Поход За Геркулесовы Столбы

Глава 1. Чернила и Соль

Для Дамо море пахло чернилами.

С самого детства его мир был ограничен стенами конторы отца в нижнем городе Массалии. Воздух здесь был густым и неподвижным, пропахшим пылью, воском от свитков и сладковатым ароматом дорогого папируса, который привозили на кораблях из Египта. Его отец, Апистон, торговец оливковым маслом, верил, что богатство заключается не в грубых амфорах с товаром, а в аккуратных колонках цифр на листе, в расписках и долговых обязательствах. Этому же он учил и единственного сына.

Дамо рос среди свитков. Его пальцы раньше научились обмакивать тростниковое перо в чернильницу, чем завязывать морской узел. Пока другие мальчишки его возраста бегали по волнорезам, учились метать гарпун или помогали отцам чинить сети, он склонялся над учетными книгами. Его мир был упорядочен, предсказуем и безопасен. Выучишься ремеслу, женишься на дочери другого торговца, унаследуешь дело. Таков был путь.

Но был в этом мире и другой запах. Когда ветер дул с востока, он приносил в открытое окно конторы соленый, свежий, дикий дух гавани. Это был запах свободы. Дамо отрывался от табличек и подходил к окну. Он видел мачты кораблей, качающиеся на волнах, как лесные великаны, слышал отдаленные крики матросов, грубящих на непонятных наречиях. Он видел, как разгружали диковинные товары: слоновую кость из Африки, янтарь с севера, тонкие ткани из Финикии. И каждый раз его сердце сжималось от тоски по чему-то большему, чему не было названия в его аккуратных колонках расходов и доходов.

Его побегом стали рассказы. За кружкой дешевого вина в портовой таверне, куда он заглядывал тайком от отца, старые, видавшие виды моряки, тронутые любознательностью юноши, рассказывали ему небылицы. О морских змеях, длиной в целый трирем, о сиренах, чьи голоса сводят с ума, о затерянных городах из белого мрамора, скрытых в тумане за краем света. И больше всего — о земле за Столбами Геракла, о Великом Зеленом Океане, где нет берегов, а только вода и небо, и о легендарном острове Атлантида, ушедшем на дно по воле разгневанных богов.

Эти истории стали для него настоящей жизнью. Он начал скупать и бережно переписывать любые карты, какие только мог найти, дополняя их своими фантазиями на полях. Он выменивал у заезжих купцов обрывки знаний о течениях и ветрах. Атлантида для него была не просто мифом; она была символом всего неизведанного, всего, что лежало за пределами скучных, предопределенных стен его существования. Он мечтал не о золоте, а о том, чтобы однажды увидеть эти края своими глазами.

Отец называл это ребячеством. «Море, — говаривал он, стуча костяшками счета по столу, — кормит лишь тех, кто торгует тем, что оно приносит. Дураков же, которые ищут в нем приключений, оно кормит рыбам».

Дамо почти смирился. Он почти поверил, что его уделом навсегда останутся чернила, а не соленая вода.

Но в тот день всё изменилось.

Воздух в гавани трепетал от необычного оживления. Причиной всему был корабль. Он стоял поодаль от купеческих судов, у старого, полуразрушенного мола. Длинная, поджарая пентеконтера. Ее борта были исчерканы шрамами от бесчисленных плаваний, а паруса, хоть и залатанные, сидели на реях с угрожающей готовностью. Высоко вздымался носовой таран в виде медного дельфина, и весь корабль дышал не торговой расчетливостью, а хищной, опасной целеустремленностью.

Возле него толпился народ. Не купцы и не докеры, а отребье порта: грубые, закаленные в боях и штормах мужчины с пустыми глазами и руками, покрытыми татуировками и шрамами. А перед ними, опираясь на рукоять короткого меча, стоял человек, которого знала вся Массалия. Эвтимен. Мореплаватель, ходивший дальше всех. Говорили, он видел берега, где черные люди живут в домах на сваях, и моря, кишащие чудовищами.

Сердце Дамо заколотилось чаще. Он, затаив дыхание, примкнул к краю толпы, стараясь быть незамеченным.

Эвтимен не кричал. Его голос, хриплый и резкий, как скрип несмазанных блоков, резал портовый шум, не повышая тона. —...Мне не нужны мальчишки,мечтающие о славе. Мне не нужны старики, тоскующие по домашнему очагу. Я зову тех, у кого морская вода в жилах вместо крови. Кто готов променять твердую землю под ногами на зыбкую палубу под богом Посейдоном. Мы идем туда, где кончаются карты. За Столбы. Ищем не только золото. Ищем славу, которую не забудут. Плата — доля в добыче. Гарантия — только крепость ваших рук и воля богов.

В толпе прошел одобрительный гул. К капитану тут же начали пробиваться первые желающие — здоровенные детины, хвастающиеся силой и опытом.

Дамо стоял как вкопанный. Все его мечты, все истории, все нарисованные им карты вдруг сгустились здесь, в этом месте, перед этим человеком. Это был его шанс. Единственный. Страх сжал ему горло. Он представил себя среди этих волков, свое хилое тело рядом с их мускулами, свои чернильные пальцы рядом с их мозолистыми кулаками. Это было безумием.

Но потом он посмотрел на старый, потрепанный корабль. На его стройные, готовые к броску формы. Он посмотрел на лицо Эвтимена — жесткое, непроницаемое, лицо человека, который видел края света. И он представил себя старым, седым, сидящим в той же конторе и вспоминающим этот день — день, когда он струсил.

И его ноги сами понесли его вперед.

Он протиснулся сквозь толпу, чувствуя, как на него оборачиваются с удивлением и насмешкой. —Господин Эвтимен? — его голос прозвучал слабо и юношески.

Капитан медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни интереса — лишь холодная оценка. —Тебе чего, щенок? Или ты потерялся?

— Я хочу пойти с вами. Хохот,прокатившийся по толпе, был грубым и неприятным. —Тебе бы к мамке под полу, а не в море! — крикнул кто-то.

— Я не буду грести, — поспешно сказал Дамо, обращаясь только к капитану. Его руки дрожали, но он заставил себя говорить. — И я плохой боец. Но я могу быть полезен. Я грамматист. Я могу вести летопись нашего плавания. Составлять карты. Вести учет всех припасов и добычи. Я читал всё, что можно найти о западных морях... Я...

— Книги? — перебил его Эвтимен. Его взгляд стал пристальным. Хохот стих. — И что в этих книгах написано о том, как ветер закручивает водовороты у самих Столбов? Или о том, какие песни поют туземцы на берегах Океана? Или о том, сколько дней можно продержаться без пресной воды, если буря унесет все бочки?

Дамо сглотнул комок в горле. Он чувствовал на себе десятки насмешливых взглядов. —Ничего, господин. Об этом не пишут в книгах. — Он сделал глубокий вдох. — Но если мы вернемся, об этом напишут. И в этих книгах будет ваше имя. А я могу это записать.

Наступила тишина. Эвтимен молча изучал юношу. Он видел испуг, но видел и упрямую искру в глазах. Он видел не воина, но летописца. А человек, который может обессмертить твое имя, порой ценнее десятка гребцов. —Как звать? —Дамо. Сын Апистoна. —Ладно, Дамо, сын Апистона. Твое место — у кадки с водой. Твое оружие — твое перо. Твоя доля — половина доли гребца. На закате быть на борту. Опоздаешь — твое место займет крыса. Она, по крайней мере, умеет кусаться.

Он повернулся к следующему претенденту. Разговор был окончен.

Дамо отступил, его колени подкашивались. Он это сделал. Он переступил порог своей старой жизни. Спускаясь по молу, он слышал за спиной чей-то хриплый смех: —Смотри-ка, чернильная душа с нами пойдет. Не переживет и первой ночи в открытом море.

Дамо не обернулся. Он смотрел на свой дом, на контору отца, на знакомые улицы. Они вдруг показались ему маленькими и убогими. Впереди его ждал бескрайний, незнакомый Океан. И его первое, настоящее плавание только начиналось.