Пограничный контроль

Слоган сезона: «Иногда достаточно одного взгляда, чтобы стать мишенью».

Говорят, грязь невидима, пока её не станет слишком много. То же самое касается правды. Если ложь аккуратно подметена в угол и присыпана ароматизатором «Морской бриз», никто не спросит, что там шевелится в темноте.

К концу этих трёх дней у нас будет: один районный суд, где правосудие пахнет мокрой шерстью и старой кровью; трое присяжных, чьи смерти списали на бродячих собак (классика жанра, работает безотказно); и один председатель суда, который ещё утром верил в букву закона, а к вечеру узнает, что закон пишет тот, у кого клыки длиннее.

И, конечно, будет ребёнок. Одиннадцатилетний мальчишка с телефоном в руке и инстинктом самосохранения, отключенным в самый неподходящий момент. Он увидит то, что видеть не должен. Как и положено в плохих детективах, именно тот, кто меньше всего понимает правила игры, становится главной фигурой на доске.

А ещё будет адвокат Воронов. Улыбчивый, гладко выбритый хищник в дорогом костюме. Он не просто убивает людей; он перемалывает их в фарш ради выгодного вердикта о сносе здания. Ирония в том, что здание, которое он хочет снести, действительно стоит убрать. Просто не по причинам, указанным в исковом заявлении. Под его фундаментом — дыра в мир, откуда лезут вещи, от которых даже у монстров портится аппетит.

«Никаких нарушений», — скажет протокол.

«Дикий зверь», — напишут в газетах.

Но зверь носит галстук. И он очень плохо скрывает запах своей настоящей природы под одеколоном.

Герман знает этот запах. Он проводит половину жизни, пытаясь оттереть его с полов, ковров и стен, используя химию, которая разъедает кожу, но не смывает грехи. Он не герой. Он санитар. Его работа — не спасать мир, а делать так, чтобы мир не заметил, как его пожирают заживо.

Но сегодня план нарушен. Свидетели есть. И они живы. Теперь вместо простой зачистки предстоит кое-что посложнее: объяснить взрослому мужчине, что его жизнь закончилась, а его сыну — что теперь он мишень для существ, которых нет в учебниках биологии.

Самое смешное? Спасая их, Герман только что подписал им смертный приговор от имени высшей инстанции. Трибунал не любит свидетелей. Трибунал любит тишину.

Так что давайте посмотрим, как одна обычная рабочая смена превращается в побег из ада. Где единственное оружие против древнего зла — это швабра с осиновым черенком и бутылка нитрата серебра в распылителе.

И поверьте, самая страшная часть этой истории — не момент превращения адвоката в волка. Это осознание того, что система, которая должна защищать людей, уже давно наняла этого волка своим штатным юристом. А ты стоишь посередине с тряпкой в руке и понимаешь: генеральную уборку придётся делать тебе. В одиночку.

Герман получил задание в шесть сорок утра, когда в его съёмной кухне ещё пахло вчерашним растворимым кофе, мокрой курткой и дешёвым табаком от соседей снизу. Телефон на столе не зазвонил — просто завибрировал так, будто хотел сдохнуть. На экране высветилось: «Департамент по работе с инспекторами».

Он провёл пальцем по экрану, включил громкую связь и продолжил застёгивать рубашку.

— Только не говорите, что опять подвал, кишки и отчёт в трёх экземплярах.

— Доброе утро, инспектор Герман, — сухо сказала женщина. Голос у неё был ровный, как стол в морге. — У вас новое назначение.

— Уже хуже.

— Районный суд города N. Трое погибших за две недели. Все — присяжные по разным делам. Разрывы мягких тканей, обескровливание, следы когтей. Официально — дикий зверь.

— Конечно. В каждом уважающем себя районном суде водится по кабану-юристу.

— Анализ шерсти указывает на оборотня. Есть след магического фона. Предположительно одиночка, но с хорошим контролем формы. Вам предписано внедрение под легендой.

Герман сел, взял кружку, заглянул внутрь и поморщился.

— Скажите честно. Вы меня ненавидите или просто экономите на специалистах?

— Вы специализируетесь на внедрении через обслуживающий персонал. Суду требуется временный уборщик от подрядной клининговой компании. Документы готовы. Доступ к инвентарю расширен. Красная метка допустима при прямой угрозе Маскировке.

— Это уже звучит как любовь.

— Ещё один момент. Один из процессов связан со сносом старого административного здания на окраине. По нашим данным, объект используется как нелегальный переход. Неофициальный. Контрабандный.

— А, ну вот и музыка пошла. То есть у нас не просто шавка, а шавка на зарплате.

— Вероятно. Вам направлены материалы.

— А кофе вы не направили? Жестокая у вас организация.

— Через сорок минут машина будет у подъезда.

— Уже скучаю по вам.

Он отключился, поставил кружку в раковину и открыл пакет с документами, который появился на столе с тихим щелчком — департамент любил театральность, особенно когда нужно было сделать вид, что магия здесь просто качественная логистика.

В папке лежало новое удостоверение: Герман Сергеевич Котов, клининговая компания «Чистый Вектор», стаж пять лет, жалоб нет, запойных периодов официально не выявлено. Ниже — схема здания суда, фотографии трёх мёртвых присяжных и одна цветная карточка с адвокатом Олегом Вороновым. Аккуратная борода, дорогой костюм, лёгкая улыбка человека, который привык смотреть на остальных как на мебель с документами.

— Ну конечно, — сказал Герман вслух. — Либо адвокат, либо стоматолог. У нежити всегда два любимых хобби: врать людям в лицо и лезть им в рот.

К восьми он уже катил тележку с инвентарём по коридору районного суда. Тележка выглядела скучно и унизительно: пластиковые флаконы, тряпки, пакеты для мусора, ведро, швабра. Внутри всё было интереснее. В рукоять швабры был вмонтирован осиновый стержень. Один из пульверизаторов вместо средства для стекла содержал суспензию серебра. Внизу, под контейнером с перчатками, лежал плоский сканер в сером чехле — официально прибор для проверки поверхностей, неофициально — штука, которая в режиме «чистка» снимала с монстров верхний слой реальности вместе с мясом.

Охранник на входе лениво посмотрел его пропуск.

— Новый?

— Не, старый. Просто моль поела, пришлось заменить.

Охранник поднял глаза.

— Чего?

— Новый, — спокойно сказал Герман. — Где у вас тут самое грязное место?

— В бухгалтерии.

— Я про помещение спрашивал.

Охранник хмыкнул и махнул рукой.

— Подсобка слева, потом лестница вниз. Только не путай с архивом, а то тебя там засосёт навсегда.

— Суды, архивы, подвалы. У вас всё построено так, будто архитектор ненавидел людей с рождения.

Первый день ушёл на запахи, маршруты и лица. Герман мыл полы, менял пакеты, кивал секретарям, пропускал мимо себя чужие разговоры и запоминал, кто куда ходит без нужды. В судах все делают вид, что заняты законом, но большую часть времени заняты друг другом.

К полудню он уже знал, где слепые зоны камер, где охрана пьёт чай, какой лифт застревает между этажами, кто из приставов изменяет жене, а кто из помощников судьи ворует бумагу пачками. Монстра в этом хоре ещё не было видно, но запах был. Не волчий, не звериный — человеческий одеколон поверх железа и чего-то сладкого, как если бы кровь пытались спрятать под дорогим парфюмом.

У кабинета номер 214 он остановил тележку и стал натирать дверную ручку, когда мимо прошёл Владислав.

Председатель суда выглядел как человек, который спит по четыре часа, ест по расписанию и давно перестал верить в чужую порядочность. Высокий, подтянутый, с усталым лицом и резким взглядом. На ходу он листал папку и говорил помощнице так, будто каждое слово стоило денег.

— Мне не нужен их пресс-релиз. Мне нужен документ. Если застройщик считает, что суд — это филиал его офиса, пусть он хотя бы не оскорбляет меня халтурой.

Помощница почти бежала за ним.

— Владислав Андреевич, адвокат Воронов просил перенести рассмотрение ходатайства.

— Пусть просит тише. Меня от его голоса уже тошнит.

Герман опустил глаза и продолжил тереть ручку. Владислав прошёл мимо, резко остановился, оглянулся на мокрый пол.

— Осторожнее с водой у входа в зал. Здесь люди не только падают, но и жалуются.

— Здесь, я смотрю, вообще талантливое место, — сказал Герман. — Всё делает одновременно.

Владислав на секунду задержал взгляд на его лице, будто пытался понять, хамство это или просто усталость, потом пошёл дальше.

Через минуту дверь кабинета 214 открылась, и из него вышел Олег Воронов.

Он был именно таким, как на фото, только вживую неприятнее. Слишком гладкий, слишком собранный, слишком спокойно улыбающийся. Такие люди обычно либо никогда не дерутся сами, либо слишком любят смотреть, как дерутся за них. На манжете у него блеснула булавка в виде волчьей головы. Не без вкуса. Даже жаль будет жечь.

Воронов остановился у тележки, мельком посмотрел на Германа и переступил мокрое пятно.

— Аккуратнее, друг мой. В этом здании и без того достаточно падальщиков.

Герман медленно поднял голову.

— Я уборщик. Это вы сейчас либо коллег оскорбили, либо автобиографию пересказали.

Воронов улыбнулся шире.

— Люблю людей с чувством юмора.

— А я людей. Не всех, правда.

— Тогда мы с вами точно не сработаемся.

— Обещаете?

Воронов пошёл дальше, не оборачиваясь. Пахло от него всё тем же: дорогим одеколоном, железом и чем-то глубже, хищным, как сырая шерсть под дождём.

К концу первого дня Герман поднялся в мужской туалет на втором этаже, закрылся в кабинке и достал из кармана крошечный передатчик.

— Центр, это Котов. Контакт с вероятной целью состоялся. Олег Воронов. Поведение уверенное. След не прячет, но маскирует хорошо.

Голос в передатчике ответил почти сразу.

— Есть подтверждение?

— Пока только нос, глаза и здравый цинизм. Работаю дальше.

— По делу о сносе что-то есть?

— Председатель суда упирается. Значит, волк нервничает. Когда юрист нервничает, он либо подделывает бумаги, либо начинает есть людей. У нас уже есть статистика.

— Не теряйте объект.

— Я уборщик в суде. Куда он от меня денется? Здесь даже смерть ходит по расписанию.

На второй день он нашёл первое настоящее подтверждение.

Утром Воронов орал в коридоре на кого-то по телефону, думая, что рядом никого нет. Герман в это время протирал батарею в нише и выглядел достаточно жалко, чтобы его не замечали.

— Мне плевать, что вам не нравится судья, — тихо, но зло говорил Воронов. — Мне нужен результат, а не нытьё из министерского кабинета... Нет, не по телефону... Я сказал, закройтесь и слушайте. Если объект не снесут сейчас, переход начнут использовать все кому не лень. Тогда ваши контрабандисты будут стоять в очереди, как пенсионеры за сахаром... Я решу вопрос с председателем. Присяжные уже были предупреждением. Не заставляйте меня повторять.

Он отключился и на секунду застыл. Ноздри дрогнули.

Герман не обернулся. Он продолжал вытирать батарею с таким лицом, будто родился именно для этого унижения.

— Ты, — сказал Воронов.

— Я, — отозвался Герман.

— Давно тут?

— С того момента, как государство решило, что пыль не убирается сама.

Воронов подошёл ближе.

— Ты много слышишь?

— Это суд. Тут все много слышат. Просто потом делают вид, что ничего не было.

Воронов смотрел на него ещё секунду, потом усмехнулся.

— Умная мысль для уборщика.

— А вы попробуйте иногда разговаривать с мебелью. Она, говорят, тоже удивляет.

Когда он ушёл, Герман выждал две минуты, потом прокатил тележку к кабинету 214. Секретарь вышла на перекур. Дверь осталась неплотно прикрытой.

Он скользнул внутрь быстро, без шума.

Кабинет был дорогой, как чужая совесть: тёмное дерево, идеальные папки, настольная лампа, стекло, сталь. На первый взгляд — кабинет успешного адвоката. На второй — слишком чисто. У людей всегда есть мусор. У монстров — компромат.

Герман надел перчатки, вытащил пакет из корзины и принялся быстро перебирать содержимое. Чеки, салфетки, копии ходатайств, упаковка от энергетика. Потом — клочки плотной бумаги, испачканные тёмно-бурым. На каждом был выведен знак, похожий на судебную печать, если бы её рисовал шизофреник с религиозным уклоном.

Он поднёс один клочок к носу и тихо выдохнул:

— Ну здравствуй, собака сутулая.

Кровь была не человеческая. Внизу, на краю, застряла короткая жёсткая шерсть.

Дверь в кабинет хлопнула.

Герман успел только выпрямиться.

На пороге стоял Воронов.

Несколько секунд они молчали. Герман держал в руке мусорный пакет. Воронов смотрел на клочок бумаги между его пальцами.

— Это очень плохая привычка, — мягко сказал адвокат. — Рыться в чужих отходах.

— С моей зарплатой только этим и остаётся себя радовать.

— Ты не похож на человека, которого радует такая работа.

— А вы не похожи на человека, которого радует закон. И что теперь?

Воронов закрыл дверь, но не подошёл. Он говорил спокойно. Именно это было хуже всего.

— Отдай.

— Что именно? Мешок? Да легко. Он, кстати, о вас много говорит.

— Я не люблю повторять.

— А я не люблю, когда мне угрожают в кабинете, где даже воздух куплен по безналу.

Воронов усмехнулся. Верхняя губа чуть дёрнулась, и на миг из-под человеческой улыбки блеснул слишком длинный клык.

— Понимаешь, в чём разница между нами? Тебя никто не будет искать.

Герман бросил клочок обратно в пакет.

— Вот это уже обидно. Я, между прочим, вполне запоминающийся.

Он швырнул пакет в сторону, и тот ударил Воронова в грудь. На долю секунды адвокат инстинктивно отшатнулся. Этого хватило, чтобы Герман выкатился в дверь, подхватил тележку и, не переходя на бег, пошёл по коридору обычным шагом.

Сзади дверь открылась.

— Стоять.

— Не могу. Рабочий день идёт.

— Я сказал — стоять.

— А я сказал — клининг по графику.

Пристав у лестницы обернулся.

— Что случилось?

Воронов уже улыбался ему своей телевизионной улыбкой.

— Ничего. У сотрудника, кажется, приступ усердия.

— Опасное заболевание, — бросил Герман и свернул за угол.

В подсобке он запер дверь, достал накопитель, похожий на дешёвую пластиковую крышку от ведра, и приложил к клочкам бумаги. Знаки вспыхнули серо-зелёным, кровь на секунду зашипела. Копия ушла в Центр.

Потом он выдохнул, сел на перевёрнутое ведро и стёр с подбородка пот.

— Итак, — сказал он сам себе. — У нас адвокат-оборотень, коррупция, ритуалы и суд. То есть обычный вторник.

На третий день всё пошло к чёрту быстрее, чем ожидалось.

После обеда в здании стало шумнее: кто-то спорил в коридоре, секретари носились с бумагами, в холле орал мужчина, уверенный, что закон — это когда ему все должны. Герман мыл плитку возле автомата с кофе, когда увидел мальчишку лет одиннадцати, который шёл не туда и явно этим наслаждался.

Вова был в расстёгнутой куртке, с рюкзаком на одном плече и с выражением лица человека, которому уже тысячу раз говорили «нельзя», а он решил проверить, насколько это слово гибкое.

Герман окликнул его:

— Эй. Ты чей потерянный квест?

Мальчик остановился.

— Не понял.

— По зданию суда дети обычно не гуляют. Или ты уже кого-то судишь?

— Я к отцу.

— Все так говорят.

— У меня реально отец здесь работает.

— Тогда соболезную.

Вова прищурился.

— А ты кто такой?

— Фея чистоты.

— Ты уборщик.

— Не разрушай магию.

Мальчик фыркнул.

— Мой отец — председатель суда.

— Тогда тем более не шляйся где попало. Здесь взрослые и так опасные, а некоторые ещё и юристы.

— Я просто жду, пока у него закончится заседание.

— Жди возле кабинета.

— Скучно.

— Отличный диагноз. От него люди и умирают.

Вова уже собирался что-то ответить, но его отвлёк звук — тихий металлический стук из коридора служебных помещений. Он повернул голову.

— А там что?

— Там ничего интересного.

— Значит, там точно интересно.

— Пацан, не надо.

Но Вова уже сорвался с места. Герман выругался и бросился за ним, оставив мокрый след швабры посреди холла.

Коридор служебок был пуст. В конце — приоткрытая дверь подсобки, изнутри шёл тусклый свет. Вова проскользнул туда, будто всю жизнь тренировался делать именно неправильный выбор.

Герман ускорился.

Когда он влетел в коридор, из подсобки уже донёсся короткий хриплый вскрик, потом звук удара, потом голос Воронова — не человеческий, с низким рыком под словами.

— Какого чёрта...

Вова вылетел наружу бледный, как бумага. В руке у него был телефон.

— Он... он...

— Беги, — резко сказал Герман.

Следом из подсобки вышел Воронов.

Точнее, не совсем вышел. Его лицо ещё держалось человеческим, но правая рука уже вытянулась в длинную серую лапу с когтями, пиджак на плече лопнул, шея пошла тяжёлыми складками мышц. На губах блестела тёмная кровь.

Он посмотрел на мальчика, потом на Германа.

— Как неудачно.

— У тебя вообще день не задался, — сказал Герман и встал между ним и Вовой. — Ребёнка не трогай.

Воронов усмехнулся, тяжело втянув воздух.

— А ты всё-таки не уборщик.

— Да ну? А я уже начал привязываться к тележке.

— Отойди.

— Нет.

— Это не твой свидетель.

— Теперь мой. Поздравляю, ты влез в бумажную волокиту по несовершеннолетним.

Вова дрожащими руками вскинул телефон.

— Я снял тебя, урод.

— Да? — мягко сказал Воронов. — Тогда я тебя съем быстрее, чем ты это покажешь.

— Вова, беги, — повторил Герман, не отрывая глаз от Воронова. — И на этот раз не геройствуй.

— А отец?

— К отцу. Сейчас.

Мальчик метнулся мимо них. Воронов дёрнулся следом, и Герман швырнул ему в морду пульверизатор.

Серебряная взвесь ударила по глазам и щеке. Воронов взревел так, что в коридоре задребезжали стёкла.

— Сука!

— Спасибо, я старался.

Он ударил тележкой в колени монстра, развернулся, врезал рукоятью швабры в бок и отступил. Воронов впечатался в стену, содрал со штукатурки серый след когтями и тут же пошёл вперёд.

Трансформация захватывала его быстро. Лицо вытягивалось, плечи раздувались, костюм рвался на спине. Человеческая речь ещё держалась, но уже ломалась о рычание.

— Ты... не уйдёшь.

— Слушай, я видел адвокатов поинтереснее. Один хотя бы умел не светить клыками перед детьми.

Воронов кинулся. Герман нырнул в сторону, ударился плечом о стену, но успел всадить осиновый конец рукояти ему под рёбра. Монстр дёрнулся, зарычал и отмахнулся лапой. Когти чиркнули Германа по куртке, распоров ткань до кожи.

— Мерзкая у тебя манера спорить, — выдохнул Герман.

— Я тебя... разорву.

— Сначала оденься нормально, потом поговорим.

Он отступил, схватил телефон, который выпал у Вовы, и сунул в карман. Не время. Воронов уже разворачивался к нему снова.

Из конца коридора донёсся голос приставов.

— Что там происходит?

Воронов обернулся на звук и за секунду собрал лицо обратно в почти человеческое. Вот за это Герман его даже уважал. Сволочь, но профессионал.

— Ничего! — крикнул адвокат хрипло. — Уборщик уронил инвентарь!

— Да, — сказал Герман, тяжело дыша. — И это, похоже, худшая ложь в здании, где люди врут за зарплату.

Приставы дальше не пошли. Хорошие новости на сегодня закончились.

К вечеру решение по делу о сносе было оглашено.

Герман стоял у задней стены зала и держал руки на ручке швабры, как самый скучный человек в радиусе километра. Воронов сидел за столом представителя застройщика с идеально спокойным лицом, будто днём не пил кровь в подсобке и не пытался догнать ребёнка на полутрансформированных лапах.

Владислав читал решение сухим, усталым голосом. Каждое слово падало в зал как гвоздь.

— Суд приходит к выводу, что представленные истцом доказательства не подтверждают законность запрашиваемого сноса. В удовлетворении требований отказать.

В зале зашептались.

Воронов медленно поднял глаза на председателя. Лицо у него не изменилось, но кожа на скулах натянулась так, будто под ней кто-то царапался наружу.

После заседания он подошёл к Владиславу у выхода из зала.

— Владислав Андреевич, пару слов.

— Нет.

— Это важно.

— Всё важное вы уже сказали в материалах дела. Слабо, кстати.

— Вы совершили ошибку.

— Ошибкой было не выгнать вас после первого ходатайства.

— Вы не понимаете, во что влезли.

Владислав устало посмотрел на него.

— Господин Воронов, все мужчины, которые приходят ко мне с этой фразой, делятся на два типа: истерики и идиоты. Вы сейчас очень стараетесь войти в обе категории сразу.

Воронов улыбнулся.

— У вас сын, кажется?

Герман, стоявший в десяти метрах, поднял голову.

Владислав застыл.

— Повторите.

— Я говорю, — вежливо сказал Воронов, — детям тяжело переживать стресс. Город опасный. Суды — тем более.

— Ещё слово о моей семье, и я лично добьюсь, чтобы вас больше не подпускали ни к одному залу заседаний.

— Поздно, — тихо сказал Воронов. — Слишком поздно.

Он развернулся и пошёл прочь.

Герман догнал Владислава уже в служебном коридоре.

— Вам сегодня нельзя идти одному.

Судья резко обернулся.

— Простите?

— Говорю, нельзя идти одному.

— Это теперь уборщики дают мне рекомендации по безопасности?

— Сегодня — да.

— На каком основании?

— На очень плохом.

Владислав шагнул ближе.

— Послушайте. У меня и без того день отвратительный. Если это шутка, она неудачная.

— Я на шутки перехожу обычно после трупа. До трупа у меня производственная серьёзность.

— Кто вы такой?

— Человек, который сейчас моет пол в подземном паркинге. А вы спуститесь туда минут через двадцать и не удивляйтесь, если у вас будет худший вечер в жизни.

— Вы пьяный?

— К сожалению, нет.

— Тогда вы сумасшедший.

— Это рабочее требование. Давайте быстрее. Где ваш сын?

Лицо Владислава изменилось.

— В кабинете у секретаря. Почему вы спрашиваете?

— Потому что Воронов уже его видел. И потому что через двадцать минут вам нужно будет очень внимательно слушать, не перебивая.

— Что за чушь вы несёте?

— Ту, которая обычно кусает за горло, если её игнорируют.

Владислав смотрел на него, тяжело дыша.

— Если это связано с моим сыном, вы сейчас же объясните.

— В паркинге, — отрезал Герман. — И возьмите мальчика с собой. Я не собираюсь потом ловить вас по этажам.

— Вы вообще понимаете, насколько это безумно звучит?

— Прекрасно. Это не мешает мне быть правым.

Подземный паркинг был наполовину пуст. Жёлтый свет ламп резал бетон на длинные полосы, от мокрого пола тянуло сыростью и хлоркой. В дальнем ряду стояла служебная машина Владислава.

Герман медленно водил шваброй по полу у колонны, когда услышал шаги. Владислав шёл быстро, сдержанно злой. Рядом семенил Вова, оглядываясь по сторонам.

— Я пришёл, — сухо сказал Владислав. — Теперь объясняйте.

— С удовольствием. Только с небольшой поправкой.

— Какой ещё поправкой?

— Объяснять я буду после нападения. Так нагляднее.

— Вы издеваетесь?

— Да. Но не сейчас.

Из темноты за машинами раздался знакомый голос:

— А он вам нравится, Владислав Андреевич? Мне казалось, вы цените субординацию.

Воронов вышел медленно, уже не скрываясь. Костюм на нём был сменён, но зря. Под кожей ходили тяжёлые волны мышц. Глаза блестели жёлтым, улыбка была слишком широкой.

Вова вжался в бок отца.

— Пап...

Владислав шагнул вперёд, закрывая сына собой.

— Что это?

— Это, — сказал Герман, отбрасывая швабру и перехватывая её горизонтально в ладони, — ваш адвокат. В расширенной комплектации.

Воронов засмеялся. Смех быстро сорвался в низкий рык.

— Даже сейчас не можешь заткнуться.

— Даже сейчас ты плохо выглядишь.

— Ты уже мёртв.

— Встань в очередь. Мне сегодня это обещали минимум трое.

Воронов прыгнул на Владислава.

Герман врезался ему в бок раньше, чем тот успел достать судью. Оба ударились о капот машины так, что сработала сигнализация. Вова закричал. Владислав оттащил его назад, не отрывая глаз от происходящего.

Вблизи зверь был уже не человеком. Два метра серой массы, кости, зубы, рваные лоскуты дорогой ткани и вонь крови. Воронов полоснул лапой, Герман выставил древко швабры поперёк. Осина треснула, но выдержала.

— Владислав! — рявкнул он. — В машину не садиться! К стене!

— Господи...

— Позже. Сейчас к стене!

Владислав дёрнул сына за плечо и оттащил его к колонне.

Воронов навалился, давя весом.

— Ты сдохнешь уборщиком.

— Лучше так, чем адвокатом.

Герман всадил колено ему в живот, вывернулся, сорвал с тележки канистру и плеснул содержимое прямо в морду монстра.

Раствор с серебром зашипел на шерсти. Воронов взвыл и шарахнулся назад, содрав куски кожи когтями с собственного лица.

— Что за дрянь?!

— Средство от налёта. Снимает даже особо наглых.

Зверь прыгнул снова. Герман успел воткнуть обломок осиновой рукояти ему в плечо. Воронов дёрнулся, но не упал. Он был слишком злой, слишком заведённый и уже слишком далеко ушёл в зверя, чтобы чувствовать боль как надо.

Он ударил Германа лапой в грудь. Тот отлетел на бетон, проехал по мокрому полу, врезался спиной в тележку и на секунду потерял воздух.

Вова сорвался с места.

— Папа, помоги ему!

— Стоять! — заорал Владислав и схватил сына за куртку.

Воронов повернул башку на их голос. Это было плохо.

Он оскалился.

— Сначала мальчик.

— Только через мой труп, — сказал Владислав.

— Да, — сплюнул кровью Герман, поднимаясь на колено. — Это в программе. Но сначала через мой.

Воронов рванул к судье. Герман выдернул из-под тележки сканер, щёлкнул боковым фиксатором и включил режим «чистка».

Прибор загудел, как старый кондиционер перед смертью.

— Эй, Рекс.

Монстр обернулся на звук.

— Сидеть.

Белый луч ударил Воронова в грудь.

Запаха горелого мяса не было. Был запах сгоревшей шерсти, мокрого камня после молнии и чего-то ещё — будто сама маска, которой он держал человеческое лицо, начала плавиться и стекать с костей. Воронов заорал, пошатнулся, но продолжал идти.

— Да ты издеваешься, — прохрипел Герман.

Он перехватил сканер двумя руками и усилил поток. Линия света прорезала зверю шею и плечо. Шерсть вспыхнула серыми искрами. Монстр ударился в колонну, развернулся, попытался прыгнуть в темноту между машинами.

Герман шагнул следом и вогнал остаток осинового древка ему под лопатку до упора.

Воронов дёрнулся всем телом, развернулся, клацнул зубами в сантиметре от лица Германа и хрипло выдохнул:

— Ты не понимаешь... кто за мной...

— Вот это как раз понимаю.

Он прижал сканер к его груди.

— Генеральная уборка окончена.

Свет прожёг зверя насквозь.

Тело рухнуло на бетон тяжёлым, нелепым комом. Несколько секунд оно ещё дёргалось, пытаясь вернуть форму, но ничего не вышло. Шерсть слезала серыми хлопьями, кости трещали, морда сползала обратно в человеческое лицо и не успевала. Потом всё замерло.

Сигнализация машины всё ещё выла.

Герман выключил сканер, тяжело опёрся рукой о капот и перевёл дыхание.

В тишине после этого воя особенно громко прозвучал голос Вовы:

— Он был настоящим.

Герман медленно повернулся.

Владислав стоял бледный и прямой, как гвоздь. Одной рукой он держал сына за плечо, другой — дверцу машины. На лице у него осталось только одно выражение: человек увидел то, чего не должно существовать, и времени на красивую истерику у него не было.

— Что это было? — спросил он хрипло.

— Плохая новость, — сказал Герман. — Очень плохая новость. И я сейчас постараюсь изложить её без лишней поэзии.

— Не надо поэзии, — выдавил Владислав. — Мне уже хватило.

— Отлично. Тогда коротко. Монстры существуют. Ваш адвокат был оборотнем. Он убивал присяжных, чтобы ломать решения по нужным делам. Сегодня он пришёл убить вас.

Вова смотрел на труп, не мигая.

— А в подсобке он кровь пил.

— Да, — сказал Герман. — Это тоже было.

Владислав резко повернул голову к сыну.

— Ты это видел?

— Я снял его на телефон.

Герман медленно закрыл глаза.

— Конечно снял. Потому что если в одиннадцать лет ты видишь чудовище, первое, что ты делаешь, — достаёшь камеру.

Вова вспыхнул.

— Я хотел доказать!

— И почти доказал до смерти. Молодец. Медаль потом нарисую.

— Не ори на него, — резко сказал Владислав.

— Я не ору. Это мой ласковый голос человека, которого чуть не порвали на фарш.

— Тогда объясняйте нормально.

Герман подошёл к тележке, достал из кармана Вовин телефон и покрутил в руке.

— Нормально так нормально. Есть Кодекс. Есть Маскировка. Есть мир, который сидит рядом с вашим и делает вид, что его нет. Когда кто-то вроде этого красавца начинает жрать людей в суде, приходят такие, как я.

— Кто вы?

— Инспектор. Министерство Маскировки.

Владислав коротко, безрадостно усмехнулся.

— Конечно. Почему бы и нет. После оборотня в паркинге меня уже сложно удивить названием учреждения.

— Рад, что вы быстро учитесь.

— А что теперь? — спросил Вова. — Нас тоже убьют?

Герман посмотрел на него прямо.

— Попробуют.

Владислав сжал плечо сына так сильно, что тот поморщился.

— Нет.

— Да, — жёстко сказал Герман. — И вот тут начинается вторая плохая новость. Вы оба свидетели. Живые свидетели у нас никого не радуют. Особенно если дело связано с переходом, контрабандой и министерскими крысами.

— Вы сейчас говорите, что государственная... эта ваша структура... будет охотиться за ребёнком?

— Я говорю, что часть структуры сделает вид, будто так надо для безопасности. Остальные сделают вид, что не заметили. Добро пожаловать в систему.

Владислав шагнул ближе.

— Вы обязаны нас защитить.

— Уже защищаю. Иначе бы разговора не было.

— Тогда что требуется?

— Сейчас — быстро собраться и исчезнуть из города. Немедленно.

— У меня работа, документы, квартира, жизнь.

— Была.

Этого слова хватило. Лицо Владислава дёрнулось, но голос остался ровным.

— Что с записью?

Герман поднял телефон.

— Её не будет.

— Но это доказательство.

— Для кого? Для полиции? Вы хотите пойти в отдел, положить на стол видео, где уважаемый адвокат отращивает морду и пьёт кровь из пробирки? Вас либо отправят на экспертизу, либо запись куда-нибудь потеряется. А в худшем случае её увидит тот, кому не надо.

Вова шагнул вперёд.

— Я не отдам.

— Отдашь.

— Это моё.

— Это билет на ваши похороны.

— Я снял его не просто так!

Герман посмотрел на мальчика, потом наклонился к нему ближе.

— Послушай внимательно. Ты уже всё сделал. Увидел, не завизжал, убежал, снял, донёс. Этого более чем достаточно для одного идиотского дня. Теперь взрослые будут портить улики за тебя.

Вова сжал челюсть.

— Я не маленький.

— Вот это и бесит больше всего, — сказал Герман и уже тише добавил: — Но сегодня будь маленьким и сделай, что говорят.

Мальчик дышал часто, зло, но всё-таки протянул руку.

Герман разбил телефон о бетон с одного удара каблуком. Экран осыпался чёрной крошкой. Потом он достал накопитель, приложил к обломкам и дождался короткой вспышки.

— Копия ушла в Центр. Нам этого хватит.

— А нам? — спросил Владислав.

— А вам хватит десяти минут на сборы?

— Нет.

— Будет десять.

Он выпрямился и вдруг вздрогнул. Под воротником рубашки что-то обожгло кожу. Герман стиснул зубы, сунул пальцы за шиворот и вытащил цепочку с жетоном. Металл раскалился добела, потом потемнел. На поверхности проступил новый знак — круг и чёрная вертикальная черта в центре.

Владислав увидел это первым.

— Что это ещё?

Герман смотрел на жетон секунду дольше, чем хотел.

— Награда, — сухо сказал он. — Или поводок. Зависит от настроения начальства.

— Вам тоже не доверяют? — спросил Владислав.

— Всем, кто слишком много знает, никто не доверяет. Это у нас общая черта.

Из темноты в конце паркинга послышались голоса охраны.

— Сюда! Кажется, сигнализация здесь!

Герман встряхнулся.

— Всё. Времени нет. Сейчас поднимаемся наверх. Вы берёте документы, деньги, лекарства, одежду на несколько дней. Никаких чемоданов, никакой паники, никаких звонков друзьям и родственникам.

— Я не могу просто исчезнуть, — сказал Владислав.

— Можете. Иначе вас потом будут очень красиво опознавать.

— У вас все инструкции такие успокаивающие?

— Нет. Обычно хуже.

Они поднялись на этаж втроём. Труп в паркинге Герман прикрыл полотнищем старой защитной плёнки и кинул на бетон пару колб с нейтрализатором. Через полчаса от тела останется только серая слизь и химический запах. Для обычной полиции — авария с реагентами, ничего интересного.

В кабинете Владислава всё двигалось быстро, резко, молча. Судья складывал документы в кожаную сумку. Вова запихивал в рюкзак зарядку, толстовку, какие-то тетради и почему-то пластикового динозавра. Герман стоял у двери и слушал коридор.

— Деньги наличными есть? — спросил он.

— Есть немного.

— Все берите.

— А куда мы поедем?

— Подальше от города. Дальше решим.

— Кто решит? — резко спросил Владислав.

— Я.

— С какой стати?

— С той, что только я здесь знаю, кого надо убивать первым.

Владислав застегнул сумку.

— Это не делает вас автоматически правым во всём.

— И не надо. Достаточно, чтобы я был прав сегодня.

Вова натянул рюкзак.

— А школа?

Герман посмотрел на него.

— Поздравляю. У тебя внеплановые каникулы с элементами паранойи.

— Супер.

— Не ной. Большинство детей получают максимум лагерь.

У выхода из здания их едва не остановил тот самый охранник с утра.

— Вы уже уходите? — спросил он. — Поздно сегодня.

Герман толкнул тележку вперёд и пожал плечами.

— Генеральная уборка. Вечно задержки.

Охранник посмотрел на Владислава с сумкой, на Вову, потом снова на Германа.

— Адвоката Воронова не видели? Он машину не забрал.

— Видел, — сказал Герман. — У него сегодня были большие проблемы с документацией.

Охранник моргнул, ничего не понял и отступил.

На улице шёл мелкий, злой дождь. Ночной город выглядел так, будто и сам хотел закрыться на ремонт. Герман погрузил тележку в фургон клининговой компании, который на самом деле числился за Министерством Маскировки, сел за руль и завёл двигатель.

Владислав с Вовой устроились сзади. Несколько минут они ехали молча. Потом судья наклонился вперёд.

— Скажите честно. У нас есть шанс?

Герман смотрел на дорогу.

— Пока я жив — да.

— А потом?

— Потом будем импровизировать.

— Прекрасный план.

— Лучший из доступных.

Вова сидел, уткнувшись лбом в холодное стекло.

— А тот старый дом... который отец не дал снести... он правда какой-то проход?

— Правда, — сказал Герман.

— И туда можно попасть в другой мир?

— Можно. Но это не экскурсия.

— А там везде такие, как этот?

— Нет. Есть хуже.

— Класс.

— У тебя очень странное понимание слова «класс».

— У тебя тоже.

Герман впервые за вечер коротко усмехнулся.

— Это да.

Машина выехала за город. Огни остались позади, дорога пошла тёмной лентой между мокрыми деревьями. На шее под воротником всё ещё жгло. Метка Смотрящего не исчезала. Значит, отчёт уже приняли. Значит, за ним уже смотрят. Значит, операция закончилась только на бумаге.

Владислав, похоже, понял это без объяснений.

— За нами поедут?

— Обязательно.

— Кто именно?

— Те, кому неудобны вы. Те, кому неудобен ваш сын. Те, кому неудобен я. Список длинный, машина одна.

— Вы говорите об этом так спокойно.

— Я не спокоен, — сказал Герман. — Я устал.

Вова оторвался от окна.

— А если они нас найдут?

Герман прибавил скорость.

— Тогда у меня снова будет много работы.

Фургон нырнул в ночь, оставляя позади суд, паркинг, труп без имени и город, в котором у Владислава ещё утром была карьера, а у Вовы — нормальная школа. Теперь у них был только мокрый асфальт, дорожный гул и человек в форме уборщика, который вёз их прочь от старой жизни.

Под воротником у Германа медленно тлела новая метка.