Погоня за скоростью 80

Осень здесь не шептала о увядании. Она кричала об одичании. Горный перевал, затянутый рваной пеленой тумана и дождевой мороси, погружался в ранние сумерки. Воздух, густой от запаха прелой листвы, влажной глины и хвои, был холоден и тяжел. Дорога, черная лента асфальта, петляла между оголенных склонов, мокрая и коварная, усеянная рыжим ковром опавших листьев — природной картечью, готовой в любой миг сорвать колесо в занос.

И в этот сырой, дышащий холодом мир, как нож, разрезающий тишину, ворвались они.

Два «Москвича». Не просто машины — сгустки ярости и страха. Впереди — 412-й, цвета «темный песок», грязный и невзрачный, будто пытался слиться с осенним пейзажем. За ним, призрачно-белый в сгущающихся сумерках, — 407-й, «кремовый». Они не ехали. Они неслись, прижатые к земле невидимой силой отчаяния.

Их моторы выли на высоких оборотах, и этот вой, отраженный скалами, превращался в многоголосый стон, преследующий самих беглецов. Они ввинчивались в повороты в странном, смертельном танце: песочный — рванул, кремовый — тут же настиг, почти касаясь бампером. Вспыхивали на миг красные огни стоп-сигналов — не для торможения, а как знак ярости, вызов. Они резали виражи с такой точностью, что от их колес срывались в пропасть веера мелкого щебня.

И вот слепой поворот, за которым — ничего. Только пустота за краем асфальта. И из этой пустоты материализуется, заполняя собой всю узкую дорогу, грузовик. «КАЗ», огромный, неповоротливый, пыхтящий клубами дизельного выхлопа. У водителя грузовика — секунда на испуг, на дикий поворот руля в сторону обочины. У водителей «Москвичей» — и того меньше. Они расходятся с колоссом не по правилам, а по инстинкту, втискиваясь в щель между фурой и скалой, где, кажется, не пройдет и велосипед. Локальное сжатие времени и пространства, скрежет шин по краю обрыва, мелькание бледных, искаженных лиц за стеклами — и вот они уже позади, оставив грузовик давить клаксон в пустоту, в свой уже ничего не значащий гнев.

Этот миг что-то сломал. Или, наоборот, высвободил. И тогда водитель белого «Москвича» принимает решение, на которое способен только тот, кто поставил на кон все. Он видит узкий, забитый грязью и камнями бетонный водосток, окаймляющий внутренний радиус последнего перед прямой поворота. Не колесо мысли, а чистая ярость.

Он бросает руль вправо.

Машина срывается с асфальта, и мир взрывается грохотом. Гулкий рев металла, бьющегося о бетон, бешеный визг шин, теряющих сцепление, яростный вой мотора, которому суют дроссельную заслонку в глотку. «Москвич» подпрыгивает на неровностях лотка, его кузов скрежещет и стонет, кажется, вот-вот сложится пополам. На мгновение он теряет управление, становится просто снарядом. Но водитель — не пилот, он творец хаоса. Он ловит машину в последнем, отчаянном контрсмещении, выстреливает из водостока обратно на асфальт, уже впереди песочного соперника, выиграв те три метра, которые и есть расстояние между жизнью и смертью.

Он вырвался вперед. Белый призрак теперь ведет эту безумную кавалькаду. Но триумфа нет. В салоне пахнет гарью, страхом и потом. В зеркале заднего вида — упрямо держащийся песочный силуэт, из которого теперь исходит не просто погоня, а холодная, беспощадная жажда мести. Дорога впереди пуста, темна и бесконечна.

Перевал был только началом. Испытанием на прочность. А настоящая пропасть, та, что поглощает навсегда, ждала впереди. Где-то там, в спускающейся ночи, куда они теперь мчались уже в новой, еще более опасной расстановке сил.

Обе машины, задымившие от перегретых тормозов, с шинами, пропахшими гарью и расплавленным асфальтом, резко свернули с дороги и остановились на утоптанном грунтовом пятачке перед небольшим деревянным домом. Тишина, навалившаяся после выключения двигателей, оказалась оглушительной. Только потрескивание остывающего металла да далекий крик одинокой птицы нарушали ее.

Первым вышел из белого «Москвича» водитель. Это был худощавый мужчина лет шестидесяти, с проседью в коротко стриженных висках и живыми, острыми чертами лица. В нем было что-то от старого, умудренного барса — та же собранная грация, тот же цепкий, все оценивающий взгляд. Он закурил трубку, разминая пальцы, и улыбнулся, глядя на второй автомобиль. Улыбка была лукавая, полная скрытого торжества.

Из «песочного» 412-го выбрался Семен Персунов. Он потянулся, закинув руки за голову, и глухо хрустнули позвонки, затекшие за несколько часов безумной езды по серпантину. Его сложение говорило само за себя: не богатырская мощь, а точная, экономичная сила троса, где каждый мускул знал свое дело. Сняв шлем, он встряхнул головой, и каштановые, чуть вьющиеся волосы рассыпались по лбу, еще влажные от пота.

Лицо его было молодым, энергичным, с твердым подбородком и живыми карими глазами, которые за долю секунды успели оценить обстановку, отмерить расстояние до отца и вспомнить каждый момент той бешеной погони. В уголках этих глаз уже намечались легкие морщинки — не от возраста, а от привычки щуриться, вглядываясь во все изгибы трассы на бешеной скорости.

— Ну что, гонщик мировой? — раздался хрипловатый, пропитанный возрастом голос старика. — «Москвич» тебя, на родной-то земле, обставил. И не на новеньком, а на дедушке четыреста седьмом. Я ж тебе говорил: техника — она душу имеет. Ты с ней лаской, а она с тобой — скоростью.

Семен снял перчатки, швырнул их на сиденье и, скрывая улыбку, подошел к отцу.
— Лаской? — фыркнул он. — Ты, пап, его не лаской, а кувалдой, по ходу, всю жизнь уговаривал. Я слышал, как он на том водостоке скрежетал. Он ж тебе после такого на свалку просится, а не в гонки.
— Не скрежетал, а пел! — оживился старик, размахивая самокруткой. — Песню победы. А ты, с твоим формульным опытом… И где твой опыт, а? Где твоя аэродинамика? Обогнал тебя пенсионер на допотопной табуретке!

Семен покачал головой, но глаза его смеялись. Эта перепалка была их старым, добрым ритуалом.
— Ладно, ладно, чемпион, — сдался он, похлопывая отца по плечу. — Допустим, в горах ты король. Но на «Нюрбургринге» твой «дедушка» развалился бы на втором круге от одной мысли о «карусели».
— А я бы и не поехал на эту твою «карусель»! — огрызнулся старик, но тут же хитро прищурился. — Потому что там правила есть. А настоящая гонка — она там, где правил нет. Где только ты, дорога и… — он многозначительно ткнул пальцем в грудь сына, — …соперник, которого надо обмануть, а не обогнать по бумажке. Вот если б ты со мной в молодости по целине, по проселочным дорогам…
— …то Персунов бы стал чемпионом уже в пятьдесят восьмом стал чемпионом мира, а не только в семьдесят девятом два подиума взял, — закончил за него Семен, пародируя его возбужденный тон. — Знаю, знаю, слышал уже. Миллион раз.

Старик вдруг серьезно посмотрел на сына, и в его львиных глазах мелькнула неподдельная, грубоватая нежность.
— А ведь правда, Сёма, — сказал он тише. — Ты ж у меня от природы талант. Глаз-алмаз, реакция — как у кота. Я б тебя из телёнка в короля трасс выдрессировал. Глядишь, и правда, в первом же сезоне… А ты вон — в эти самые формулы… на заводском болиде от «АЗЛК»…
— Пап, — мягко, но твердо перебил Семен. — На этом «заводском» я «Феррари» в Аргентине держал. И подиумы — В США привозил.
— Медаль… — старик сделал затяжку, выпустил дым колечком в прохладный вечерний воздух. — Ладно. Не буду старого спорить. Заходи, чемпион мой несостоявшийся. Мать, наверное, уж сто лет на стол накрыла, а мы тут с тобой диспуты гоночные разводим.

Он обнял сына за плечи, грубовато, по-мужски, и они повернулись к дому, откуда уже струился в сумерки теплый свет и запах домашних пирогов. Гонка была окончена. Начинался вечер — тихий, простой, и от этого бесконечно ценный после безумия горной дороги и бесконечных перелетов по гоночным трассам мира.

Они вошли в дом, где пахло воском, ладаном от стоявшей в углу иконы и душистым теплом из печки. Ужин был простым и обильным: соленые грибы, картошка с тушенкой, домашние соленья и черный хлеб. За столом, под неторопливое потрескивание дров в печи, разговор наконец сошел с лихих горных виражей.
— Ну, ладно, — сказал старик, отодвигая тарелку и заваривая в большом фарфоровом чайнике крепкий чай. — Про старые кости мои и допотопный «Москвич» мы поговорили. Давай теперь про дела. Про настоящие. Следующий сезон-восьмидесятый. Машина? Контракт продлили?

Семен, разминая в пальцах кусок хлеба, вздохнул. Та легкость, что была в нем во время их шутливой перепалки, сменилась сосредоточенной усталостью.
— Контракт — да, — кивнул он. — Команда довольна. Два подиума на том, что у нас было… это как на «Запорожце» «Инди-500» выиграть. Но с техникой… — он поморщился. — Как было плохо с моторами, так и осталось.
Отец налил чай в стаканы, вставил в один из них чайную ложку, чтобы стекло не лопнуло, и внимательно посмотрел на сына.

— Опять этот атмо-зверь от ЗМЗ? — спросил он, и в его голосе прозвучало профессиональное презрение старого моториста, знавшего каждый болт в двигателе внутреннего сгорания.
— Тот же самый, — подтвердил Семен. — Трехлитровый, атмосферный. Тянет неплохо на низах, но когда у всех конкурентов уже за пятьсот лошадей под капотом, а у нас четыреста с хвостиком… На прямой мы — мишень. Инженеры клянутся, что его доработали, повысили надежность…

— Доработали… — фыркнул старик, прихлебывая обжигающий чай. — Из ведра ржавого новое не сделаешь. Конструкция архаичная. Клапана гудят, как у умирающего гуся, ресурс — гонка, если повезет. Чем они думают?
— Думают о будущем, — Семен сделал глоток, и его глаза на миг загорелись прежним азартом. — Пока на сезон-80 — этот ЗМЗ. Но пап… к восемьдесят первому — обещают революцию.
Отец поднял бровь.
— Революцию? У нас? Не верю.
— Верь. Мотор УЗАМ. Турбо.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев. Старик отставил стакан, его взгляд ушел куда-то вдаль, будто он мысленно разбирал и собирал этот еще несуществующий двигатель, ощупывал каждую воображаемую деталь. Его пальцы непроизвольно постукивали по столу, отбивая какой-то внутренний, технический ритм.

— Турбина… — наконец произнес он задумчиво. — Это другое дело. Давление какое обещают?
— Пока секрет. Но цифры называют такие, что волосы дыбом. Если все сложится, если доведут до ума… К восемьдесят первому мы сможем бороться не за подиум, а за победу. На равных.

Отец медленно кивнул, но в его задумчивости была тень скепсиса опытного человека, видевшего много обещаний.
— «Если» — большое слово, Сёма. Очень большое. От чертежа до работающего мотора на финишной прямой — дистанция огромного размера. Бюрократия, финансирование, материалы… А время-то идет. Твой сезон-80 на «дохляке» ЗМЗ… — Он покачал головой, но затем хлопнул ладонью по столу, и лицо его вновь озарилось азартом. — Ладно! Не будем о грустном. Значит, мотор — старая песня. А шасси? Небось, тоже на гвоздях и соплях?

На этот раз Семен улыбнулся по-настоящему, широко и уверенно.
— Вот здесь, пап, — он отчеканил каждое слово, — будет сюрприз. Новое шасси. Полностью наша, отечественная разработка. И в нем будет… граунд-эффект.

Он произнес эти два слова на английский манер, с особым шиком, как заклинание. Старик на мгновение замер.
— Граунд-эффект? — переспросил он, прищурившись. — Это который… прижимает машину к земле, как присосок, в поворотах?
— Именно. Как у «Лотуса». Как у лучших. Наши конструкторы целый год только этим и занимались. Аэродинамическая труба, расчеты… Если все срастется, то с нашим шасси, даже со старым мотором, мы сможем выжимать из поворотов такие скорости, что у конкурентов глаза на лоб полезут. Машина будет резать виражи, как нож масло.

Отец замер, вновь погрузившись в мысли. Он представлял себе не абстрактный «граунд-эффект», а конкретные трудности: точность изготовления кузова, герметичность боковых юбок, жесткость подвески, чтобы зазор оставался постоянным… Его ум, отточенный годами в цеху и в гараже, уже анализировал, искал слабые места и возможные гениальные решения.

— Интересно… — прошептал он наконец. Глаза его горели. — Очень интересно. Шасси с присоской… Это умно. Мотор можно и позже приделать, если основа летающая. Значит, тактика на сезон: на прямых — держаться, в поворотах — уничтожать.
— Именно так, — подтвердил Семен, и между ними повисло то особенное, профессиональное взаимопонимание, когда два пилота, два инженера мыслят в унисон.
— Ну что ж, — старик поднял свой стакан, словно тост собираясь произнести. — Выпьем тогда. За старый, надрывающийся ЗМЗ, который должен протянуть еще год. И за эту… «присоску» вашу. Посмотрим, что выйдет. Главное, Сёма, чтобы ты целым был. А скорость… она придет. Я чувствую.

Они чокнулись стаканами, и в этот момент гоночный дух, витавший над горным перевалом, плавно перетек под низкий потолок деревенского дома, превратившись в тихую, уверенную надежду на будущие победы.