Похороны Изи

Еще не успели въехать в аул эти три автобуса – один, битком набитый мужчинами и женщина не то славянской, не то цыганской наружности; другой – каким-то оборудованием; а третий – гробом с покойным, - как по деревне то тут, то там поползи слухи и толки. Оно понятно – неожиданное, шумное, непонятное событие, каких отродясь в здешних горах не бывало, не могло не нарушить привычный тихий ход местной жизни. Возможно, именно поэтому сегодняшнее солнце многим показалась более жарким, чем обычно, а привычная пыль, поднимавшаяся из-под собственных шлепок, - более душной. Все же, не могло не удивлять, как быстро люди разузнали, что умер некто Изя (или Изюмов?) и хоронить его приехали с оркестром. И не просто с оркестром, а с оркестром Горана Бреговича. Здесь мало кто слышал про Бреговича, но молва быстро разнеслась, что это мастер. Про то же, кто такой Изя, похоже, не знал никто. Многие, однако, хотели разобраться. Кто-то даже сказал, что в столичных кругах он был весьма известен, и пересекался с ним там несколько раз через каких-то дальних родственников и друзей, и что там – в Москве - его авторитетно именовали Акулой. «Шишка, что ли?» - спрашивали вокруг. «А кто ж его знает?» - пожимали плечами в ответ, и добавляли: «Но я думаю, да».

Автобусы остановились у давно заброшенного еврейского кладбища (евреи здесь давно не живут, и поэтому, понятно, не умирают). И, несмотря на зной, началось активное движение – вынесли гроб, вытащили ящики с музыкальными инструмента, два десятка людей, очевидно, музыканты, расставили стройными рядами свои раскладные стулья, и принялись настраивать инструменты. Гроб положили на землю, но копать могилу никто не стал. Гроб был без крышки, и покойника было хорошо видно. Он лежал спокойно, и умиротворенно, укрытый каким-то полотнищем и цветами. Многих удивило, что музыканты есть, а друзей и родственников, пожелавших проститься с усопшим – нет. Но тут же разузнали (откуда?), что это была воля покойного, мол, завещал все свое имущество распродать, а на вырученные деньги пригласить оркестр Бреговича, дабы те высоко-высоко в горах проводили его своей музыкой в последний путь, а родных и друзей попросил не беспокоиться. Говорят, здесь когда-то жили его предки. Музыканты начали играть. Грустная, хотя временами быстрая, музыка звучала очень красиво. Кто был неподалеку – заслушались. Особенно задумчивым и поглощённым музыкой казался старик в красной кепке с длинной, но не очень густой бородой, сидевший на старом треснувшем стуле из темно-зеленого пластика. Стул в таком состоянии держался уже долго, хотя давно казалось, что вот-вот, и он прикажет долго жить. Впрочем, то же самое можно было сказать и про старика. Сидел старик на своем стуле не слишком близко к кладбищу, но музыка была ему хорошо слышна, и идти ближе ему не было ни резона, ни охоты, ни, тем более, сил. Молва о происшествии тем временем продолжала уходить вглубь аула. Женщины, одетые согласно традициям с ног до головы, брали своих детей за руки, и, влекомые любопытством и красивым звучанием духовых инструментов, гитар и ударников, шли к кладбищу. Рынок, еще недавно имевший свою привычную дневную активность, начал пустеть и утихать, из-за чего музыка была слышна даже здесь. Старушки, торговавшие овощами, зеленью и луком, недовольно бурчали. Впрочем, бурчали и почти все остальные торговцы. Но некоторые все же решили закрыться пораньше, и присоединились к шествию. Они шли на звук волшебного многоголосья, которое вряд ли возможно описать словами. Сложно будет даже напеть. Музыканты играли почти четыре часа. Без перерывов. Настоящий концерт. Иногда, правда, казалось, что они играли не на похоронах, а на свадьбе, но играли очень чувственно и душевно. Расходиться не хотелось, к тому же изнывающая жара стала потихоньку спадать, и даже откуда-то прилетел теплый, но приятный ветерок. За время «концерта» вокруг покойного собралось много народу, а если честно, то пришли, наверное, почти все. Слушали. И, конечно, обсуждали: «… а покойный то совсем молодой, в расцвете сил…»; «… да, говорят, пятидесяти еще нет…»; «… выглядит – как живой…»; «… жаль, очень жаль, еще жить и жить…»; «… так как, говорите, его зовут, Изюмов?»; «…Красиво же играют, чэрти…»; «Да нет, Изя его зовут, фамилию не знаю»; «так Изя или Изюмов?»; «Акула его зовут, шишка московская!»; «А он из чьих будет?»; «А вот эту песню я знаю, сказал чей-то ребенок – это же Игги Поп!» «Кто?», «Игги Поп?», «Никода не слышал…» - журчали вокруг голоса, словно горный ручей. Это и правда была песня Игги Попа – In the Death Car, и как только она закончилась, оркестр перестал играть, музыканты поднялись, засобирались, и тут произошло то, чего никто ну никак не ожидал – покойник открыл глаза. Открыл глаза, медленно приподнял голову, осмотрел всех вокруг, потом и вовсе поднялся из гроба. Народ ахнул, и даже физически отпрянул, сердца застучали, старухи запричитали, дети ехидно засмеялись, и уже будто бы придумали какую-то игру на эту тему. Среди взрослых же прошла волна негодования и даже возмущения: «Живой»; «Как?!»; «Зачем?»; «Чертовщина какая-то», «Сумашедший, что ли?», но потом разобрались – репетиция. «А, рэпетиция» - сказал бородатый кавказец через кавказское э с таким выражением лица, будто это обычное дело – почему бы, и правда, не порепетировать. «Изя» тем временем что-то говорил музыкантам, и помогал им погружать оборудование в автобус. Многие из присутствовавших не расходились, а всё смотрели на Изю, но о чем в этот момент думали, было неясно. Казалось, они хотели подойти к нему, что-то спросить, разузнать, полюбопытствовать, разобраться, в конце концов. Но никто так и не решился. Автобусы уехали. Народ начал потихоньку расползаться – каждый думая о чем-то своем. И только старик на разбитом зеленом стуле продолжал сидеть. Он облизывал свои пальцы – в какой-то момент так заслушался, что не заметил, как обжег их сигаретой. «Ну что, Ильяс, пахаранили парня?», - спросил он проходящего мимо него коренастого лысого с черной густой бородой – в ауле почти каждый мужчина был с бородой. «Нэт – пакойник не мертв, это просто рэпетиция была». «Рэпетиция? - задумчиво повторил старик, - рэпетиция - это харашо, значит, ишо раз приедут».