Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Первым, как ни странно, налетел самый мелкий из всей троицы. Это был русский парень с зажатым в кулаке охотничьим ножом. Подступил он быстро. Вооруженную руку опустил низко, метя мне в живот.

Казахи, кажется, не сразу заметили нож в его руке. Но когда увидели, даже застопорились на секунду.

Здоровяк, кажется, даже испугался. Крикнул ему:

— Э-э-э! Дрон!

И эта краткая заминка пришлась мне на руку.

Названный Дроном парень было замахнулся. Замахнулся коротко, низко, почти от колена. Когда ударил, я схватил его за предплечье. Почувствовал, как острие ножа задело рукав шинели. Не думая ни секунды, я схватился за обух ножа и сложил пружинный, без замка механизм дурку на пальцы.

Дрон даже опомниться не успел. Я только и смог заметить, как его худощавое лицо вытянулось от удивления. Как приоткрылся рот в немом крике. Как застыли, изумленные быстротой моих движений, двое казахов.

Не прошло и мгновения, как я врезал ему в скулу освободившейся левой.

Дрон, освобожденный от моей хватки, отступил, потерял равновесие, запутался в собственных ногах и рухнул на задницу, прямо в слякоть. Заболтал непокрытой головой, словно оглушенный теленок. Кепку он потерял сразу же после моего удара.

Казахи на секунду опешили, видя, как печально сделалось их дружку. Этого времени мне достало, чтобы отметить, насколько неудобно драться в тяжелой шинели. М-да… А я уже и позабыл о ее тяжести.

— Ах ты с-с-с-у-к-а… — Опомнился и зашипел вдруг здоровяк.

Он бросился на меня с зажатым в кулаке свинцовым цилиндриком. И, как я и думал, оказался слишком медленным.

Даже стесненный шинелью, я легко ушел от его удара. Оказавшись с фланга, быстро пнул казаха по голени, прямо под колено. Тот ойкнул, тоже потерял равновесие и грохнулся ничком, явно ободрав об асфальт ладони.

Не успел я выйти из финта, как подоспел второй, названный Азатом, казах. Этот был побыстрее. Даже больше — оказался весьма быстрым.

Все потому, что его присутствие я заметил только тогда, когда сильный удар кулака угодил мне прямо в бровь и висок. Голова тотчас же загудела. На краткий миг в глазах рассыпались искры. Я почувствовал, как слетела моя шапка. А еще — как валюсь с ног.

Но я не растерялся.

Судя по тому, куда пришелся удар, он бил хуком и с очень близкого расстояния. Потому я почти машинально выбросил руки и… вцепился Азату в одежду. Знал, что он близко. Слишком близко.

Падая, я потянул Азата за собой. Перед падением я успел сгруппироваться и подставить колено ему под солнечное сплетение. Удар о землю выбил из моих легких воздух. Однако и Азат издал короткий, свистящий выдох, наткнувшись на мое колено. Используя инерцию падения, я перекатился, словно самбист, и оказался на казахе, который со смачным шлепком грохнулся о землю.

Тогда я ударил: сначала в лицо, потом второй раз в солнечное сплетение. Воздуха не доставало, потому и удары оказались не настолько сильными, как хотелось бы. Но даже и этого хватило, чтобы казах захрипел и принялся хватать ртом воздух. Когда я медленно поднялся, он закашлялся.

К слову, здоровяк тоже был уже на коленях. А занимался он тем, что провожал взглядом уже улепетывавшего Дрона. Последний потерял нож и, вцепившись в порезанную, окровавленную руку, бежал прочь вдоль линии гаражей.

— Ну что, — тяжело дыша и стараясь вернуть в легкие выбитый воздух, проговорил я, — и дальше валяться будем?

С этими словами я пнул Азата по ботинку. Тот закашлялся, перевалился на бок, и его стало рвать.

Я шагнул к здоровяку.

Тот крикнул, принялся отползать.

— М-мужик… Слышь, да ладно тебе, — проговорил он торопливо и испуганно, — поигрались и хватит…

Я сделал еще шаг.

Здоровяк неуклюже поднялся.

— Да ладно тебе…

— Пшел отсюда, свинья, — прошипел я злобно.

Здоровяк, напрочь забыв о самодельном кастете, который он потерял при падении, принялся убегать вслед за своим дружком. При этом бежал он небыстро и очень неуклюже. Топотал ботинками так, что от гаражных ворот отражалось эхо.

— М-да… — Проговорил я, потрогав рассеченную, кровоточащую бровь. — Вот тебе и увольнительная. Вот тебе и «доделал дела».

«Ну лады, — подумал я, проходя мимо полностью потерявшего ко мне интерес и отплевывавшегося блевотиной Азата, — еще не вечер. Фигурально выражаясь.»

— Светлана! Светлана, вы тут?! — Позвал я, отряхивая шинель.

Ответили мне далеко не сразу. Пришлось пройти почти до конца гаражей, и даже тогда я подумал, что девчонка просто убежала с перепугу. Ну что ж. В сущности, убежала правильно.

Когда я уже собирался просто вернуться к автобусной остановке, за спиной раздалось робкое:

— Саша? Саша, это вы?

Я обернулся.

Девушка показалась из-за угла последнего гаража. Она испуганно стояла там, разминая в руках ремешок сумки-портфеля.

— Ой батюшки… — Испугалась девушка, — вы подрались?! Да у вас же кровь!

С этими словами она торопливо защелкала каблучками ко мне.

— Дайте! Дайте мне посмотреть!

— Ничего. Пустяки, — проговорил я, когда Света коснулась моего лица теплыми пальцами.

— Никакие не пустяки! У вас рассечение! Вот, возьмите! Не спорьте, а возьмите!

Она достала платочек, приложила его к моей рассеченной брови.

— Спасибо, — улыбнулся я, прижимая платок к кровоточившей ранке.

— Я? Мне спасибо? — Света, кажется, даже возмутилась. — Да за что?! Это вам спасибо! Ведь это из-за меня вы попали в такую неприятную историю! Вам нужно к врачу! Немедленно к врачу, чтобы наложить швы!

— Ничего страшного. Не стоит, — отмахнулся я, — в училище есть санчасть, там…

— Немедленно едемте ко мне, — перебила меня девушка. — У меня матушка сегодня дома! Она медсестра, наложит вам швы!

— Спасибо, но не стоит, — рассмеялся я.

— Стоит! Еще как стоит! Я не могу позволить, чтобы вы вернулись к себе в часть в таком виде! У вас же будут проблемы!

«У меня в любом случае будут проблемы», — подумал я беззаботно.

— Света, — я тихонько взял ее за плечи, — я благодарен вам за заботу, но у меня осталось не так много времени. А дела не ждут.

— Подождут, — девушка вдруг коснулась моей груди, но почти сразу одернула руку, словно посчитав это прикосновение излишним. Слишком смелым.

Она немедленно покраснела. Но глаз, как я ожидал, не опустила.

— Вы мне помогли, — сказала она гораздо тише, — из-за меня у вас будут теперь неприятности. Прошу, позвольте хоть чем-то вам помочь, Саша. Я спать спокойно не смогу, если буду знать, что вы за меня заступились, а я вас бросила с такой раной.

Я молчал. Поджал губы.

Девушка, не отрываясь, смотрела мне в глаза. В них стояла отчаянная просьба и немой вопрос.

— Далеко до вас ехать? — Спросил я.

— Нет-нет, — она разулыбалась, — Совсем недалеко. По правде сказать, я почти доехала до дома, когда эти мерзавцы зашли в автобус. Тут пара остановок.

— Ну хорошо. Тогда поехали. Но надолго я у вас задержаться не смогу. Извините.

— Ничего-ничего, — Светлана отрицательно матнула головой. — Я понимаю. У вас служба. Я просто попрошу маманьку наложить швы, и вы уедете, куда вам нужно.

Я молча кивнул.

— Ну тогда идемте, Света. Когда там следующий автобус?

Автобус, глотнув ледяного воздуха на остановке, снова затарахтел, увозя нас прочь. Я сидел, прижимая к брови ее платок, уже основательно пропитавшийся кровью. Света устроилась рядом, на почтительном расстоянии, держа на коленях свой потрепанный портфель.

Она молчала, и я был ей за это благодарен. Сознание медленно отходило от адреналиновой резкости к тупой, усталой реальности. Боль в брови пульсировала ровно и как-то по-рабочему.

— Спасибо еще раз, — наконец тихо сказала она, не глядя на меня. — Я… я не знаю, что бы делала…

— Все в порядке, — ответил я. Мне не хотелось говорить. Хотелось, скорее, успеть сделать то, что я хотел. Что обещал Мухе.

— Вы в часть вернетесь? — спросила Света, и в ее голосе прозвучала обычная человеческая тревога.

— Да. В училище.

— Там… там будут ругать? За драку?

Я хмыкнул, хоть это и отдалось болью в виске.

— Обязательно. Но это не первая взбучка, и не последняя.

Она кивнула, как будто поняла что-то важное. Потом, когда я отнял платок от раны, осторожно всмотрелась в нее.

— Мама точно дома. Она сегодня с ночной смены. Наложит швы, это ей недолго.

— Не стоило беспокоиться.

— Стоило, — Света сказала это твердо, почти упрямо, и впервые за весь вечер показалась мне настоящей. Живым человеком, а не «девочкой в беде». Показалась просто девчонкой, которая чувствует вину.

— Из-за меня же. Я не могу так оставить, — докончила Света негромко.

Автобус плыл по темным улицам спального района. В окнах панелек горели желтые огни. Обычная жизнь.

— Вы в Алма-Ате недавно? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

— Пару месяцев. На курсах.

— А до этого?

— Афган.

Она снова кивнула, и в этом кивке было не любопытство, а тихое, почтительное понимание. Молчание повисло снова, но теперь оно было не неловким, а уставшим, общим.

— Я на филфаке учусь, — вдруг сказала она, будто решив, что обязана что-то рассказать о себе в ответ. — В КазГУ. Остался год.

— Сложно?

— Да нет, — она махнула рукой, и этот жест был таким обычным, домашним. — Терпеть нужно. Диплом пишу про Достоевского. А мама ворчит, что я все в книжках, а жизнь мимо проходит.

Она говорила просто, без заученных фраз. Жаловалась на учебу, как любая студентка. Сказала, что родители из Ростова, переехали сюда по работе отца-инженера, а мать устроилась медсестрой в поликлинику. Обычная советская биография, каких миллионы. Ничего, что цепляло бы внимание. Я слушал вполуха, кивая, наблюдая, как за окном мелькают одинаковые дворы. Все сходилось. Ее нервозность, благодарность, даже этот кожаный портфель — все было на своих местах.

— Вот здесь наш дом, — Света поднялась с сиденья, когда автобус затормозил у очередной остановки. — Нам выходить.

Я последовал за ней. Она шла быстро, почти бежала по мокрому от слякоти асфальту тротуара. Обернулась лишь разок. Видимо, чтобы убедиться, что я все еще иду за ней. На ее лице читалось простое нетерпение — поскорее добраться до тепла, до мамы, до безопасности. Поскорее помочь мне. Лишиться чувства вины.

Мы свернули в арку между домами, прошли через темный двор. Она уверенно вела меня, не замедляя шаг, не оглядываясь на номера подъездов.

«Знает каждый камень», — подумал я. Естественно для местной.

— Здесь, — она остановилась у третьего подъезда, сунула руку в карман и достала связку ключей. Щелкнул замок, тяжелая дверь поддалась.

Подъезд пах сыростью и, почему-то, капустой. Мы поднялись на второй этаж. Света снова принялась возиться с ключами. Наконец нашла нужный. Дверь открылась.

Первое, что я почувствовал — сухое тепло отлично натопленной квартиры. И запах. Не запах жилья — не супа, не табака, не старых вещей. Запах чистоты. Слишком идеальной чистоты, как в музее или на выставке. На миг я замер. Прислушался.

Казалось, внутри пусто. Я не услышал внутри присутствия кого бы то ни было еще. Не услышал и насторожился. Но вида не показал. Лишь стал быстро складывать в голове два и два.

— Саша? Вы чего? — Девушка, казалось бы, удивилась. — Не стесняйтесь. Заходите же! Ну?

«Вот значит как, — подумал я. — Увольнительная, значит.»

Я переступил порог.

Прихожая была маленькой. На вешалке висело аккуратное женское пальто и мужская куртка. Рядом — пара тапочек. Все на своих местах. Все правильно. Но слишком правильно. Как будто разложено для осмотра. Я снял сапоги, следуя ее жесту, и ступил на линолеум. Он блестел, как новый.

— Проходите в зал, садитесь, — сказала Света, уже снимая свое пальто. — Я позову маму!

Она исчезла в глубине квартиры, где-то на кухне. Я остался один в маленькой гостиной. И тут мои глаза, привыкшие замечать нестыковки, начали работать. Начали работать, потому что я знал — нестыковки будут.

Комната была обставлена добротной советской мебелью: стенка, диван, кресло, телевизор. Но на стенке не было ни одной безделушки, ни одной чашки или блюда. Ни одной фотографии в рамках. Полки стояли пустые.

На стенах — ни ковра, ни картин. Лишь горчичного цвета обои с мелким рисунком. Телевизор казался новым, с идеально чистым экраном. Таким, будто его ни разу и не включали. На журнальном столике лежал свежий номер журнала «Здоровье» — верхний уголок был загнут, будто его листали. Но сам столик не имел ни пятнышка, ни пылинки.

Тишина в квартире казалась абсолютной. Ни звука из соседних комнат, ни голосов, ни шагов. Как в вакууме. И я уже понимал почему.

«Ну что ж, — подумалось мне, — я снимаю шляпу перед тобой, Света. Если ты, конечно, Света. Такой мастерской игры не видал даже я.»

Скрипнула входная дверь. Я услышал шаги в прихожей. Тяжелые, уверенные, мужские.

Дверь в гостиную открылась.

На пороге стоял капитан Орлов в штатском.

— Все-таки поймался, да, Селихов? — С ухмылкой сказал он.

— Кем у вас служит Света, если она, конечно, Света? — Спросил я с невозмутимой улыбкой.

Орлов нахмурился. Скрестил руки на груди.

— Если она лейтенант, — хмыкнул я, — то после того, что она сделала сегодня, вам придется присвоить ей внеочередное звание. Не меньше чем капитанское.

Орлов засопел. В проеме, рядом с ним, появилась «Света». И теперь она стала не похожей на саму себя. Наивную, простоватую мину «девушки из хорошей семьи» как ветром сдуло. Взгляд Светланы стал холодным, профессиональным. Черты лица будто бы ожесточились.

— Такой как ты не оставит девушку в беде, — сказал Орлов. — Просто не пройдет мимо.

— Вашим информаторам, той троице, понадобится медицинская помощь, — сообщил я. — Одному из них, который самый мелкий, возможно, даже придется сшивать сухожилия.

Орлов поджал губы. Светлана засопела и на миг закатила глаза.

— Ну давайте к делу, — я откинулся на кресле, — чего вы хотели, товарищ капитан?