Поход в другой мир

Группа студентов вышла не на той остановке. Это стало ясно сразу — не по навигатору, а по запаху. Вместо обещанного в рекламе аромата сосны и шашлыка — воняло сырой глиной, гнилыми досками и кислой прошлогодней ботвой. Вместо турбазы — избушки, покосившиеся в разные стороны, как пьяные на поминках. Вместо длинного забора — рухнувшая еще в прошлом веке изгородь, и торчали из нее колья, как ребра.

— Слышь, Серый, ты чего нас разбудил-то? Ведь не та остановка, — нервно теребил лямку от фотоаппарата долговязый. Глаза у всех были мутные, в слюде утренней хандры, а он тут со своей интуицией.
— Давай посмотрим, может, пешком дойдем? — растерянно буркнул Серый. А автобус, рыгая чёрным дымом, уже набирал ход, не обращая внимания на их вопли и взмахи рук. Уехал, чёрт, будто сбросил что-то лишнее, ненужное.

Связи на телефонах не было. Тишина стояла такая густая, что её можно было резать ножом, этим самым, что торчал за голенищем у Костика. Вскинули рюкзаки — рваные, набитые тушёнкой и водкой — и побрели в сторону деревни. Надежда? Какая надежда. Просто идти было больше некуда.

— Здорово, бабуля! — рявкнул Костик, самый высокий и шумный. За спиной у него болталась гитара, как трофей. Он всегда был первым: в учёбе, в девчонках, в выборе этого чёртова дома отдыха — его же идея. Подарок президента на праздники, говорил. Подарок, мать его.
— И тебе не хворать, — неласково проворчала бабка и хотела уже хлопнуть дверью, но Леночка оказалась быстрее. Уперлась плечом в косяк, хлопнула со всей дури, так что та отшатнулась. Стояла, дышала, глаза сузились.
— Так что хотели? — старуха вдруг переменила тон, будто увидела что-то знакомое в этих наглых рожах.
— Где турбаза? — спросил Серый и шмыгнул носом. Он чувствовал себя виноватым, но ему впрямь показался длинный забор и музыка. Глюк, блин. От водки вчерашней, что ли.
— Турбазу я тут не видала. А если про тех умников, что орут песни и бухают — то часа полтора пешком. По лесу.
— А переночевать есть где?
— Конечно. Вся деревня пустая. Все в город свалили. Только я да Васильевна век коротаем. Вон её дом, через один. Только она вас не пустит. Идите в любой другой.

И скрылась в темноте сеней. Оставила их на пороге — пятерых, с рюкзаками, с этой дурацкой гитарой, с внезапно навалившейся усталостью. Солнце, огромное и багровое, быстро катилось за лес, будто его тоже тошнило от этого места.

Домов было несколько, все на одно лицо: сени, комната с чёрной от копоти печью, закуток. Бараки, построенные когда-то по одному лекалу, теперь разваливались каждый в своём ритме.

— Ребят, если ночлег ищете — не ходите вон в тот, где крыльцо широкое. Нехорошее там место.
Из соседней избы вышла Васильевна. Статная, в очках, в чистых валенках. В руках — книжка. Слишком правильная речь, слишком прямой взгляд. Чужеродная тут, как и они.
— А что там? — тихо спросила Мила, девушка молчаливая, вечно витающая где-то в своих мыслях.
— Случаются вещи. Странные. Наукой не объяснимые.
Только и сказала. И ушла.

— Значит, нам туда! — тут же рявкнул Костик. — Надо себя испытать!

Дом оказался на удивление целым. Не было запаха тления, мышей, запустения. Будто хозяева только что вышли — дрова аккуратно сложены у крыльца, замок на двери просто висел, не защёлкнутый.
— Так, девчонки готовят, мы — воду, дрова! — скомандовал Серый, уже входя в раж. — И кровати есть! Две! Широкие!

Разбрелись, засуетились. Девчонки нашли посуду — железные кружки, ровно пять штук, миски, ложки. Всё добротное, советское, пахнущее старым металлом и тёплой пылью.
— Нас здесь ждали, что ли? — хихикнула Мила, оставшись одна с Леночкой у печи.
Она шла к ведру с водой, как вдруг почувствовала прикосновение к руке. Холодное, лёгкое, как паутина.
— Ой, кто здесь?
Никого. Тишина.
— Ну ладно, пошутили и будет.
Наклонилась зачерпнуть — и снова. Теперь пониже спины, будто кто-то провёл ладонью.
— Хватит шутить! Дима, ты? Опять твои приколы!
Дима был мелкий, юркий, любил подбросить дохлую крысу или напугать в темноте. Но в тот момент, когда она обернулась, дверь распахнулась, и вошли все. С морозным паром от дыхания, с хрустом снега на ботинках.
— Что с тобой? — спросили хором.
— А вы… всё время на улице были?
— Да, ты ж не разрешаешь курить в доме! — буркнул Серый.
— Странно, — только и сказала Мила.

Накормили кашей с тушёнкой. Достали водку. Костик расчехлил гитару, завёл какую-то тоскливую бардовскую. А за окном погода менялась — начал накрапывать дождь, потом в стенах что-то заскрипело. Не ветер. Будто кто-то ходит.
— Слышите?
— Кот, может, — неуверенно сказал Серый. — Они невидимые бывают.
На эти слова кто-то с силой ударил во что-то глухое, деревянное. Звук шёл из-за печи.
— Ха! Сейчас поймаю! — Дима подпрыгнул и ринулся в темноту за печь.
— Нету кота! — развёл он руками, вернулся, выпил стопку и сел. — Давайте лучше споем. «Новый поворот…»
— Что за песня? — проскрипело из-за печи.
Гитара у Костика замерла в воздухе. Все переглянулись.
— Слышали? — шёпотом спросила Мила. — Кто-то есть. Зря мы сюда пришли.
— Выходи! — крикнул Серый, вставая.
И он вышел.

Мужичок. Низенький, в выцветшем, землистого цвета тулупе. Нос картошкой. Чем-то неуловимо похож на ту первую бабку. Он стоял и смотрел — на грязный стол, на бутылки, на рюкзаки, валяющиеся в углу. Лицо выражало тихое, глубокое отвращение.
— Песня плохая, — произнёс он хрипло. — Спойте другую.
— Дядя, ты что, там сидел всё время? Ты кто?
— Хозяин ушёл. А я остался. Я — Кузьма. Домовой здешний. А вы вошли, не спросили. Васильевна говорила — не ходите. Я не люблю шум.
— Домовой? — фыркнул Дима. — Домоуправитель, значит?
— Это его уважать надо! — зашипела Мила. — Только… его не должно быть видно. И живут они там, где семья. А тут никого нет.
— Эх, — вздохнул мужичок. — Молодёжь. Ничего не знаете. Я тут один. Живу. Но говорят, я умер. Видел как-то тело — будто и впрямь я. Отнесли, закопали. Только я туда не хожу. Противно. Не знаю, кого в ту яму сунули. А я — вот он. Живой. А они гоняют — «умер, умер!» Заходят ко мне иногда. Лукич из сосёдней деревни, за сто вёрст. Иногда я к нему в гости. Ягод наберу, грибов. Иной раз залетные какие заходят, шумят, как вы. Только они сквозь стены умеют. А вы в дверь. Чудно. Давно такого не видал.

Он говорил просто, без пафоса. Как о погоде. Ребята молчали.

— Сказки, дядя, — наконец выдавил Костик. — Выдумщик ты.
Мужичок на секунду исчез. Без звука. И появился уже у окна, на подоконнике, поджав ноги. Уставился на гитару.
— Уберите потом. Намусорили. Нельзя так.
— Ничего себе скорость! — аж присвистнул Серый. — Так даже Ван Дамм не может!
— Домовой, — поправил его мужичок. Смотрел на них с любопытством, будто на экзотических жуков. — Одежа на вас чудная.
— Сам на себя посмотри! Ты будто из девятнадцатого века!
— А я и родился тогда. В девяносто первом, кажись. Или во втором. Потом революция. В город уехал — жизнь посмотреть. Не понравилось. Шумно, завод этот… Вернулся. Здесь просторы.
— И что потом?
— Потом стихи стал писать. В «Огонёк» одно приняли. Рад был. Задумал поэму большую — про человека, который пашет, сеет… И вдруг мне сказали — я умер. Карандаш держать не могу, еду готовить не могу, спать перестал.
— Кто сказал-то?
— Эти. Оттудова. — Он махнул рукой в сторону тёмного окна. — Пришли, говорят: «Не можете вы быть приняты ни в один из миров. И сами не хотите. Держитесь за стены эти. Пока не поймёте, чего хотите — оставайтесь здесь».
— И всё?
— Всё. Больше никто не приходил. Кроме таких же, как я. У всех история одна. Болтаемся ни здесь, ни там. А где это «там» — не знаем. Иногда думаю — может, и нет ничего.

Тишина стала тягучей, как смола.

— Как это — нет! — взорвался Серый. — Я на Бали был! Шамана там видел! Он мне про предназначение рассказывал, про любовь, про… всё записал! И потом мир иной будет, лучше этого!
— А я к гадалке ходила, — мечтательно сказала Мила. — Она мне судьбу на картах…
— Всё это ерунда! — оборвал Дима. — Бред. Мне одно странно: если ты так быстро бегаешь — что, весь мир не обошёл? Все страны? Я бы на твоём месте…
— Не бегал я никуда. Зачем?
— Ты знаешь, что люди в космосе летали? Что роботы операции делают? Что по интернету всё можно? Смотри!
Серый полез в телефон, стал тыкать в экран — вот Бали, вот Италия, вот горные лыжи, вот папина машина, вот загорелые девки в бикини.
Кузьма смотрел, прищурившись. Цокал языком. Не мог понять, как в эту маленькую коробку столько всего влезло. Другой мир. Совсем другой.
— И как туда попасть? На это… Бали?
— Загранпаспорт есть? — прыснул Дима.
— Вам на восток лететь надо, — серьёзно сказала Мила. — И спрашивать у таких же, как вы. Где остров. Вы же не один такой?
— Не один. Узнаём по цвету. Куртка одна на всех и взгляд.
— А на Бали в тулупах ходят? — опять захихикал Дима.
— Уймись, — тихо, но жёстко сказал Костик. Он всё это время молчал, вглядывался в мужичка. — Я не пойму… Так есть другие миры? После смерти? Или это… наказание? Вечное одиночество в старом доме?

Кузьма словно съёжился. Стал меньше, прозрачнее. Глаза потухли. Он смотрел только на мерцающий экран, в который был заключён целый, яркий, недоступный ему мир.
— Я — хозяин, — вдруг произнёс он глухо, будто пытаясь убедить себя. — Много чего могу. Мой мир — самый лучший.
— Звучит как лозунг, — не унимался Дима.
— Пойми, — Костик говорил теперь медленно, подбирая слова, будто они были острыми камнями. — Даже этот мир огромен. А за чертой, за которую ты переступил, — там, говорят, уровней много. Ты себе круг очертил — деревня эта. И не знаешь ни об этой жизни ничего, ни о той. Может, для начала разобраться с этой? Которая тебе знакома. Здесь тоже люди — женятся, рожают, плачут, убивают, молятся, меняют всё вокруг. Ты не пишешь, потому что впечатлений нет. Не уходишь на другой уровень, потому что думаешь — дело не окончено. Шагни в этот мир, чтобы попасть в иной.

Костик вдруг ясно всё увидел — бесконечные миры, переходы, тоннели. И себя — мелкого, но важного. Потому что вот этот Кузьма — он важен здесь. Дом цел, трава вокруг зеленее, деревья здоровее. Значит, он нужен. Но этого мало. Костик понял, что будет теперь жить иначе. Как — не знал. Но иначе.

Все сидели, притихшие. Каждый думал о своём — о вечности, о смерти, о бабушке, которую не навестил.

Запели петухи. То ли у Васильевны, то ли у той, первой. Кузьма встал, расправил тулуп. Открыл окно. Холодный, сырой воздух хлынул в комнату.
Он не попрощался. Просто шагнул в темноту — на мокрую, холодную траву. И зашагал. Не к лесу, не к колодцу. К большой дороге, где изредка пролетали фары машин — мираж, сон, который он раньше игнорировал.
Он шёл, а они смотрели ему в спину. И с каждым шагом он будто таял, становился прозрачнее, растворялся в предрассветном тумане.
Возможно, он переходил. Возможно, просто уходил. А может, всё это им только привиделось — от усталости, от страха, от этой немой, всепроникающей тоски, что висит над всеми забытыми местами, где время остановилось, а души заблудились.