Похождения пана Гарфункеля, или Наблюдения о сверхъестественном с точки зрения непростого обывателя

Стукнула калитка, и частая дробь шагов возвестила, что кто-то бежит к дому. Хозяйка, Настасья Васильевна, встрепенулась, вышла из-за стола и сняла с полки ещё одну тарелку.

— Ну-тка, потеснитесь, живо, — велела она младшим.

Ребятня заёрзала, толкаясь локтями и освобождая место на лавке.

— Тата, вы не поверите, что…

Белобрысый парень лет шестнадцати от роду, влетевший в хату, осёкся, увидав за столом чужого.

— Садись, Хведька, — обратился к нему отец, Левон Данилыч. — Нет, стой, поди руки ополосни! Где лазал опять, валацуга?

Когда Хведар ступил в полосу света, пробивающегося в маленькое квадратное окошко, стало заметно, что рукава его сбившейся под опояской рубахи серые от пыли и налипшей на них паутины.

— Сейчас, — паренёк развернулся и снова выскочил за дверь.

С улицы донеслось громыхание черпака и плеск.

— Старший наш, — извиняющимся тоном пояснила Настасья Васильевна, усаживаясь обратно за стол.

— Явился, с самого утра где-то черти носили, — проворчал отец.

— Фёдор, значит. Так мы с вами, выходит, тёзки, молодой человек, — обратился гость к юноше, который немного нерешительно, бочком, просочился мимо него за стол и уселся рядом с братьями и сёстрами.

— Вы кушайте, Теодор Бальтазарович, кушайте, — принялась потчевать Настасья Васильевна, а потом повернулась к детям. — Марыська, муха залетит!

Младшая, девочка лет четырёх, которая уже давно, разинув рот, смотрела на проезжего, никак не отреагировала на замечание матери.

Наружность у гостя и правда была примечательная. Лет ему было, судя по всему, около пятидесяти. Худой, как жердь, бледные руки все в синеватых жилах, узлами проступающих под кожей. Садясь за стол, он скинул свой чёрный линялый кафтан и остался в рубахе из белёного льна и вышитом жилете, какие обычно носит городская шляхта. Глубокие залысины открывали и без того высокий лоб, выдававший человека учёного. Под седеющими бровями терялись в тенях глубоко посаженные чёрные глаза. Три резких залома меж бровей намекали на характер несговорчивый, а складки у рта свидетельствовали о привычке насмешничать. Вот такой он был, Теодор Бальтазарович, неудивительно, что Хведька поглядывал на него с некоторой опаской.

— Где пропадал-то полдня? — напустился тем временем Левон Данилыч на сына. — Воду мать должна за тебя таскать и сено ворошить?

— Левонушка, ну не при пане же, — попыталась вмешаться Настасья Васильевна, но муж отмахнулся.

— Пан уж потерпит, я сына воспитываю!

— У Михала домовина пропала, вот с хлопцами искали, — ответил Хведар, косясь на гостя.

Хозяйка всплеснула руками и перекрестилась, повернувшись к иконам.

— Ох ты ж, Господи, что ты такое городишь?

— Как есть говорю, — принялся оправдываться парень, не забывая налегать на кашу — полазав по чужим делянкам, он порядком проголодался. — Михал-то домовину в сарае держал. Никак к нему наши покойники ночью заявились. За подводой, — добавил он со знанием дела.

— Свят-свят-свят, — Настасья Васильевна укоризненно взглянула на сына. — Что за бздуры, дайте вы пану поесть спокойно!

— Благодарю, я как раз закончил, — гость огляделся, потом достал из кармашка жилета сложенный вчетверо полотняный платок, промокнул им губы, встал и вежливо поклонился хозяевам. — Если не возражаете, я бы отправился на свой послеобеденный моцион.

— На здоровье, отхожее место у нас за огородом, мимо гумна налево. Хведька, проводи пана до моциону, — обратился Левон Данилыч к сыну.

Второпях запихнув в рот последнюю ложку каши, парень живо вскочил, явно усмотрев в просьбе возможность улизнуть и на вторую половину дня — во время обеда он то и дело поглядывал за окно, высматривая приятелей.

Пока пан натягивал и застёгивал свой кафтан, Хведар вышел на крылечко, но за забором не увидел ни Долгого, ни Рудого, видать, и их родители прибрали к рукам. Они ещё не обшарили гумно старого Якуба, но туда все трое побаивались идти: про мельника говорили, что знается с нечистой силой. И Хведька охотно верил: бывает, не ветерка, а крылья мельницы вертятся — не иначе как черти на них катаются.

— Моцион, друг мой Фёдор, суть прогулка, — услышал он за спиной и вздрогнул от неожиданности — за минуту мысль о госте успела вылететь у него из головы.

Теодор Бальтазарович остановился рядом. В руках у него была трубка с длиннющим мундштуком и кисет, на котором были вышиты буквы Т и С с забавным загнутым хвостиком.

Он странно смотрелся здесь, среди ещё по-летнему яркого сельского пейзажа. Угольно-чёрный силуэт на фоне белёной стены хаты. Как движущаяся тень волка, или зайчика, или гуся, которую батька ловко складывал из рук, поднятых перед лучиной.

Пан затянулся и выпустил колечко ароматного дыма.

— Не желаешь ли прогуляться и заодно посвятить меня в своё расследование?

— Охотно, — отозвался Хведька, который услышал «гулять», а с остальным решил разбираться по ходу дела.

Он до сих пор понятия не имел, кто такой этот Теодор Бальтазарович, что он делал у них в доме, и надеялся по дороге заодно удовлетворить собственное любопытство. Вдвоём с паном они прошли по узкой, посыпанной жёлтым речным песочком дорожке мимо деревьев, ветви которых гнулись к земле под весом яблок — почти белых и полупрозрачных папировок и уже налившихся красным дзядуль, саженец которых привёз дед Хведара откуда-то из Подолья.

День был солнечный и безветренный. Хотя голову ещё припекало, в воздухе уже чувствовался холодок подбирающейся осени. Теодор Бальтазарович шагал неспешно, заложив руки за спину и попыхивая трубкой, и Хведька не решался заговорить первым. Песковичи были совсем небольшой деревенькой, всего одна улица, пара десятков хат, так что они быстро вышли за околицу. Через сотню шагов по правую руку начинался густой подлесок, по левую расстилались уже убранные поля.

— Этот ваш Михал гробы делает? — спросил, наконец, пан, вытащив длинную трубку изо рта.

— Не, — откликнулся Хведар, который шёл, заложив большие пальцы за пояс и пиная подвернувшиеся под ногу камушки. — Просто в сарае у него стоял. Михась старый уже, бобылём живёт, батька говорит — со странностью мужик.

— Не вижу ничего странного в том, чтобы подготовиться к собственной кончине, особенно, если нет близких, чтобы устроили всё как следует, — строго заметил Теодор Бальтазарович. — И что, у вас есть подозрения, чья это злая шутка?

— Да уж какие шутки, когда покойники ещё и в домовине начнут по вёске летать, — Хведар пнул большой камень, и тот поскакал по дороге, поднимая облачка пыли, а парень нагнулся потереть ушибленную ногу.

Теодор Бальтазарович тоже остановился, вновь заложив руки за спину и задумчиво оглядываясь на деревню.

— Ты уже не в первый раз поминаешь почивших в бозе. Что они, вред какой деревне чинят? — поинтересовался он.

Хведар, ещё не выпрямившись, уставился на пана, который говорил спокойно, как будто спрашивал, уродилась ли в этом году репа.

— Да нет, так, швэндаются, — отозвался он, выпрямившись и одёргивая рубаху.

— В двери стучат? В окна заглядывают?

— Такого не знаю, вроде бы, не было, — Хведар нахмурился, пытаясь припомнить разговоры взрослых. — Толки были. Даже поп из Залесья приходил, дыму нагнал, спел по-панску, а толку. Батька говорит, это всё потому, что покойники наши-то латыни не обучены, может, он им сказал лежать смирно, дык они не поняли.

— А где у вас кладбище? — как бы между прочим поинтересовался Теодор Бальтазарович, аккуратно выбивая трубку.

— Да в Залесье же, — Хведька махнул рукой. — Там и церковь, и могилки. Часа два ходу будет.

Теодор Бальтазарович хмыкнул.

— Далековато.

— А что делать? Если они из свенцоной земли повыбирались, что тут творилось бы, кабы на старых могилках хоронили, — заметил парень.

— Старых? — переспросил пан, и Хведар кивнул.

— Дед сказывал, до того, как в Залесье церковь построили, прикапывали тут, в лесу прям. Я даже место знаю. Без крестов, сплошь холмики. Нет уже тех, кому их доглядать.

— Покажешь?

Хведька пожал плечами.

— Могу и показать, коли пану не боязно.

Они прошли ещё немного вперёд. Лес поредел, разлапистые ели сменились тонкими, уже почти одевшимися в золото берёзками.

Пан прошёлся меж сглаженными, поросшими травой холмиками, постоял над одним, задумчиво глядя на него, и повернулся к Хведьке.

— А не придумал ли ты, друг мой, всю эту историю, чтобы позабавить гостя? — нехорошо прищурившись, поинтересовался он.

— Ей богу, не вру! — обиженно воскликнул парень. — Батька говорит, мертвецы только тем мерещатся, кто за ворот залил, а я, ей богу, сам видел! Шёл как-то с вечорки, гляжу, старый Василь на колоде сидит. Поздоровался с ним, он не ответил. А отошёл, меня как маланкой шибануло: он же ж помер неделю как.

Теодор Бальтазарович спокойно выслушал этот рассказ.

— Темно было? — уточнил он, когда Хведар умолк, чтобы перевести дух.

— Хоть глаз выколи!

— И тем не менее вы разглядели Василия, — пан слегка склонил голову к плечу, и его юный спутник слегка покраснел.

— Ну, не то чтобы… Но он был там! Как бывало наколет дров и сидит себе.

— Значит, вы видели силуэт, который приняли за Василия, потому что он находился в том месте, где имел привычку отдыхать ваш сосед, — подытожил Теодор Бальтазарович.

Хведар только руками развёл.

— А что-нибудь ещё, кроме гроба, в деревне пропадало? — спросил пан.

— Да нет вроде. — Хведар взъерошил светлые волосы. — А хотя… Дядька Виталь, Васильев сын, моему батьке жаловался, что у него суседка повадился бражку хлебать, ну а что ж тут сделаешь, он ему теперь отдельно наливает, чтоб в солод не нагадил.

— Суседка… А, домовой, — прищёлкнул пальцами Теодор Бальтазарович. — Что ж, кажется, самое время нанести визит вежливости вашему соседу Виталию Васильевичу.

Пан выудил кисет и снова набил свою трубку. Спрятал мешочек, сунул мундштук в рот и махнул Хведару.

— Чего принести? — парень огляделся кругом, будто Теодор Бальтазарович надумал что-то прихватить со старого кладбища.

— Не принести, а нанести. Визит. Посетить. Зайти, — подобрал слово пан, попыхивая трубкой, и Хведька немного успокоился.

Они вернулись в деревню. Из-за заборов провожали любопытные взгляды: слух о том, что пришлый пан остановился у Левона Данилыча, уже облетел село, и чуть ли не у каждого нашлось дело в огороде или саду перед домом. Хведька приосанился и важно вышагивал рядом с Теодором Бальтазаровичем, указывая дорогу.

Хата дядьки Виталя была наискосок от их собственной. Алеся, хозяйская жена, тоже возилась в огороде.

— Ох, пан пожаловал, — делано всполошилась она. — Виталька, выдь!

— Добрый день. Теодор Бальтазарович Гарфункель, к вашим услугам, — раскланялся гость. — Профессор Кёльнского университета, изучаю быт, нравы и обычаи людей, населяющих Речь Посполитую.

— Алеся Егоровна, — представилась соседка. — Вы проходите, пан прохвессор, я минуточку, мужа кликну. Виталька!

Хозяйка засуетилась, побежала куда-то за дом. Теодор Бальтазарович тем временем рассматривал массивную колоду для колки дров, которая стояла на вытоптанной площадке рядом с поленницей, сложенной под стрехой. Проследив за его взглядом, Хведар покивал: да, мол, именно там я его и видел.

Наконец, появился дядька Виталь, которого разыскала жена. После повторных расшаркиваний они вчетвером переместились на лавку у дома, поскольку Теодор Бальтазарович наотрез отказался заходить внутрь, уверив хозяев, что уже отобедал.

Дядька Виталь предположил, что уж беленькой-то пан не откажется выпить. Пан действительно не отказался. Алеся метнулась в подпол и принесла холодную бутылку.

Теодор Бальтазарович «беленькую» похвалил, назвав как-то по-учёному, аквавитой. Выпили ещё по одной. Гость легко согласился, что дядька Виталь гонит лучшую гарэлку что в Песковичах, что в Залесье.

Хведька всё ждал, что пан заговорит о покойниках, но тот почему-то завёл разговор о суседке. Хозяин внезапно помрачнел и начал отвечать неохотно.

— А подкараулить его не пытались? — задал вопрос Теодор Бальтазарович, и Виталь снисходительно взглянул на пана.

— Как можно! А ну, обидится? Они знаете, какие шкодники! У коров молоко выдоит ночью, коней загонит, горшки побьёт. Может и недуг наслать, а то и вообще уйдёт, как же без него? Убыток небольшой, главное, что хату доглядает.

Теодор Бальтазарович покивал, выкурил ещё трубочку, от третьей стопки отказался и кликнул Хведьку, которого, пока взрослые беседовали, разморило на солнце.

— Всё это наводит меня на определённые размышления, — поделился с юношей Теодор Бальтазарович, пока они возвращались на дорогу.

— Я думал, вы про Василя его спросите, — немного разочарованно протянул Хведар. — Проверить меня хотите. Уж он-то точно его видел, не мог не видеть.

— Не сомневаюсь, — спокойно ответил профессор. — Что-то он, определённо, видел. Напуган ваш Виталий Васильевич и что-то скрывает. А кто за попом посылал?

— Да никто не посылал, он сам пришёл, — растерялся Хведька. — У нас-то тут церкви нет, по воскресеньям ходим в Залесье, может, кто поговорил с ним.

— Тупик, — провозгласил Теодор Бальтазарович, останавливаясь посреди дороги. — Вот что, друг мой Фёдор. Благодарю за экскурсию. Мне нужно подумать, а посему отпускаю вас.

Хведька оглянулся на дом, поклонился пану и припустил вниз по улице, только его и видели. Профессор снова выудил и набил свою диковинную длинную трубку. Задумчиво заглянул в неё, и листья табака под его взглядом занялись голубоватым пламенем.

* * *

Ночь была ясная, холодная. Яркие осенние звёзды зёрнышками усыпали небо. Желтоватая луна величаво выплыла из-за леса и повисла над хатами. Тишина стояла такая, что когда чья-нибудь собака со сна залает, слыхать было, как ей отвечает другая, из Залесья. Ещё в сумерках над влажной землёй поднялся туман. Поля затянуло им, как покрывалом, и казалось, Песковичи стоят на берегу молочно-белого озера.

Хведька, так и не удосужившийся накинуть кафтан, мёрз под окном тётки Агапки, у которой женщины осенними вечерами собирались прясть свою кудель. Игнат по кличке Рудый и Степан Долгий, самый старший из их троицы, расположились тут же, на лавке.

— Яна, а, Янка, — звал Степан. — Идём в Залесье на вечорку!

— Мало тебя там тузили? — откликнулась за дочку Алеся, сидевшая к окну ближе всех. — Иди отсюдова, дай девке поработать.

— Яна, а, Янка, выходи, — не сдавался юноша. — Вчетвером пойдём, не затузают! А не выйдешь, так сам пойду, без тебя.

— У залесских девок много, — включился в разговор Рудый. — Может, ну её, правда, пошли?

— Яна, а, Янка! — гнул своё Долгий.

— Я сейчас в тебя бутом кину, окаянный! — разозлилась Алеся.

— Что ты за злая баба такая! — возмутился Степан. — Янка, выходь!

— Да не выйду я, что ты причепился?! — донёсся из дома тоненький голосок Яны.

Хведар поднялся и принялся прохаживаться туда-сюда перед домом, зябко потирая предплечья. Ему лично было ясно, что бабы не в настроении сегодня хлопцев звать-угощать. Настасья, подруга Янкина, за которой Долгий вперворядь волочился, этим летом вышла за залесского. С тех пор в их маленьком селе стало как-то совсем тоскливо. Стёпка всё грозился пойти морды бить, да куда там — залесских вона сколько, и хлопцев, и девок, да только к девкам своим они песковчан не подпускали и с вечорок, бывало, гоняли.

Хведьке было холодно и скучно. Он не рвался ни в хату, ни в соседнее село, так, ошивался с приятелями: куда они, туда и он. Домовину, кстати, так и не нашли, хоть рискнули-таки сунуться к мельнику на гумно — там её не оказалось.

— Да пошли в Залесье, поздно уже! — уговаривал Степана Рудый.

Он, хоть и был старше Хведьки, тоньше его казался раза в два, сутулый, с выпирающим адамовым яблоком — а всё туда же. Кабы не играл на гармонике, в его сторону и не смотрели бы.

— А-а, — Долгий махнул рукой. — Ну и сиди себе. Идём. Ты с нами что ль, подпанок? — обратился он к Хведьке.

— Да катитесь колбаской, — обиделся на подпанка парень.

— Ну и правильно, нос ещё не дорос, — Степан потянулся щёлкнуть его, но Хведар увернулся и отскочил.

Смеясь и болтая, Рудый и Долгий потопали в сторону леса. Нужно было идти домой, а там батька небось ждал, чтобы взгреть за то, что Хведька весь день гультайничал. Но делать нечего, лучше так, чем под утро, да и замёрз.

Хведар поплёлся к своей хате. Туман поднялся выше. Под луной он слабо светился, а силуэты заборов и хат проступали из мглы постепенно, не сразу обретая привычные очертания. Хведьке сделалось жутко, и он принялся было насвистывать, но быстро смолк, невольно замедлив шаг у дома дядьки Виталя.

Ему захотелось подойти к забору и заглянуть во двор, хотя парень понимал, что этого лучше не делать, ноги будто сами понесли его к изгороди. Уже подходя, Хведька шуганулся было, но тени оказались всего лишь рядом повесивших тяжёлые головы подсолнухов. Парень обругал себя: что он, правда, как баба, вон пан и вовсе в его рассказ не поверил. А то и правда — может, обознался, может, сам Виталь на колоде-то сидел.

Уговаривая себя таким образом, Хведар подкрался к забору и, ухватившись за штакетины, заглянул через него.

Белёсая дымка заполняла весь подворок. Хату было едва видать, Хведька хорошо различил скат крыши сарая, под которым была поленница, значит, вот и колода, только неправильная какая-то, высокая, бугристая.

И тут колода пошевелилась.

Схватив ртом воздух, Хведар отпрянул от забора. Запутался в ногах, едва не растянулся, но, удержав равновесие, рванул вниз по улице — и с разгону в кого-то влетел.

Треуголка шлёпнулась на дорогу, а сухая, жилистая рука зажала Хведьке рот, и вовремя — тот уже разевал его, чтобы завопить.

— Потише, друг мой, вы их спугнёте, — произнёс в ухо знакомый голос.

Хведар перестал брыкаться и что-то промычал. Теодор Бальтазарович отпустил его, отдышался, одёрнул свой кафтан и наклонился за треуголкой.

— Силушки в вас, что в молодом бычке, её бы на благое дело, — шепотом посетовал он, нахлобучивая головной убор. — Что, сидит?

— Сидит, — разом осипшим голосом подтвердил Хведар.

— Рановато сегодня. Понадеялись на туман, — пробормотал пан к растущему удивлению парнишки. — Вот что, друг мой Фёдор, а проведите-ка меня на задворки участка Виталия Васильевича, чтоб я не плутал.

— Дык его от калитки видать, — заметил Хведька, и пан вздохнул.

— Нас тоже.

— Понял, — парнишка сглотнул — во рту ещё стоял противный кислый привкус страха, и свернул с дороги, чтобы огородами подобраться с другой стороны дома.

Теодор Бальтазарович не отставал. Хведар то и дело оглядывался — пан шёл за ним след в след, придерживая свою треуголку и осторожно перешагивая через пустые гряды. Они обогнули сарай и вышли на край перекопанного поля.

Хведьке то и дело мерещились какие-то звуки, но спокойствие Теодора Бальтазаровича и гонор, который парень растерял было на дороге, сделали своё дело, и он без дрожи подобрался к ограде.

— А как пан через ограду-то? — свистящим шёпотом поинтересовался Хведар.

— Мертвец же твой как-то влез, так и мы влезем, — откликнулся тот.

Они шли вдоль изгороди, и Теодор Бальтазарович то и дело пробовал штакетины. Неожиданно одна качнулась под его рукой.

— О! Вот и оно, — пан покачал доску, висящую на одном гвозде. — На-ка, подержи, — он вручил свою треуголку Хведару и протиснулся в щель. — Прекрасно.

Обтянув рукава и стряхнув с них сор, Теодор Бальтазарович повернулся к своему провожатому.

— Обойди-ка сарай и встань у калитки. Если побежит кто, кричи, стучи, поднимай шум. Не струсишь?

— Как можно?! — обиделся Хведька, как будто это не он только что галопом ускакал от ожившей колоды.

— Вот и славно. Думаю, и не понадобится, — пан похлопал его по плечу, забрал треуголку и бочком двинулся вдоль стены дома.

Хведар, пригнувшись и стараясь не зыркать в сторону поленницы, обогнул сарай и двинулся к калитке. Звуки, которые он слышал с дороги, стали отчётливее. Они доносились откуда-то снизу, и волосы у парня встали дыбом. С того места, где он стоял, он ясно различал и колоду, и сидящего на ней человека. Сгорбившись, тот тянул шею вперёд, в сторону дома. В окнах не горел свет: может, хозяин уже спал, а может, сидел где-нибудь с мужиками, пока жена с дочкой пряли у Агапки.

Раздалось звяканье, и на фоне белёной стены Хведар внезапно различил пару фигур, словно вырастающих из-под земли. Это было уже слишком. Парень заполошно огляделся, сообразив, что не подобрал даже какой-нибудь палки, чтобы колотить ею о забор, и собирался уже крикнуть, как вдруг громкий и отчётливый голос Теодора Бальтазаровича произнёс.

— Так-так. Вот они, наши «суседки».

Вспыхнул огонь. С того места, где стоял Хведька, ему показалось, что пан держит в руках ярко пылающий пук соломы. Туман озарился пламенем, и в нём стали видны двое мужиков с бутылками в руках, которые пытались прикрыть лица от внезапного света.

— Виталий Васильевич, принимайте своих домовых, — окликнул Теодор Бальтазарович и свободной рукой стукнул в ставень. — Э нет, любезные, стоять. Фёдор, друг мой, вы там? — окликнул пан.

— Там, там, — отозвался Хведька, который уже начал понимать, что происходит.

Мужики, которые дёрнулись было в сторону калитки, замерли перед поленницей.

— Это ж Гришин! Гультай из Залесья! — внезапно воскликнул Хведька, когда свет упал на лицо одного из «покойников».

В тот же момент дверь распахнулась, и на пороге возник хозяин — со свечой в одной руке и чепилой для сковородки в другой — видимо, первым, что подвернулось. Мужики совсем сникли. Огонь в руках Теодора Бальтазаровича погас, пан отряхнул ладони и заговорил снова:

— И кому же это, позвольте узнать, пришла в голову блестящая идея воровать спиртное таким способом?

Залесские молчали, переглядываясь.

— Ух! — изрёк дядька Виталь, занося чепилу, и оба шуганулись, вжавшись в поленницу.

Третий, тот, что был на колоде, так и остался сидеть, ссутулившись и вытянув голову на длинной тощей шее.

— Безбожники, — вздохнул Теодор Бальтазарович. — Вместо того, чтоб похоронить да отпеть человека, как следует…

— Дык это ж не он. Не мой батька! — приглядевшись, перебил его Виталь.

— Мы домовину ж для того и снесли, проше пана, уговаривали и так, и эдак! — внезапно подал голос один из залесских. — Он уж и смердеть начал чутка.

Помимо воли Хведька принюхался. И правда: во влажном воздухе тянуло сладковатым гнилостным запашком.

— Вот что, забирайте его и маршем к попу, — строго велел Теодор Бальтазарович.

— Да как же ж так! — заломил руки второй, и забытые бутылки звякнули, стукнувшись одна о другую. — Это ж Трофимка, я ж его всю жизнь знаю, шестьдесят, можно сказать, лет! Как же ж этого небожчыка за ограду-то, да что ж он сделал-то такого, паночку? Мы ж думали, уговорим, ляжет, вот и попа позовём, справим всё чин по чину… Он же ж как дитя неразумное, всё за нами ходит, слушается, токмо в домовину лечь отказывается.

Стоящий в дверях Виталь выронил чепилу и принялся истово креститься, уставившись на сидящего на колоде. Хведька переминался с ноги на ногу, поглядывая то на пана, то на мужиков и не очень понимая, что происходит.

— Поп ваш какие нужно молитвы прочитает, уляжется, — сухо заметил Теодор Бальтазарович. — Я мог бы прямо сейчас его упокоить, ну так вам же, болезным, на себе его тащить до Залесья. А так своими ногами дойдёт.

— Спасибо вам, паночку, так и сделаем, так и сделаем, — один из залесских начал кланяться, как заведённый, а другой подскочил к колоде и потянул с неё старика. Тот поднялся, зашаркал с ним к калитке.

— Самогон-то оставьте, — окликнул его Теодор Бальтазарович.

Спохватившись, мужики поставили на землю бутылки и, непрестанно кланяясь, бочком отступили к калитке. Хведька посторонился, но всё равно, когда троица проходила мимо, его обдала тяжёлая вонь, от которой аж слёзы выступили на глазах, и паренёк закашлялся, прижимая руку ко рту. Когда попустило, он увидел, что дядька Виталь, схватившись за голову, сидит на крыльце, а рядом стоит пан.

— Последние мозги пропили, с мертвецом тягаться, — вздохнул Теодор Бальтазарович. — Но с чего это вы, любезнейший Виталий Васильевич, решили, что это ваш отец? Его ведь, насколько я понимаю, похоронили по всем правилам?

— А помер-то он не своей смертью, — глухо ответил дядька Виталь.

Он сидел, покачиваясь взад и вперёд, и даже не заметил, что Хведар подошёл и тоже остановился рядом.

— Поссорились мы с ним. Из-за чего — не помню, пьяные были. Полез он на меня, а у старика силы какие? Двинул я его разок, он и упал. Недели не прошло — гляжу, вернулся. Сидит. Я сперва никому не говорил, так люди замечать начали. Пришлось про суседку наплести, я-то думал, что покойному чарку ставлю, эх…

Виталь потёр руками глаза.

Хведар стоял, разинув рот. Чтоб дядька Виталь и такое учудил!

— А как они узнали-то? — подал голос парень, и сосед поднял на него покрасневшие глаза.

— Може, на похоронах проболтался. Пьяный же был, не помню, — он снова уронил голову.

Хведару стало жаль соседа, но он не знал, как тут можно посочувствовать — грех ведь на душу взял, не положено, вроде как, таких жалеть.

— Вот так, друг мой Фёдор, — произнёс Теодор Бальтазарович, деликатно отводя юношу от крыльца. — Вот к чему приводит неумеренное потребление алкоголя. Убийство, воровство и некромантические экзерсисы — к слову, нам ещё предстоит узнать судьбу этого Трофима и выяснить, что привело его в наблюдаемое нами состояние.

— Так что, он был взаправду… Мёртвый? — понизив голос, спросил Хведар.

Ему до сих пор казалось, что пан, выслушав его рассказы, решил подшутить, но Теодор Бальтазарович был абсолютно серьёзен.

— Взаправду, взаправду, — подтвердил он, распахивая калитку. — А вы молодец, юноша, в решительный момент не струсили. Не то сбежали бы эти двое, а нам потом возиться с их покойником. Увольте! Есть поп, вот он пусть и займётся. Небось, тоже пьяница — проморгал такое! Не зря ведь говорят: каков поп, таков и приход. Идёмте-ка лучше спать, друг мой. По ночам только молодёжь да нежить и бродит, а я, увы, больше не могу причислить себя к первой категории и, к счастью, пока не присоединился ко второй.

Монотонный голос Теодора Бальтазаровича убаюкивал. Хведар плёлся рядом нога за ногу, мечтая о том, как доберётся до дома и завалится спать. Сегодня был очень долгий и очень странный день, и юноша даже не подозревал, что он окажется далеко не самым долгим и странным из тех, которые ему доведётся провести в компании профессора Гарфункеля.