Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

БТРы, уже давно вырубившие освещение, замерли на дороге, заскрипев тормозами. До кишлака было метров сто, не больше.

На дороге, у темной линии невысоких дувалов, горел БТР конвоя.

Сквозь ночник я смог рассмотреть, что люки бронемашины распахнуты, левые десантные охвачены огнем. Вокруг машины тут и там лежали тела. Я насчитал пять, может, шесть — в темноте было не разобрать точно. Они лежали неподвижно, и даже отсюда, с расстояния, я видел, что некоторые ещё дымятся.

Я поднёс ночник к глазам. Пальцы, сжимавшие его, вдруг перестали чувствовать холод. Всё внимание ушло в этот круг, в котором проступали страшные детали: неестественно вывернутая рука, чёрное, обугленное лицо, чужой БТР с номерами, которые я запомнил ещё утром.

Я опустил прицел. Взял рацию:

— Рубин-1, на связь.

Некоторое время в эфире стояла тишина. Потом щелчок, и голос Зайцева — чужой, холодный, даже настороженный:

— На связи.

— Видишь?

— Вижу. Вряд ли кто-то спасся.

Замбой молчал. Я слышал в наушнике его дыхание — частое, поверхностное.

— Твою дивизию, Селихов... — добавил он. — Эти сукины дети целое отделение сожгли.

Я уже нажимал тангенту, но Зайцев меня опередил:

— Противник может быть еще здесь. Прятаться в кишлаке. Прием.

Я посмотрел на кишлак. Тёмные развалины, провалы окон, обрушенные дувалы. Мёртвое место. И в этой мёртвой тишине были только треск огня да запах гари, который ветер нёс прямо на нас.

— Подходить ближе опасно, — сказал я в гарнитуру рации. — Могут и нас подпалить. Или обстрелять. Заходить в кишлак на броне — тем более. Мы там будем как слоны в маленькой комнате. Прием.

— Поддерживаю, «Рубин-2». Какие есть соображения? Прием.

— Остановка, — сказал я в рацию. — Глушим моторы. Выставляем охранение. Думаю, надо осмотреться.

— Принял, «Рубин-2». Осматривайся. Доложишь о результатах. Прием.

— Есть доложить о результатах. Конец связи.

Я спрыгнул с брони. Ноги коснулись земли, и я почувствовал, как затекли колени — сказалось напряжение, с которым мы ехали сюда. Автомат сам собой оказался в руках, палец щелкнул предохранителем.

Горохов спрыгнул следом. Остальные зашевелились на броне, забряцало, зашуршало снаряжение.

Я отошёл чуть вперёд, вглядываясь в кишлак. Горохов встал рядом, плечом к плечу. Я чувствовал его напряжение — оно исходило от него почти физически, как жар от костра.

— Ну что, прапор? — спросил он тихо. — Что думаешь?

Я молчал. Смотрел на тела, на дым, на чёрные провалы окон.

— Засада, — сказал я наконец. — Конвой проходил мимо. Нападения не ожидал. Враг укрылся за дувалами. В-о-о-о-н теми. Когда БТР поравнялся с ними, духи, скорее всего, обкидали наших бутылками с зажигательной смесью.

Горохов выматерился. Сплюнул под ноги.

— Сука. Хреновая смерть.

— А то, — кивнул я. — Десант сидел на броне. Наверняка тут же попали под пламя. Да и ехали с распахнутыми люками, чтоб экипаж внутри не сварился. Возможно, огонь попал и под броню. Когда экипаж стал спасаться — их дострелили.

— Скорее всего так и было, — мрачно проговорил Горохов. — Да только нам от этого ни холодно, ни жарко. Разузнать бы как-нибудь, тут они или ушли…

— Это задачка. Обшаривать кишлак опасно. Зато проверить тела мы можем, — сказал я. — Возможно, получится понять, есть ли среди них пленные.

— Думаешь, это эти, американцы? Думаешь, увели духов с собой? — вдруг спросил Горохов. — Они наглые. Могли напасть прям у нас под носом. Пришли, чтоб выручить болтливых дружков.

— Вряд ли, — покачал головой я. — Они приходили в Чахи-Аб за Стоуном. И уже, наверняка, отвели его к месту назначения. Возвращаться за этими пленными им не с руки. Рискованно.

— Тогда кто?

— Враг, — отрезал я.

Потом поднёс гарнитуру рации ко рту:

— «Рубин-1», на связь.

— Слушаю, «Рубин-2», — спустя несколько секунд отозвался Зайцев. — Прием.

— Понимаешь, что произошло с конвоем? Прием.

— Да, «Рубин-2». Закидали бутылками с чем-нибудь горючим. Я уже доложил на базу. Приказано возвращаться. Утром направим группу, чтобы эвакуировать погибших. Прием.

— Понял. «Рубин-1», мне надо, чтобы вы обеспечили прикрытие. Попробую пешком подобраться поближе. Хочу проверить, есть ли среди погибших пленные. Прием.

— Пленные? — Даже сквозь статику в голосе Зайцева я уловил недоумение. — «Рубин-2», завтра посмотрим. Сейчас не стоит рисковать. Прием.

— Если пленных нет, — заговорил я в гарнитуру, — возможно, противник ушёл недалеко. И пленных получится вернуть. Есть смысл проверить и доложить на базу. Прием.

Некоторое время Зайцев молчал на том конце волны. Видимо, сомневался. Потом заговорил:

— Жди, «Рубин-2». Связываюсь с «Рубином главным». Уточню. Прием.

— Понял. Жду. Конец связи.

— Подойти хочешь? — Горохов повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, но чувствовал взгляд — тяжёлый, сомневающийся. — Если там засада, нас перещелкают как куропаток.

— Если они там, — ответил я, — они нас уже видят. Огонь не открывают, потому что смотрят, что мы сделаем дальше. Подойдем ли поближе.

— Так ты именно это и хочешь сделать! Подставить нас под их автоматы! — занервничал Горохов.

— Я хочу провести разведку, Дима, — глянул я ему в лицо. — Если врага в кишлаке уже нет, узнаем хотя бы, что с пленными. Если есть — сможем понять, с кем именно воюем. Может, там духи сидят. А может, и те америкосы. Хотя тут я сомневаюсь. Плюс у нас бронемашины. И они это знают. Будь я на месте их командира, не стал бы лезть на рожон, зная, что меня накроют из КПВТ.

— Это если командир умный, — заметил Горохов. — А если это дурак, который средь бела дня палит советский БТР, едва ли не на пороге пограничной заставы?

— А если это дурак, — я улыбнулся, хлопнул Горохова по спине, — тогда чего ты переживаешь?

Горохов помолчал. Потом пробурчал:

— Да не переживаю я нихрена.

— Ну и отлично, — хмыкнул я. — Тогда ждем, что Чеботарев скажет.

— Чеботарев твой план забракует, — ехидно зыркнул на меня Горохов.

— Увидим.

Тут заговорила рация.

— На связь, «Рубин-2». Прием.

— Слышу тебя, «Рубин-первый», — поднёс я рацию ко рту. — Ну что там? Прием.

— Главный дал добро. Проверяйте.

Теперь уже я ехидно глянул на Горохова.

Тот прыснул. Отвернулся.

— Я оставлю десант здесь, — продолжал Зайцев. — Сам поднимусь повыше. Если что, прикроем из крупного калибра. Связь держать постоянно. Действуйте. Конец связи.

Наша группа двигалась вдоль старого арыка, и каждый шаг отдавался в ушах противным хрустом гравия. Я шёл вторым, сразу за Гороховым. Он нёс ночной прицел, то и дело останавливался, всматривался в зеленоватое марево и снова двигался дальше. За мной цепочкой тянулись остальные — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ, Мулла. Слышно было только дыхание и шорох камней.

Темнота стояла плотная, хоть ножом режь. Луна ещё не взошла, и развалины кишлака угадывались только по более чёрным силуэтам на фоне чуть более светлого неба.

Второе отделение заняло оборону неподалеку от нашего БТР. Если завертится, они должны были охранять машину и прикрывать наше отступление.

Горохов вдруг замер, поднял руку. Я остановился, дал знак остальным. Тишина. Только огонь все еще потрескивает на броне сожженного БТР.

Группа пригнулась за насыпью дороги. Мы с Гороховым полминуты послушали тишину. Он осмотрел ближайшие дома через ночник. Они казались пустыми.

— Всем внимание, — скомандовал я. — Сейчас пойдем прямиком к машине. Держать ухо востро. Огонь по усмотрению. Ясно? Вопросы? Хорошо. За мной, шагом…

Теперь первым пошел я. Мы быстро поравнялись с машиной.

Запах гари становился сильнее с каждым шагом. К нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, тошнотворное. Запах горелого мяса. Я сжал зубы и пошёл быстрее.

Я приказал группе остановиться. Потом указал, кому куда двигаться, кому прикрывать. А потом отдал приказ выйти на дорогу.

Скрываясь за броней горящей машины, мы выбрались по осыпи наверх.

Первое тело лежало лицом вниз. Я присел на корточки, тронул за плечо. Труп был ещё тёплым, но уже начал коченеть. Я перевернул его.

В свете пожара мелькнуло обугленное лицо. Форма была советской. Один из бойцов Качалова.

Я поднялся. Пошёл дальше.

Второе тело лежало на спине, раскинув руки. И тоже частично обгоревшее. Но главное, и этот был наш.

Краем уха я слышал, как кто-то из бойцов ругается матом. Мулла закрыл нос рукавом, осматривая очередное тело.

Третье... четвёртое... Я считал про себя. И все были наши. Однако еще двое остались с другой стороны БТР, той, что смотрела прямиком на кишлак, откуда обстреляли машину. Осматривать их пошли я и Горохов.

Мы обогнули машину, и я подошёл к следующему телу. Оно лежало ближе всех к горящему БТР, и жар от пламени и раскаленной брони чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких метров. Этот был наш. У него обгорел торс.

— Ничего, — тихо сказал Горохов, оглядываясь на кишлак. — Это тоже наш.

— Подсвети-ка мне, — сказал я.

Горохов подобрался ближе. Достал свой фонарик-жучок. Стал мять его в руках, постоянно оглядываясь. Фонарик тревожно зажужжал, выдал тусклое пятно света. Мерцало оно едва ли не три-четыре секунды, но я успел рассмотреть труп.

Это был Качалов. Тот самый прапорщик из штаба. Он умер не от огня. Его дострелили. В грудине, на обгоревшей коже, я заметил отчетливое отверстие от пули.

— Их нет, — проговорил Горохов тихо.

— М-да… — ответил я. — Тогда отходим.

Мы аккуратно гуськом принялись обходить БТР.

— И что дальше? — спросил Горохов. — Ты же не станешь уламывать Зайцева, чтобы мы…

Договорить он не успел.

Из темноты ударила очередь.

Пули взвизгнули над нашими головами, защелкали по броне БТРа. Мы с Гороховым почти одновременно залегли. Я упал, перекатился, застыл боком и вскинул автомат. Дал длинную очередь в сторону вспышек.

Сначала вспыхивало только где-то за ближайшими дувалами. Но потом вспышки стали появляться и в других местах. Врагов прибавлялось с каждой секундой.

— Первое! — услышал я вдруг голос Пихты, неожиданно сильный, пробивавшийся сквозь треск автоматных очередей. — Прикрыть прапорщика и командира! Огонь! Огонь!

С нашей стороны, из-за БТР, тоже стал раздаваться близкий, гулкий треск автоматных очередей.

— Давай в тень! — закричал я, когда пуля взметнула фонтанчик дорожной пыли в метре от меня. — Отходим! Бегом! Огонь светит! Мы тут как на ладони!

С этими словами я вскочил и ринулся в темноту. Сквозь нарастающий гул завязавшегося огневого боя я только и успел услышать громкое гороховское: «Вот млять!» — прежде чем он бросился вслед за мной.