Погружение Семёна Лаврентича

В продуктовом в продуктовом магазине «Фасолька», зажатом между аптекой и пунктом выдачи заказов, всегда пахло одинаково: пыльным картоном, дешевой хлоркой и слегка подгнившим луком. Этот запах въедался в одежду, в волосы, казалось, даже в поры кожи Семёна Лаврентьевича.

Семён Лаврентич занимал пост у автоматических дверей. Должность его называлась гордо — «сотрудник службы безопасности», но на деле он был просто старым, грузным охранником в черной форме, которая предательски натягивалась на животе. Его смена длилась бесконечно. Двенадцать часов стояния, двенадцать часов наблюдения за тем, как усталые люди с серыми лицами перебирают пакеты с гречкой и щупают мягкие бока помидоров.

Никто из покупателей, бросавших на него равнодушные взгляды, не мог бы догадаться, что перед ними стоит человек, который когда-то дышал одним воздухом с ядерным реактором. Семён Лаврентьевич был подводником.

Это было давно. Преступно давно. Сорок лет назад его мир не ограничивался стеллажами с кошачьим кормом. Его миром был океан — холодный, безжалостный и величественный. Три года срочной службы на Северном флоте стали для Семёна той вершиной, с которой он потом всю жизнь катился вниз. Он помнил всё до мелочей: узкие коридоры субмарины, где нужно было расходиться боком, тяжелый гул турбин, вкус сгущенки, которую выдавали в пайке, и чувство избранности. Там, на глубине двухсот метров, под толщей ледяной воды, он был частью чего-то огромного и важного. Он был винтиком в машине судного дня, он был молодым, сильным, с татуировкой якоря на предплечье и ветром в голове.

А потом всё кончилось. «Дембель», поезд домой, завод, женитьба, развод, перестройка, сокращение. Жизнь на суше оказалась пресной, как дистиллированная вода. Годы стирали его, как наждачка. Сначала ушла жена, уставшая от его молчаливости и «закидонов», потом выросла и уехала дочь, появляясь лишь по праздникам. Семён Лаврентьевич остался один в своей «двушке» на девятом этаже панельного дома.

Единственным способом вернуться туда, в отсеки атомной субмарины, стала водка. Это было его топливо, его окислитель. Трезвый Семён Лаврентьевич был угрюмым пенсионером с больными коленями и одышкой. Но стоило принять «на грудь» двести граммов, как стены квартиры раздвигались, скрип паркета превращался в скрежет переборок, а шум города за окном — в рокот штормового моря.

В тот вторник смена выдалась особенно паршивой. Заведующая магазином, визгливая женщина лет тридцати, отчитала его при всех за то, что он якобы пропустил подростка, стянувшего банку энергетика.
— Вы спите на ходу, Семён Лаврентьевич! — кричала она, брызгая слюной. — За что мы вам платим? Вы же пустое место!

Он смолчал. Привычно втянул голову в плечи, чувствуя, как краска стыда заливает шею. «Пустое место». Если бы она видела его тогда, в семьдесят восьмом... Но она не видела. Никто уже не видел.

Вечером, выйдя с работы, он не пошел на остановку автобуса. Он зашел в соседний магазин (в своем покупать было нельзя — корпоративная этика, чтоб её) и взял бутылку водки «Парламент» и пачку пельменей. Ему срочно требовалось экстренное погружение.

***

К девяти вечера Семён Лаврентич уже прошел перископную глубину и уверенно шел на погружение. Бутылка была опустошена больше чем наполовину. На кухне работал телевизор, но звука не было — старик любил тишину, ту самую, особую тишину автономки.

Он сидел за столом в майке-алкоголичке, обнажив жилистые, но уже дряблые руки с поблекшими татуировками. Перед ним, как единственный слушатель, сидел рыжий кот Васька. Васька слушал внимательно, ожидая, когда хозяин уронит кусок пельменя.

— Ты понимаешь, Василий, — гудел Семён, размахивая вилкой, — они же ничего не знают. Охрана... Тьфу! Я в их годы такие вещи вытворял, что им и не снилось.

Это был момент выхода на сцену его главной истории. Истории-легенды. Истории, которую он рассказывал каждому, кто был готов слушать дольше пяти минут, и даже тем, кто не был.

— На лодке тесно, Васька. Там не разбежишься. Спортзала нет. А силу девать некуда, кровь кипит! — Семён налил себе еще стопку, выпил, не закусывая, и крякнул. — У нас в отсеке ограждения были. Леера, трубы такие стальные. Так я что делал? Я, брат, акробатом был!

Глаза старика затуманились, но в них зажегся фанатичный огонек.

— Я подходил к этим леерам, хватался руками — хват у меня был как у краба! — и выжимал стойку. Вертикальную! Ногами в потолок! И не просто стоял, а отжимался! Лодку качает, шторм баллов пять, всё ходуном ходит, а я стою на руках, как влитой. Мичман заходит, видит это дело и только головой качает: «Ну ты, Семка, даешь, циркач! Тебе бы в олимпийскую сборную!»

Семён Лаврентич врал. Точнее, не совсем врал, а художественно преувеличивал. Да, в молодости он пару раз пробовал делать стойку на брусьях. Один раз даже получилось удержаться секунды три. Но в его памяти, размытой годами и алкоголем, эти три секунды растянулись в часы триумфа. В его голове он был античным героем, атлантом, держащим на руках небесный свод подводной лодки.

— А сейчас что? — голос Семёна дрогнул, переходя на обиженную ноту. — «Пустое место», говорят. Старый алкаш, говорят. Думают, раз живот вырос и колени скрипят, так я уже всё? Списан на берег?

Обида, накопленная за день, за год, за всю эту серую жизнь, вдруг встала комом в горле. Ему стало невыносимо душно в прокуренной кухне. Ему нужно было пространство. Ему нужен был воздух. И, самое главное, ему нужно было доказать. Не коту, не заведующей магазином, а самому себе, что тот парень в бескозырке всё еще жив.

Он резко встал, опрокинув табуретку. Колени отозвались болью, голова закружилась, но он удержался за край стола.
— Я им покажу, — прошипел он. — Я сейчас всем покажу класс.

Семён Лаврентич пошатываясь вышел из кухни и направился к балкону.

***

Вечерний город был прекрасен, если не присматриваться к деталям. Огни фонарей, шум машин где-то внизу, теплый летний ветер. Девятый этаж — это высоко. С такой высоты люди кажутся муравьями, а проблемы — незначительными.

Семён вышел на незастекленный балкон. В лицо ударил свежий воздух, пьянящий сильнее водки. Он схватился руками за холодные, шершавые от старой краски перила ограждения. В его воспаленном мозгу они мгновенно превратились в те самые полированные леера субмарины.

Внизу, во дворе, было темно. Фонарь у подъезда не горел уже неделю. Но Семён не смотрел вниз. Он смотрел на горизонт, где крыши соседних домов сливались с черным небом.

— Ну что, Семён, — скомандовал он сам себе. — К погружению! По местам стоять!

Он действительно верил, что сможет. Алкоголь отключил инстинкт самосохранения и стер понимание того, что ему шестьдесят пять, что весит он за сотню килограммов и что координация у него сейчас хуже, чем у новорожденного теленка.

Старик кряхтя закинул одну ногу на перила. Потом подтянул вторую. Он хотел встать на руки, оперевшись о железную перекладину, как тогда, в своих фантазиях.

— Оп-па! — выдохнул он, перенося вес тела вперед.

Законы физики беспощадны и не делают скидок на ностальгию. Центр тяжести сместился. Влажные от пота ладони соскользнули по ржавому металлу. Семён Лаврентьевич даже не успел испугаться. В какое-то мгновение он действительно завис над бездной, ощутив ту самую невесомость, о которой мечтал.

А потом он пошел вниз.

Он не кричал. Только удивленно выдохнул: «Ух!». Полет с девятого этажа занимает меньше трех секунд. За это время сложно переосмыслить жизнь, но можно успеть подумать: «Кажется, это конец». Ветер свистел в ушах, этажи мелькали смазанными пятнами света. Семён инстинктивно вытянул руки, словно ныряльщик, готовящийся войти в воду. Его тело выпрямилось в струну. Он падал идеально ровно — головой вниз, «рыбкой», как учили на флоте прыгать с пирса.

Если бы внизу был асфальт, история Семёна Лаврентьевича закончилась бы мокрым пятном и некрологом в местной газете. Если бы там были кусты — он бы переломал себе позвоночник. Но судьба, эта старая плутовка, приготовила ему сюрприз.

Управляющая компания дома уже месяц обещала жильцам разбить под окнами шикарный газон. И надо же было такому случиться, что именно сегодня, в пять часов вечера, во двор заехал новенький КАМАЗ и вывалил прямо под балконами Семёна огромную, черную, рыхлую гору торфа. Водитель оставил эту работу дворникам на утро. Это была не просто куча, это был настоящий торфяной Эверест, высотой метра в полтора, мягкий, пушистый и влажный.

Семён Лаврентич вошел в торф без брызг.

Звук был глухой и плотный: ЧПОК!

Старый подводник прошил кучу насквозь, до самой земли, но инерция была погашена идеально. Торф спружинил, обнял его, поглотил целиком. Почти целиком.

Над черной пирамидой в лунном свете остались торчать только ноги в стоптанных клетчатых тапках. Ноги дернулись раз, другой и замерли.

У подъезда курили двое мужиков с третьего этажа — Серега и Витёк. Они видели полет. Окурки выпали у них изо ртов одновременно.
— Убился... — выдохнул Витёк, побелев как полотно.
— Шевелится! — заорал Серега, увидев дергающиеся тапки. — Он же задохнется там, дурья башка! Бегом!

Мужики рванули к куче, как спринтеры. Счет шел на секунды. В плотном торфе воздуха нет, а рот и нос Семёна Лаврентьевича были забиты землей намертво.

Серега подлетел первым.
— Тяни за тапки! — рявкнул он Витьку.

Они ухватились прямо за щиколотки, поверх тех самых клетчатых тапок, которые чудом не слетели в полете.
— И-и-и... раз! Взяли!

Торф не хотел отдавать добычу, работая как присоска. Мужики уперлись ногами в рыхлую землю, кряхтя от натуги.
— Давай, пошел! Как репку, сука! — рычал Серега.

С громким чавкающим звуком тело Семёна Лаврентьевича поддалось. Пробка вылетела из бутылки. Мужики по инерции отлетели назад, падая на задницы, но драгоценный груз из рук не выпустили.

Семён лежал на спине. Его лица не было видно — сплошная черная маска. Секунду стояла тишина, показавшаяся вечностью. А потом Семён судорожно, со свистом втянул в себя воздух, закашлялся и исторг из себя комок черной жижи.

— Живой! — спрсил Витёк, вытирая пот со лба. — Ты гляди, живой, чертяка!

Семён Лаврентич протер глаза кулаками, размазывая грязь по щекам. Белки его глаз сверкали в темноте безумно и ярко. Он сел, ошалело оглядываясь. Ключица ныла, в голове звенел колокол, во рту скрипел песок, но он дышал.

К подъезду уже бежали люди, кто-то вызывал скорую, где-то лаяла собака. Серега, все еще сидя на земле, нервно закурил вторую сигарету трясущимися руками и спросил:
— Семён, ты что, совсем поехал? Ты зачем с девятого этажа сиганул?

Семён Лаврентич посмотрел на свои тапки, которые спасли его, послужив маяками для спасения. Потом поднял взгляд на ошарашенных соседей. Хмель выветрился вместе с полетом, но гордость старого моряка никуда не делась. Он выплюнул травинку, попавшую на губу, и прохрипел голосом, в котором слышался рокот океана:

— Учения... Отрабатывал экстренное погружение на грунт. Дно мягкое... — он поморщился от боли в плече, — ...и видимость нулевая.

В этот раз ему поверили. Потому что только настоящий подводник мог войти в землю вертикально, выжить и первым делом доложить о боевой обстановке. А клетчатые тапки Семён Лаврентьевич с тех пор не снимал — считал их своим счастливым талисманом.