Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Калитка открылась не сразу.

Сначала тот, кто вышел встречать нас, медленно, как-то неуверенно, щёлкнул засовом, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё можно было просунуть голову.

На меня смотрел мужчина. Лет сорока, с усталыми, глубоко посаженными глазами и сединой в нестриженой короткой бороде. Он хромал — я заметил это сразу, по тому, как он перенёс вес тела на левую ногу, освобождая правую. Под его не новой, но достаточно чистой длиннополой рубахой угадывалась худощавая, но всё ещё крепкая фигура.

— Салям алейкум, — сказал я. — Карим-гончар?

Он медленно кивнул. Взгляд его метнулся к моим пустым рукам, к Фоксу и Тихому за моей спиной, к старейшине, стоявшему чуть поодаль. К его крепким спутникам, безмолвными тенями застывшим у старейшины за плечами. Взгляд Карима задержался на лице Мухаммед-Рахима. Гончар с трудом сглотнул.

— Говоришь по-русски? — спросил я.

Он ответил не сразу. На несколько мгновений наступила пауза. Слишком долгая для простого «да» или «нет».

— Немного, — выдохнул он наконец. — Учил… в Кабуле. Работал на стройке. Там были… ваши инженеры.

Акцент у него был сильный, слова он подбирал с трудом. Вспоминал каждое медленно, с натугой. А произносил так, словно перекатывал во рту мелкие камешки. Но фразу построил правильно.

— Слышал, что случилось сегодня? — спросил я, не меняя тона. — В кишлаке объявился чужак. Мальчик, которого мы нашли в ущелье, его узнал.

Карим опустил глаза. Слишком быстро. Я заметил, как почти неуловимо для невнимательного глаза дрожит его лицо.

— Слышал… — пробормотал он. — Люди говорят. Я ничего не знаю. Сидел дома. Работал.

Он переступил с ноги на ногу, и я заметил, как дрожит его ладонь, сжимающая край калитки.

— Разреши войти? — спросил я. — Устали с дороги. Воды попить.

Он замер. На одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло что-то странное — не страх. Скорее паника, которую гончар с переменным успехом пытался подавить в своей душе.

У него за спиной, из глубины дома, донеслось приглушённое всхлипывание. Женщина, прижимающая к себе ребёнка. Я не видел её, но будто бы чувствовал.

Карим отступил в сторону.

— Входите… — голос его сел. — Будьте дома…

Мы пересекли небольшой, но не бедный двор. Здесь царил порядок: у дувала аккуратно сложили глиняные кирпичи, видимо остатки после стройки. Накрыли их старыми циновками от дождя. Чуть поодаль стоял полный дровник. Рядом — старинный плуг, которым явно много лет никто не пользовался. За домом я заметил небольшой сарай и строение, напоминавшее хлев. Большую глиняную печь, где, по всей видимости, обжигали посуду. Рядом — ограждённую досками площадку, где месят глину.

Карим провёл нас через двор. Пригласил подняться по невысоким ступеням в дом.

Говорил он тихо, почти шёпотом. Обращался односложно — одним, двумя словами.

Внутри пахло лепёшками, дымом и запечённым мясом. Стоял душистый аромат риса, щедро сдобренного специями. Небольшая первая комнатка его дома встретила нас неприятной, нервной тишиной.

Я опустился на предложенное место — старую, вытертую кошму, расстеленную прямо на земляном полу, укрытом пыльноватыми коврами. Фокс остался стоять у входа, привалившись плечом к косяку. Тихий замер во дворе, у порога, делая вид, что рассматривает глиняные горшки, выставленные под стеной.

Старейшина топтался на пороге, не решаясь войти. Его пальцы всё так же нервно теребили чётки. Лицо подрагивало, словно он силится нахмуриться, но у него не выходит.

Я взял протянутую мне пиалу с водой. Пить не хотелось, но я сделал глоток, давая Кариму время. Давая ему возможность провалиться глубже в собственную ложь.

— Семья большая? — спросил я, ставя пиалу на низкий столик.

Карим вздрогнул, будто от удара.

— Жена… — выдавил он. — Трое детей. Сыновья… дочка…

— Сколько лет сыновьям?

— Старшему двенадцать… среднему девять…

Он отвечал автоматически, не глядя на меня. Его взгляд то и дело уходил куда-то в сторону, ко входу между комнатами, завешенному старым, выцветшим покрывалом.

— Давно здесь живёшь?

— Всю жизнь. Здесь родился, здесь отец жил, дед…

— Нога, — перебил я. — Откуда хромота?

Он вздрогнул так, будто я ткнул пальцем в открытую рану.

— Несчастный случай… — слова вырвались у Карима торопливо, сбивчиво. — На стройке. Упал с лесов. Давно… пять лет назад. Уже почти зажило…

Он врал. Я видел это по тому, как дрожали его пальцы, как он сжимал край чапана, как его зрачки бегали из стороны в сторону, ни на чём не останавливаясь.

Старейшина, почувствовав мой интерес, забеспокоился. Он шагнул в комнату, заслоняя собой свет из двери.

— Ну вот, Карим, ты ничего не видел, — сказал он с деланной бодростью. — Прости нас, товарищ прапорщик, зря отвлекаем человека от работы. Пойдёмте, скоро стемнеет, а нам ещё три дома обойти…

Я не шевельнулся.

— Подожди, уважаемый, — сказал я, не глядя на старейшину. — Дай человеку договорить.

Я повернулся к Кариму.

— Гончар, говоришь? Хорошая работа. Тяжёлая.

Я медленно обвёл взглядом комнату. Глиняные миски на полках, кувшины разного калибра, несколько необожжённых заготовок, прикрытых влажной тряпицей. В углу — грубый деревянный станок, похожий на те, что используют здесь с незапамятных времён.

И на подоконнике, под узким, затянутым слюдой окном, частично прикрытый старой, засаленной тряпкой, — глиняные статуэтки. Довольно талантливо исполненные ослики и кони. Детские игрушки.

Я поднялся. Медленно, давая себе время. Подошёл к подоконнику.

Взял фигурку забавного, бочкообразного ишака с растопыренными ногами.

— Сам делаешь. Неплохо выходит.

— Это для дети… — несколько сдавленно ответил Карим.

— Вижу, что ты хороший отец, — я вернул ослика на полку.

— Товарищ прапорщик, — снова заговорил старейшина, закрывая за собой дверь, как бы ограждая остальных пограничников, — давайте уйдём. Вы разве не видите, вы их пугаете.

Я заметил, как Карим в этот момент буквально побелел. Кровь напрочь отхлынула от его смуглого, украшенного небольшой бородой лица. Но главным, на что я обратил внимание, был взгляд. Дикий. Дурной. Он смотрел на то, что лежало за входной дверью. На какую-то кучу старого тряпья у пустого, видавшего виды железного ведра.

Старейшина, уже проследивший за нашими с Каримом взглядами, буквально остолбенел. Лицо у него сделалось такое, будто бы его прямо сейчас хватит удар.

Я медленно прошёл к углу, где лежало тряпьё. Мои шаги казались чудовищно громкими в наступившей тишине. Тряпьё оказалось рубахой, длинной, тёмной от грязи. Я развернул её. Увидел на боку разрез, не шире клинка ножа. Его окружало большое, коричнево-бурое пятно.

— Чьё это, Карим?

Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышал, как за спиной часто, поверхностно дышит старейшина. Как где-то в соседней комнате заплакал ребёнок и тут же смолк, будто рот ему зажали ладонью.

Я обернулся.

Карим с трудом, каким-то изломанным, тяжёлым движением сел на небольшой табурет у стены, опустив голову. Его рука, лежащая на колене, мелко, почти незаметно дрожала. Лицо его было серым, как необожжённая глина.

Он молчал.

— Карим, — сказал я тихо, но в голосе моём не осталось ни капли дружелюбия. — Я хочу осмотреть дом. И двор.

Я сделал шаг к нему.

— Покажи мне всё сам. Спокойно. Без шума.

— Это… Это невежливо, товарищ прапорщик, — бессильно попытался встрять старейшина. — Вы врываетесь в дом к хорошему человеку, а теперь хотите обрыскать его, словно вор. Вы…

Я обернулся к старику.

— Не лгите, Мухаммед-Рахим, — покачал я головой. — Отпираться смысла нет.

Старик замолчал. Его небольшие припухшие глаза заблестели.

— Это… Это не душманы, товарищ прапорщик. Они… Они лишь торговцы коврами, попавшие в беду.

— Торговцев коврами так не прячут, уважаемый старейшина, — ответил я холодно.

— Вы хотите сгубить этого человека? — Старейшина указал сухопарой рукой на поникшего Карима. — Хотите сгубить всю его семью?

— Всё будет хорошо, если вы станете содействовать, — сказал я.

Старейшина застыл без движения. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.

— Под кишлаком что-то случилось, — проговорил я негромко. — Кто-то напугал того мальчишку. И этот кто-то здесь. А потому я должен разобраться, что тут происходит.

— Я боюсь не вас, — вдруг проговорил Карим. Его голос дрожал. — Вы завтра уходите. А я остаюсь.

С этими словами он мельком взглянул на старейшину, но Мухаммед-Рахим отвёл взгляд. Только тяжело, хрипловато засопел.

— Я не знаю, кого и по какой причине ты прячешь, Карим, — сказал я. — Не знаю, какую ответственность за это ты понесешь. Тут решают ваши власти. Но обещаю: от мести мы тебя защитим.

Карим заговорил на дари. Заговорил сначала тихо, потом всё злее, зашипел сквозь зубы. А потом с силой ударил себя кулаком по лбу. Ещё и ещё раз. Бессильно опустил голову, опершись локтями на колени. Тронул глаза.

— Где они прячутся, Карим? — спросил я в наступившей тишине.

— Я… — начал было он, но не закончил.

Во дворе кто-то закричал. Закричал командным, требовательным тоном. Все, кто был в комнате, обернулись на дверь.

Когда она распахнулась, на пороге стоял Чеботарёв.

Фуражку он держал в руках, китель расстегнул на одну пуговицу. В кобуре нёс пистолет. Лицо начальника заставы было красным от быстрой ходьбы. За его спиной маячил запыхавшийся Коршунов, а ещё двое бойцов из подкрепления замерли у калитки, не зная, входить или ждать.

— Прапорщик Селихов! — рявкнул Чеботарёв так, что, казалось, стены дома вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит?!