Пока держится воздух

Поздняя осень в подземелье — это не листопад и прохлада. Это пронизывающая, влажная стужа, которая просачивается сквозь слои композитной брони, цепляется за суставы свинцовыми щупальцами. Воздух в коллекторе C-7, сектор «Болото», не движется. Он висит — тяжёлый, пропитанный запахом ржавого металла, гниющей органики и едким химическим осадком, который не берут даже фильтры. Это запах самой «Ржавчины». Стены, покрытые наслоениями чёрной слизи и оранжевых подтёков, выплёвывают ядовитый конденсат. Он стекает по шлемам и стенам, мерцая в свете фонарей тусклым, радужным блеском нефтяной плёнки. Это место давно перестало быть частью инфраструктуры. Оно стало животом спящего зверя, кишечником мира, и сегодня этот кишечник взбунтовался.

«Чёрный глаз» держался десять часов.

Десять часов их голоса в рации сжимались от напряжения, расширялись от адреналина, снова сжимались от усталости. Сначала чёткие доклады, потом лаконичные команды, потом — только хриплое дыхание и матерные междометия. Запасы фильтров и патронов, которые Пуля отслеживала с маниакальной точностью, уперлись в красный ноль два часа назад. Меньше.

Эйдж сидела на уступе ржавой металлической лестницы, вцепившись в свою винтовку так, будто это якорь в бушующем море из плоти и скрежета. Сидела, потому что ноги больше не слушались. Мышцы горели, тремор от перенапряжения и адреналина мелкой дрожью бежал по предплечьям. Её экипировка была испачкана грязью и тёмными брызгами, не отличимыми от ржавчины на стенах. Фильтр хрипел, отсеивая привычную с детства металлическую взвесь.

Внизу, в гигантском цилиндрическом резервуаре, копошились Склериты.

Их было всего несколько, они вылезали из тёмных патрубков, сползали по склизким стенам, с грохотом падали с верхних ярусов. Их скрежет — этот ужасный, сухой, растирающий нервы звук, будто керамики по металлу — сливался в сплошной, оглушительный гул, от которого вибрировали кости. Они плохо видели, но слышали. Слышали стук их сердец, шипение их систем, хриплое дыхание. И шли на этот звук.

Эйдж стреляла. Механически. Без эмоций. Её мир сузился до перекрестия прицела, до спускового крючка, до формулы, которая уже не работала. Она провела пальцем по визору, смахивая липкую радиоактивную пыльцу, которую тут называли пыль, фон или семена Ржавчины. Проклятая болезнь, которая и породила Склеритов.

«Для скопления такой плотности… расчётное количество боеприпасов превышает носимый запас в триста раз».

Мозг выдавал сухую справку, а рука продолжала нажимать. Раз. Два. Шесть. Четырнадцать. Пули ценились на вес золота, каждая — акт отчаяния. Она заметила одного, который был проворнее, умнее, не лез в общую массу, а цеплялся за тень, за выступ, двигаясь по дуге, прямо к основанию её лестницы. Кривые, острые как бритва наросты на его спине скребли по бетону, высекая снопы искр. Он подбирался. Достаточно близко. Инстинкт, отточенный годами, сработал раньше мысли. Левая рука потянулась к разгрузке на бедре. Пальцы нащупали пустые кобуры, проскребли по дну подсумка. Ничего. Абсолютная, оглушающая пустота.

Патронов не было. Совсем.

В этот миг время не замедлилось. Оно остановилось. Остановилось вместе с её сердцем, сгустив вокруг ледяную тишину, в которой только скрежет когтей по металлу нарастал, приближаясь, заполняя собой всё.

И тогда, за её спиной, раздался звук.

Шаг. Чёткий, лёгкий, не принадлежащий ни тяжёлому Бастиону, ни крадущемуся Змее. Шаг существа, для которого эта среда — не препятствие. Затем голос. Чистый, почти детский, лишённый искажений фильтра или пафоса. Он прозвучал так спокойно, будто комментировал погоду в стерильной комнате.

— Бум.

Мир взорвался.

Не там, где она смотрела. А там, куда она только что целилась. В эпицентре скопления Склеритов.

Это было чистое, сокрушительное высвобождение силы. Воздух сгустился в видимую ударную волну, сметающую всё на пути. Бетонные плиты резервуара вспучились и разлетелись, как сухие листья. Тела Склеритов были теперь сплющены, размазаны, обращены в рваную пыль из металла и плоти.

Гул сменился оглушительным грохотом обрушения, а затем — звенящей, абсолютной тишиной, в которой было слышно только шипение её собственной рации и далёкий, навязчивый звон в ушах. Пыль, ядовитая, серая, медленно оседала, открывая картину тотального разрушения. Коллектор, секунду назад кишащий жизнью, теперь — братская могила мутировавших тварей, перекрытая завалом.

Эйдж медленно, через силу, повернула голову.

За ней стояла Бомба.

Просто стояла. Чёрный, лаконичный костюм без единой лишней нашивки. Правая рука, титановый бионический протез, вытянутая вперёд, пальцы сложеные в непринужденную, почти игривую форму пистолета. Теперь она медленно опускала руку, смотря на своё творение — на груду обломков и трупов. И в этой позе не было триумфа. Был… интерес. Как у ребёнка, наблюдающего за результатом своего простого, но эффективного действия.

Тишину в общем канале взорвал голос Ворона, вылезшего из-под обвалившейся балки. Сейчас он хрипел сильнее обычного, но в нём было слышно неподдельное, почти религиозное изумление.

—…Ну что, похоже — нам наконец пора валить.

Взгляд Эйдж метался то на безликую за шлемом фигуру Бомбы, то на тотальное уничтожение внизу. Её ум, выстроенный на логике, баллистике, протоколах, дал сбой. Формулы рассыпались. Алгоритмы не сходились. Во рту пересохло. Она услышала, как её собственный голос, тихий и лишённый всякой уверенности, звучал в канале, обращёный не к Бомбе, не к отряду, а к самой вселенной, которая только что нарушила свои же законы у неё на глазах.

—…Как?

Бомба повернула голову, тёмный визор нацелился на Эйдж. Ни слова. Ни звука. Только лёгкий, едва уловимый наклон головы набок — жест существа, которое услышало правильный вопрос и… не знает, как на него ответить. Или не может. Или не хочет. В этом наклоне — странная смесь признания, приветствия и какой-то детской растерянности.

Из-за поворота, раздвигая клубящуюся пыль, появился Бастион. Его массивный силуэт, его тяжёлая, неспешная поступь — сама воплощение возвращённой реальности, субординации, порядка.

— Всем, кто ещё дышит, на сборный пункт. Празднуйте позже. Бомба, с нами. Работа сделана.

И девочка в броне послушно подчинилась, развернувшись и уходя в тень тоннеля за своим командиром, её шаги такие же лёгкие и беззвучные, как и до взрыва, почти не создавали эхо, оставляя после себя не только спасённых солдат и груду искалеченного железа и плоти, а ещё и в воздухе висящий вопрос, в стенах — трещину в здравом смысле, а в сознании Эйдж — первую, ледяную занозу абсолютного, необъяснимого чуда. В мире, где каждый день — борьба с измеримым, понятным ужасом, появилось нечто, не укладывающееся ни в один протокол.

И Бомба — живое напоминание, что «Молчание» породило не только «Ржавчину». Оно породило загадки, ходящие на двух ногах и говорящие детским голосом. И от этого становилось ещё холоднее, чем от осенней стужи в коллекторе.