – сказал он Эвансу, сразу поняв, что у того приступ паники.

Эванс не смог ничего сказать, горло сковало судорогой. Его погрузили на магнитную каталку, закинули сверху контейнер с его вещами, и девушка повела ее на выход из лазарета, а обломки робота с противным металлическим лязгом поволок за собой Леджер, он был достаточно силен для этого.

Лишь однажды Эванс видел, как выглядит лаборатория за пределами лазарета, когда шел на операцию. С тех пор прошло несколько месяцев. Полузаброшенные коридоры, перекрестки и залы, слои пыли, потеки на кафеле, трещины, копоть, разводы и пятна, обломки оборудования, которое вырывали с корнем и грузили на пиратский звездолет, ошметки турелей, кое-где Эванс заметил пятна крови.

– А что с доктором Клоренсом? – кое-как совладав с голосом, спросил Эванс.

– Он мертв, – ответил Леджер. – Бродрих убил его.

– Кто?

– А вы не знакомы? – удивился Леджер, в его голове еще не сложилась цельная картина происходящего. – Тот человек, который показал мне вас. Он в этой лаборатории уже давно торчит. Вы не пересекались?

– Нет, – в недоумении отозвался Эванс.

– Ладно, потом обсудим. Ты сейчас, главное, успокойся, дыши глубже.

Эванс постарался последовать совету. Уверенность в том, что теперь-то точно не бросят, значительно помогла ему в этом.

Они прошли еще несколько залов, Эванс уже сбился со счета, сколько поворотов они сделали, лаборатория оказалась гораздо обширнее, чем он думал. Это была не просто какая-то мелкая больничка, присвоенная ушлым ученишкой, а огромный научный комплекс, часть которого была полностью заброшена и не использовалась даже доктором Клоренсом, но и ту часть, что он использовал, Эванс никогда прежде не видел целиком.

Однако Эванс уже бывал в корабельном доке. Сюда они с Гектором прибыли, когда побег парня с родной планеты успешно завершился. Знакомые очертания инфраструктуры и планировка, кафель, все чаще уступающий место металлу и пластику, голые трубы и кабели, вентили и электрощиты, массивные трубы вентиляции, все увеличивающиеся пространства, на фоне которых люди все уменьшались и уменьшались. Они приближались к доку.

Апогеем гигантомании, свойственной космическим архитекторам, стал непосредственно ангар, в котором соседствовали два звездолета. Один – более изящный, обтекаемый, блестящий и мелкий – на нем летал Гектор, второй – большой, угловатый, побитый и облезлый, с массивной грузовой палубой, – очевидно, принадлежал бандитам. На обоих красовался логотип Парамальса. Он здесь вообще часто мелькал, все имущество падшей корпорации было помечено им. Логотип представлял собой раскрашенные в красный цвет схематичные очертания человеческой головы и частиц, вращающихся вокруг нее по траектории, подобной электронам вокруг ядра атома.

Однако вовсе не космические корабли заинтересовали Эванса, когда его вкатили в ангар. Все его внимание моментально украл мех, стоящий рядом с космическим кораблем налетчиков. Огромный человекоподобный робот, все его внешние детали поблескивали ярко-красной эмалью, пусть местами и облупившейся, в одной руке мех держал ракетницу, а в другой – плазменную пушку. Сейчас мехом никто не управлял, и он стоял неподвижно. Эванс залюбовался. Он обожал мехов Парамальса. Мехи других корпораций были по-своему хороши, но парамальсовские нравились Эвансу больше всего. Они словно нарочно были спроектированы таким образом, чтобы западать в душу с самого детства и манить неокрепшие умы на военную службу корпорации одним лишь своим внешним видом. На фоне огромного грузового звездолета мех выглядел и правда игрушечным, его яркий окрас придавал ему еще больше сходства с дешевой пластиковой игрушкой, каких полно было в детстве у Эванса. Но на самом деле парень, даже встав в полный рост, не смог бы дотянуться и до щиколотки робота, ведь тот представлял собой махину четырнадцать метров в высоту!

Леджер сразу заметил, как глаза парня загорелись при виде меха. Мужчина грустно улыбнулся.

– У тебя еще будет время поглазеть, – сказал он, наблюдая, как Эванс выворачивает шею, не в силах оторвать взгляд от робота.

Это был не тот мех, к которому подготавливали Эванса. Парень знал, что здесь, в лаборатории, есть только один мех с серийным номером 819. У того меха, который стоял в ангаре, серийный номер было не разглядеть, но Эванс точно не перепутал бы этих двоих, мехов он узнавал буквально в лицо, примечая каждую деталь, каждую трещинку на эмали, царапинку, вмятину.

«Подождите-ка… 819-й… Леджер…»

– Да я, кажется, даже знаю, кто ты! – воскликнул Эванс, оборачиваясь на Леджера.

На лице мужчины опять показалась грустная улыбка, но он ничего не сказал в ответ.