Похороны птиц

Осень стояла поздняя, сырая. В саду у старой яблони листья пожелтели, но ещё держались. Колька тащил через двор пустую коробку из-под своих зимних ботинок — картонную, потрёпанную, с дыркой на боку. В коробке лежали воробьи — нашёл утром под окном, холодные, лёгкие.

‎Мать на кухне картошку чистила, не видела. Дед в сенях дремал, кашлял иногда сухо.

‎Колька взял ржавую лопатку, пошёл за сарай, где земля помягче. Положил птиц рядком на дно коробки, крылышко к крылышку, будто спать укладывал. Крышку не закрывал сперва — пусть смотрят на небо в последний раз. Вырыл яму побольше, опустил коробку вниз, засыпал землёй, утрамбовал ладошкой. Из прутиков крестик сделал, воткнул поглубже.

‎Сел рядом и посмотрел на небо. Над головой пролетело несколько воробьёв — живых, но мало, и летели низко.

‎Потом встал, пошёл в дом. Мать спросила:

‎— Где был?

‎— Птиц хоронил, — ответил.

‎Она отложила нож, посмотрела в окно.

‎— Много их нынче мрёт, — сказала глухо. — И коровы молоко дают с привкусом. Химия с полей в реку стекает, а птицы первые чуют.

‎Колька кивнул. Вечером пошёл дождь. Наутро бугорок размыло, крестик покосился.

‎

‎Через неделю нашли ещё. Колька опять раздобыл коробку. Хоронил там же. Дед вышел, посмотрел, закашлялся:

‎— Всё отравили. Мир кончается потихоньку, Коль. И мы кончаемся.

‎Мальчишка не ответил. Просто копал дальше.

‎

‎Зима пришла рано. Дед слёг — кашель стал тяжёлым, кровь пошла. Птиц больше не падало — кто мог, улетели. Снег засыпал могилки.

‎А весной снег сошёл. Яблоня зацвела, только пчёл не было. Трава на бугорках проросла густая.‎ Дед уже не вставал. Колька часто сидел у его постели.

‎— Птиц ты по-человечески провожал, Коля — сказал дед еле слышно. — И меня не забудь.

‎Мальчишка кивнул.

‎

‎Лето прошло. Осенью дед умер тихо, во сне. На похороны из города привезли гроб с красной обивкой и крест — литой, железный, с фабрики.

‎Колька пришёл на кладбище со своей лопаткой, хотел было помочь яму копать, но мужики не дали — «не детское дело». Вырыли сами, быстро, глубоко.

‎Колька стоял в стороне, смотрел, как гроб опускают, как вкапывают крест — ровно, без косины, и понял: когда он птиц хоронил — он на самом деле готовился к этому. К большому. К последнему.

‎Старое уходило: птицы, дед, деревня. Всё, что было родным, простым и добрым. А новое рождалось и росло уже в отравленной земле.

‎Вернувшись домой, Колька бросил лопату в траву. Всё казалось чужим, и жалко было до горьких слёз — и птиц, и деда, и себя маленького, который ещё верил, что крестик из прутиков что-то значит.