Пока не стало слишком поздно

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (чистовой вариант)

Я пишу это на форуме, где все анонимны. Знаю, что звучит как бред. Знаю, что вы подумаете: человек либо съехал с катушек, либо пытается продать дешёвый хоррор. Но я прошу — не удаляйте. Просто дочитайте. Потому что если я не запишу это сейчас, то забуду. А если забуду — сойду с ума по-настоящему. И тогда даже мечты перестанут иметь смысл.

---

Это случилось в прошлом году. В ноябре.

Я ехал из областного в свой родной город — тот самый, где вырос, где осталась пустая квартира с обоями в цветочек, которые клеила ещё мама, где никто не ждал и не хватился бы, даже если б я не вернулся никогда. Я возвращался после трёх месяцев в областном — жил там у случайной знакомой, пытался начать новую жизнь. Не получилось. Ехал обратно в пустоту. Я тогда нигде не работал. Жил на мамины сбережения — она оставила небольшую сумму. Этого хватало на еду и коммуналку.

Автобус был обычный, межгородской — такие ходят раз в два часа, останавливаются только на конечных. Сиденья дерматиновые, продранные, с рыжей ватой наружу. Пахло бензином, чужим потом и той особенной тоской, которая бывает только в общественном транспорте поздней осенью, когда за окном темнеет уже к обеду.

Я сидел у окна, на втором ряду. Дремал под гул мотора. В салоне было человек пятнадцать — кто спал, кто смотрел в телефон, кто в окно на серое небо, которое висело над полями как мокрая простыня.

Автобус остановился.

Я открыл глаза. Мы стояли посреди трассы. Вокруг — поле, лес на горизонте, ни домов, ни остановок, ни даже столба с расписанием. Только асфальт, треснувший, с чёрными заплатками, и ветер, который гнал по нему прошлогодние листья. Водитель заглушил мотор. Тишина стала другой — без гула, без вибрации, без того низкого фона, который напоминает, что ты всё ещё жив.

Первая заговорила баба с переднего сиденья. Ей было лет шестьдесят, волосы крашеные в рыжий, из-под шапки выбиваются седые пряди. Она обернулась к водителю:

— Чего встали? Тут не положено.

Водитель не ответил. Даже не повернул голову. Просто смотрел на дорогу, как будто ждал кого-то. Или чего-то. Или того, что уже однажды здесь останавливалось.

— Эй, — сказал я громче. — Чего стоим?

Никакой реакции.

Сзади зашевелились. Молодой парень в пуховике, с наушниками на шее, наклонился в проход:

— Водитель, вы оглохли? У меня пересадка в городе, я не успеваю.

Водитель молчал.

— Может, движок заглох? — сказал мужик с правой стороны, в синей спецовке, с большими красными руками. — Ты выйди, глянь.

Водитель не шелохнулся.

Тогда мужик в спецовке встал, прошел вперед, тронул водителя за плечо:

— Я тебе говорю — выйди, проверь. Чего мы стоим среди поля?

Водитель медленно повернул голову. Не к мужику. А к лобовому стеклу. И сказал тихо, но так, что услышали все:

— Ещё не время.

— Чего? — переспросил мужик. — Чего — не время?

Водитель замолчал. А по салону пошёл шёпот. Сзади кто-то сказал: «Может, у него инсульт?» Другая: «Да какой инсульт, он просто тормоз». Третья, бабка с заднего ряда, прошамкала: «Не надо было садиться. Я чуяла — не надо».

— Да не ной ты, — бросил ей парень в пуховике. — Сейчас выйдет, посмотрит, поедем.

Мужик в спецовке снова тронул водителя за плечо, уже сильнее:

— Ты, ёб твою мать, водитель или памятник? Выходи, говорю.

Водитель не ответил. И тогда мужик сам пошёл к двери, нажал на кнопку. Дверь не открылась.

— Заблокировано, что ли? — он дёрнул аварийный рычаг. Бесполезно.

— Вызовите кого-нибудь, — сказала рыжая баба с переднего. — Позвоните в автопарк.

— А ты позвони, — огрызнулся парень в пуховике.

— У меня кнопка, не звонит. Сети нет.

Парень достал телефон. Покрутил.

— Тоже нет. У кого есть связь?

Все зашевелились, достали телефоны. Ни у кого не было. Даже полоски.

— Так не бывает, — сказал мужик в спецовке. — Трасса же. Тут вышка должна быть.

— Вот и нет, — ответил кто-то из глубины салона.

Тогда парень в пуховике заорал на водителя:

— Ты вези нас, понял? Открывай дверь или вези дальше. Я на тебя в суд подам, урод.

Водитель не обернулся. И тут в салоне стало тихо. Не просто тихо — как будто звук выключили. Я слышал только своё сердце, а потом понял, что не слышу даже его. И в этой тишине открылась дверь.

Она открылась сама. С характерным шипением пневматики, как выдох. Как будто автобус выдохнул и сказал: «Ну вот, дождались».

Все замолчали. Мужик в спецовке отступил на шаг. Парень в пуховике сел обратно. Рыжая баба перекрестилась.

— Кто вышел? — спросил кто-то сзади шёпотом. — Там кто-то есть?

Никто не вышел. Сначала никто.

Потом в дверях появилась тень. Длинная, неестественно длинная, она легла на пол салона и дотянулась до самого заднего ряда. А следом вошёл он.

Высокий. Очень высокий. Худой, в длинном тёмном пальто, с чёрными волосами до плеч. Лица я не разглядел — он стоял ко мне спиной, в проходе, и от его фигуры падала тень, которая не совпадала с освещением. Она двигалась не туда, куда надо. Она вообще двигалась как живая.

Он молчал. Никогда не говорил ничего, кроме «Выходи».

— Кто это? — прошептал кто-то.

Никто не ответил.

Потом вошла она. Старая. В платке, с корзиной, из которой торчали какие-то тряпки — серые, бесформенные, похожие на то, что остаётся от человека, когда из него вынимают всё, кроме кожи. Она не спешила. Шла медленно, переставляя ноги, как будто время для неё текло иначе.

Они сели: она — на переднее сиденье, рядом с рыжей бабой, которая тут же замолчала и уставилась в окно. Он — в самый конец, через два ряда от меня. И когда он садился, сиденье не прогнулось. Вообще никак. Как будто он весил не больше тени.

Дверь закрылась. Автобус не тронулся.

— Ну? — сказал мужик в спецовке. — Едем или нет? Вы кто вообще?

Он не ответил. Даже не повернулся.

— Я спрашиваю — вы кто?

Тогда она повернулась. Старая. Посмотрела на мужика в спецовке. И тот замолчал. Не потому, что испугался. А потому, что забыл, что хотел сказать. Открыл рот, закрыл, сел на место.

— Водитель, поехали, — сказал парень в пуховике, но уже тихо, неуверенно.

Водитель молчал.

И тут она заговорила.

Негромко, но так, что слышали все. Голос был тягучий, как смола, как патока, как что-то такое, от чего хочется закрыть глаза и забыть, зачем ты здесь. Она говорила о деньгах, о беде, о том, что «добрые люди помогут». И пока она говорила, я смотрел на неё, и у меня слипались глаза. Она смотрела на меня, и в её глазах что-то переливалось — как масло на воде, как бензиновая радуга в луже у мусорных баков. И в этом переливе было что-то такое, от чего хотелось смотреть вечно. Забыть, кто ты. Забыть, зачем ехал. Забыть, что вообще существует что-то кроме этих глаз.

— Слышь, бабка, — сказал парень в пуховике. — Ты кто вообще? Чего нам тут рассказываешь?

Она не ответила. Только посмотрела на него. И парень замолчал. Открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Глаза у него стали пустые, как у куклы.

— Что ты с ним сделала? — крикнул мужик в спецовке.

Она улыбнулась. Или не улыбнулась. В полумраке салона трудно было разобрать.

— Спите, — сказала она. — Отдыхайте. Ехать ещё долго.

— Да пошла ты, — сказал мужик в спецовке, встал, пошёл к ней. Сделал два шага. Потом три. Потом остановился. Посмотрел на неё. И сел на пол. Прямо в проходе. Сел и уставился в одну точку.

— Что за херня? — крикнул кто-то с заднего ряда. — Водитель, твою мать!

Водитель молчал. А она продолжала говорить. О деньгах, о беде, о том, что «добрые люди помогут». И голос её был как колыбельная. Как та колыбельная, которую тебе пели в детстве, от которой ты засыпал и не мог проснуться.

Я пытался отвести взгляд. Не мог. Пытался закрыть уши. Руки не слушались. Я смотрел на неё, и в голове становилось пусто. Как будто кто-то выключил свет. Сначала погасли мысли, потом чувства, потом я.

Потом я услышал шаги.

Он подошёл к моему ряду, наклонился. Я почувствовал запах — сухая трава, пыль, что-то сладкое и одновременно гнилое, как цветы, которые простояли в воде слишком долго. Он сказал: «Выходи». Я встал. Я не хотел вставать. Я знал, что не хочу. Но я встал. За мной поднялись ещё двое — мужик в спецовке, который сидел на полу, и парень в пуховике, с пустыми глазами. Мы вышли из автобуса. Наши шаги звучали на асфальте как отдельные удары — слишком громко, слишком отчётливо, как будто мир сжался до этой площадки перед дверью.

— Вы чё, охуели? — крикнул кто-то из салона. — Вернитесь!

Дверь закрылась. Автобус уехал. Я смотрел, как он исчезает за поворотом, и внутри меня что-то оборвалось. Я знал, что надо было остаться. Но я стоял на обочине с этими двумя, а она стояла перед нами и улыбалась. И в этой улыбке было что-то материнское и одновременно могильное. Как будто она радовалась не тому, что мы вышли, а тому, что мы наконец-то там, где должны быть.

Ветер гнал по асфальту листья. Лес на горизонте стоял чёрный, неподвижный. Где-то вдалеке залаяла собака. Или не собака. Я уже не был уверен.

Она повернулась и пошла. Не в сторону города, не в сторону леса — в поле. Мы пошли за ней. Я не хотел. Но я шёл.

---

Я сидел в переходе уже который день. Или неделю. Или месяц. Время здесь текло иначе — как та самая патока, как жизнь, которая идёт не вперёд, а по кругу, как пластинка с заевшей иглой.

Переход был как все переходы в этом городе. Плитка серая, в трещинах, с чёрными разводами, которые никогда не отмываются — въелись, стали частью бетона, как шрамы становятся частью тела. Своды низкие, давят на голову. Лампы дневного света горят вполнакала, мертвенно, как в морге. От них всегда кажется, что ты уже умер, просто ещё не лёг. Или лёг, но не заметил.

Рядом с картонкой стояла пятилитровка с водой. Я не помнил, откуда она взялась. Может, она. Может, кто-то из прохожих.

Стены в каких-то объявлениях, которые никто не читает: «Снимем квартиру», «Продам гараж», «Любовь на час». Кто-то закрасил баллончиком матерное слово, кто-то поверх намалевал сердечко. Сердечко уже закапали соплями, но никто не стёр. Здесь вообще никто ничего не трогает. Только проходят мимо. Только кидают мелочь. Только отводят глаза. Потому что если посмотреть — можно увидеть себя. Не такого, каким ты стал, а такого, каким мог бы стать. И это страшнее любой старухи.

Я сидел на картонке. Она была мокрая от мочи, которую я не помнил, как сделал. Рядом стояла миска — железная, с отбитой эмалью, на ней когда-то были цветы, а теперь только ржавчина, которая проела рисунок до дыр. В миске звенело. Кто-то кинул пятак, кто-то десятку, кто-то бумажку. Я не смотрел. Я смотрел в одну точку. В щель между плитками, где росла чёрная плесень — такая густая, что казалось, она дышит. Смотрел и ждал. Не знал чего.

Рядом сидели двое. Мужик, который всё время орал про электричку. Он был в кожаной куртке, которая когда-то была чёрной, а теперь стала серой от грязи и времени — как всё в этом городе, как небо, как лица прохожих. Он всё время кашлял. Глухо, надрывно, как будто хотел выкашлять лёгкие, которые уже давно превратились в труху. Ему кидали меньше, потому что он страшный. Люди боялись подходить. Баба, которая спрашивала, чего мы стоим, сидела справа. Волосы у неё были крашеные, рыжие, но корни уже отросли, и видно было, что она седая — как пепел, как та зола, которая остаётся от костра, когда уже ничего не горит. Она не кашляла, не просила. Просто сидела, смотрела в одну точку, как я. Иногда она начинала плакать. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, она их не вытирала. Я тоже не вытирал.

Мы не разговаривали. Никогда. Я не знал, как их зовут. Они не знали, как меня. Мы просто сидели. Три куклы, которых завели, и они сидят, пока не скажут встать. Три мечты, которые обрели смысл — и этим смыслом было сидеть и ждать.

Иногда я выходил из себя. Не в смысле сошёл с ума — я и так был не в себе. Я просто начинал видеть. Видел свои руки, грязные, с обкусанными ногтями, с въевшейся грязью под ногтями, которую уже не отмыть — только срезать вместе с кожей. Видел миску, в которой лежали чужие деньги — пятаки, десятки, иногда бумажка, которую кто-то скомкал и бросил, не глядя, как бросают кость собаке, чтобы отстала. Видел себя со стороны — попрошайку в переходе, вонючего, страшного, которого мамы отводят за руку: «Не смотри, не смотри». И тогда во мне что-то дёргалось. Я думал: «Встань. Встань, сука. Встань и иди». Я пытался поднять руку, пошевелить пальцами. Пальцы не слушались. Я пытался встать — ноги были ватные, как после трамала, как после того, как тебя выключили и забыли включить обратно.

Я знал это чувство. Я помнил его. В юности я годик проторчал. Тогда было модно. Все пробовали, и я пробовал. Сначала просто так, за компанию. Потом уже не мог без этого. Лежал на полу в подъезде, смотрел на лампочку, которая мигает, и не мог даже закрыть глаза. Мама потом нашла меня, орала, плакала. А я не мог сказать ей, что я здесь. Я был здесь, но меня не было. Как в переходе. Как в автобусе. Как всегда.

Потом я завязал. Не сразу, но завязал. Ушёл в музыку, в астрономию. В детстве я хотел быть астрономом. Смотрел на звёзды, знал все созвездия, мог найти на небе Полярную. Звезда, которая всегда на месте. Которую можно найти в любом городе, в любом переходе, в любой темноте. Потом купил гитару, пытался сделать свою группу. Название придумал — «Транзит». Никто не пришёл. Мы даже не записали ни одной песни. Только Киш орал из колонок, и я думал, что когда-нибудь тоже так смогу. Не смог.

А потом я сел в этот автобус.

Здесь было то же самое, что в подъезде. Только хуже. Потому что тогда я знал, кто я. Знал, как меня зовут. Знал, что у меня есть мама, есть дом, есть комната, где пахнет чифирём и старыми книгами. А здесь я не знал ничего. Только то, что надо сидеть. Только то, что надо смотреть в одну точку. Только то, что надо ждать её.

Она приходила каждый вечер. Старая. В платке, с корзиной, из которой торчали какие-то тряпки. Я не видел, как она появляется. Просто знал, что сейчас она здесь. Садилась на корточки перед нами, смотрела в глаза. Сначала на меня, потом на рыжую, потом на мужика в куртке. Её глаза были старые, жёлтые, с красными прожилками — такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много, или у тех, кто не видел ничего, но притворяется. Её лица я не помню — только глаза. Потому что лицо у неё менялось. Иногда оно было как у моей матери, иногда как у учительницы из первого класса, иногда как у той женщины, которая работает в ларьке у дома. Или мне казалось. В переходе вообще трудно понять, что кажется, а что нет.

Когда она смотрела, я не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Как будто смотрел на медузу Горгону — только я не каменел. Я просто переставал быть собой. И становился пустым местом. Становился тем, кем она хотела меня видеть. А она хотела видеть меня сидящим.

Она собирала деньги. Сначала мою миску, потом рыжую, потом мужика. Считала быстро, шевеля губами. Потом убирала в корзину — туда же, где лежали тряпки. Потом доставала оттуда еду — хлеб, какую-то кашу в контейнере, воду. И таблетки. Маленькие, белые, в блистере. Блистер был дешёвый, китайский, с пупырышками, которые лопаются с тихим хрустом — звук, похожий на то, как ломается чья-то жизнь.

— На, — говорила она. — Съешь.

Я брал. Я не знал, что это. Я не хотел знать. Я глотал, не жуя, запивал водой из бутылки. И снова становился пустым. И снова сидел, смотрел в щель между плитками, ждал, когда она придёт снова.

— Глотай, не давись, — говорила она мужику.

— Спасибо, бабушка, — отвечал он. Или не отвечал. Я уже не мог доверять своей памяти. В переходе память плавилась, как пластик на огне. Вчера становилось завтра, завтра — никогда.

---

А потом пришла она.

Я услышал шаги — не те, ровные и спокойные, которые принадлежали старухе или высокому. Другие. Быстрые, неуверенные, с цоканьем каблуков по плитке. Я не поднял голову. Я уже знал, что поднимать бесполезно. Всё равно будешь смотреть в одну точку, пока она не разрешит иначе.

Шаги остановились рядом.

— Эй, — сказал голос. Девушка. Молодая. — Ты чего здесь сидишь?

Я молчал. Я не мог ответить. Даже если бы хотел.

— Ты меня слышишь? — она присела на корточки, заглянула в лицо. Я краем глаза увидел её — лет двадцать пять, волосы русые, собраны в хвост, куртка чёрная, джинсы, кроссовки. Обычная. Таких сотни проходят мимо каждый день. Но эта почему-то остановилась.

— У тебя всё нормально? — спросила она. — Ты какой-то странный.

Я молчал.

Она посмотрела на мои руки, на лицо, на одежду. Потом сказала — и в голосе было удивление, почти испуг:

— Слушай… ты же красивый. Ну, то есть… у тебя лицо хорошее. Руки, ноги есть. Почему ты здесь сидишь? Почему не работаешь? У тебя что, проблемы?

Она говорила и смотрела на меня, как смотрят на загадку. На человека, который не вписывается в картину мира. Потому что в её картине мира красивые парни не сидят в переходах с железной миской. Они ходят в кафе, сидят в офисах, смеются с друзьями. А не смотрят в щель между плитками, где растёт чёрная плесень.

— Ты можешь говорить? — спросила она. — Ты немой?

Я открыл рот. Я хотел сказать: «Уйди. Уйди, пока она не пришла. Уйди, пока ты ещё можешь уйти». Я хотел крикнуть: «Беги отсюда, дура. Беги, пока можешь». Я хотел хотя бы сказать: «Да, у меня всё нормально. Просто иди».

Вместо этого я издал звук. Не слово. Не мычание даже. Что-то горловое, хриплое, как будто внутри меня кто-то другой пытался вырваться наружу, но не мог. Как будто мои связки перерезали, а лёгкие набили ватой.

— А-а-а-а, — сказал я. — М-м-м-ы-ы-ы.

Она нахмурилась.

— Что?

Я попробовал снова. Я напряг всё, что во мне осталось — не мышцы, а ту самую маленькую частицу, которая ещё помнила, как меня зовут. Я выдавил:

— И-и-и-ди.

Голос был чужой. Не мой. Как будто кто-то говорил через меня, на чужом языке, с чужими губами.

— Иди? — переспросила она. — Ты хочешь, чтобы я ушла?

Я кивнул. Я смог кивнуть. Один раз. Медленно, как будто голова была налита свинцом.

Она не ушла. Вместо этого она достала из кармана двести рублей и положила в миску.

— Держи. Купишь поесть.

Я смотрел на деньги. На её руки. На её лицо. И внутри меня что-то кричало. Что-то маленькое, запертое в самом дальнем углу сознания, колотилось о стенки черепа и орало: «Скажи ей. Скажи, что это не твои деньги. Что ты не можешь их взять. Что ты не можешь даже купить на них еду, потому что не можешь встать. Скажи, что через час придёт она. Скажи, что если ты не уйдёшь сейчас — ты уже никогда не уйдёшь».

Я открыл рот. Снова.

— Бе-е-е-ги.

Она не поняла. Она улыбнулась — растерянно, жалостливо — и сказала:

— Ладно, бывай. Держись там.

Она встала и пошла. Я смотрел ей вслед. Я смотрел, как её фигура удаляется, как шаги становятся тише, как она поднимается по лестнице наверх, к свету, к жизни, к тем, кто не сидит в переходе с железной миской. Я смотрел и думал: «Хорошо, что она ушла. Хорошо, что не осталась. Хорошо, что не спросила, как меня зовут. Потому что я не помню. А если бы помнил — всё равно не смог бы сказать».

Через десять минут пришла старуха.

Она села на корточки, посмотрела на меня своими жёлтыми глазами, переливающимися как масло на воде. Посмотрела на миску, где лежали свежие двести рублей.

— Добрая девочка, — сказала она. — Хорошая. Жалко, что не осталась.

Она забрала деньги. Достала из корзины еду и таблетки. Белые, в блистере.

— На, — сказала она. — Съешь.

Я взял. Я не хотел брать. Но я взял. Я проглотил, не жуя, запил водой из бутылки. И снова стал пустым. И снова сидел, смотрел в щель между плитками, ждал, когда она придёт снова. И думал о девушке, которая ушла. О том, что я не смог сказать ей самого главного. О том, что она, наверное, уже забыла меня. И это правильно. Потому что если бы она запомнила — она могла бы вернуться. А если бы она вернулась — старуха не отпустила бы её.

Я сидел и мычал. Тихо, беззвучно. Мычал то, что не мог сказать. Мычал своё имя, которое забыл. Мычал то, чего не было и никогда не будет.

---

А потом — однажды — я вспомнил вкус. Горький, с металлическим привкусом. Тот самый, который остаётся во рту на час. Который не смыть, не заесть, не забыть. Я вспомнил, как лежал на полу в подъезде, смотрел на мигающую лампочку, и не мог пошевелиться. Как мама нашла меня, и орала, и плакала, а я не мог сказать ей, что я здесь. Я был здесь, но меня не было.

Я понял, что это трамал. Та самая дрянь, которую я пробовал в юности. Которую поклялся больше никогда не брать. Которая сделала меня куклой тогда. Которая делала меня куклой снова.

И от этого знания внутри меня что-то заскрежетало. Как ржавый механизм, который пытается провернуться.

Я сжал миску. Пальцы дрожали. Я думал: «Встань. Встань, сука. Встань или сдохнешь здесь. Как тогда. Как в подъезде. Но тогда была мама. А здесь никто не придёт. Здесь только она».

Я встал.

Ноги не держали. Я упал на колени, вцепился в стену. Плитка была холодная, скользкая, воняло мочой. Кто-то прошёл мимо, сказал: «Э, ты чё, охренел? Сел бы, а то упадёшь». Я не ответил. Я поднялся, пошатнулся, схватил миску, высыпал мелочь в карман. Монеты звенели, падали на пол, катились под ноги прохожим. Кто-то ругнулся, кто-то нагнулся поднять.

— Ты чё творишь? — спросил мужик в спецовке. — Сядь, дурак.

— Сядь, — повторил парень в пуховике. Пустыми глазами.

Я не смотрел на них. Я пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Ноги как чужие, как ватные, как будто их накачали чем-то тяжёлым. Я знал это чувство. Знал, что если сейчас остановлюсь — сяду. И больше не встану. Потому что она придёт. Она всегда приходит.

Я вышел на улицу.

Свет бил по глазам. Я не помнил, когда последний раз был на свету. Может, никогда. Может, я родился в этом переходе. Может, я всегда здесь сидел. Я пошёл вдоль домов, держась за стены. Стены были шершавые, в граффити, в трещинах. Пахло бензином, жареным луком, собачьей мочой. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, кто-то ругался. Жизнь шла мимо. Я шёл сквозь неё, как призрак.

И вдруг — первый проблеск.

Я вспомнил, как меня зовут. Не полностью. Букву. Одну букву. «А». Или «М». Я не был уверен. Но что-то щёлкнуло в голове, как будто включилась лампочка, которая горела вполнакала — как те, в переходе, — но теперь чуть ярче. Я вспомнил, что у меня есть имя. Что я не всегда был этим сидящим телом с железной миской.

Я сделал ещё шаг. Потом ещё.

Потом я оглянулся.

Она стояла на выходе из перехода. В платке, с корзиной. Смотрела на меня. Лица не разобрать — солнце било в глаза. Но я знал, что она смотрит. Я знал, что она улыбается. Или не улыбается. В этот момент я уже не мог доверять своим глазам.

— Вернись, — сказала она.

Я не ответил. Я пошёл быстрее. Она пошла за мной.

Я слышал её шаги. Не громкие, не быстрые — ровные, спокойные. Как будто она не спешила. Как будто знала, что я никуда не денусь. Я шёл, сворачивал в арки, петлял по дворам. Она не отставала. И в голове — снова щелчок. Вторая буква. «К». Или «Т». Имя складывалось как мозаика, которая рассыпалась, когда я пытался её схватить. Но я знал — оно там. Где-то внутри. Запертое, как я сам был заперт в этом теле.

Я выдохся, прислонился к стене, смотрел, как она приближается. Не бежит — идёт. Спокойно. Уверенно. Корзина в руке, платок на голове, глаза, которые переливаются, как масло на воде.

— Вернись, — повторила она. — Тебе же хорошо было. Спокойно. Ни о чём не думал.

— Пошла на хуй, — сказал я.

Она улыбнулась. Или нет. Я уже не разбирал.

И тогда я понял: она не догоняет. Она просто идёт за мной. Чтобы я не остановился. Чтобы снова не сел. Чтобы не вернулся. Она — моя тень. Та, которую нельзя оторвать. Но можно перерасти.

Я побежал.

Ноги не слушались, я спотыкался, падал, вставал, бежал снова. В кармане звенели монеты, я выкинул их, не глядя. Пусть катятся. Пусть кто-нибудь подберёт. У меня была одна мысль: «Если она догонит — всё. Сяду снова. Буду сидеть, смотреть в щель между плитками, ждать, когда она придёт. И никогда не вспомню, как меня зовут».

Третья буква. «С». Или «В». Имя росло. Я уже чувствовал его вкус — не тот, горький, трамаловый, а другой. Свой. Тот, который мама кричала с балкона, когда я заигрывался допоздна. Тот, который никто не произносил уже много лет.

Я вылетел на набережную. Вода была чёрная, гладкая. Где-то гудел катер, пахло рыбой, тиной. Я побежал вдоль парапета, потом свернул в какой-то парк, потом в жилой квартал. Она всё ещё была сзади. Я слышал её шаги. Ровные, спокойные. Как сердцебиение. Как тиканье часов. Как отсчёт.

— Вернись, — говорила она. — Тебе же хорошо.

Я бежал уже не помня себя. Я перестал чувствовать ноги, перестал дышать, перестал думать. Я просто бежал. Потому что знал: если остановлюсь — сдохну. Не от ножа, не от пули. Просто сяду на корточки и буду сидеть, пока она не подойдёт. И тогда уже не встану.

И вдруг — тишина.

Шагов больше не было.

Я остановился. Оглянулся. Улица была пуста. Только фонари, только мокрый асфальт, только моя тень, длинная, кривая. И имя. Полное имя. Оно всплыло из темноты, как рыба из чёрной воды. Я вспомнил. Всё. Как меня зовут. Кто я. Откуда. Почему сел в тот автобус. Почему ехал домой. Зачем.

Я сел на корточки, прислонился к стене. Дышал, как загнанная лошадь. Руки тряслись. Я достал из кармана последние монеты, посмотрел на них. Пятаки, десятки, одна бумажка, смятая, воняющая перегаром. Я разжал пальцы — монеты посыпались на асфальт, зазвенели, покатились в решётку ливнёвки. Бумажка упала в лужу, намокла, расплылась.

Я сидел, смотрел на пустые руки, и в голове была одна мысль: «Я вырвался. Я вырвался, сука». А потом — другая: «А вдруг она снова придёт. Вдруг я сяду в автобус, и она снова войдёт».

Я закрыл глаза. В темноте под веками её глаза всё ещё переливались. Как масло на воде. Как тогда, в автобусе.

Но я сидел. Не двигался. Ждал, когда пройдёт дрожь. Ждал, когда перестану бояться, что она вернётся. Имя было со мной. Оно лежало на языке, тёплое, живое. Я шептал его про себя, как молитву. Как заклинание. Как единственное, что она не сможет отнять, потому что я вспомнил — а значит, оно теперь моё навсегда.

Я сидел и думал: «Как там на дваче говорят? „Съеби оттуда, пока не сожрали“. Или: „Тряпка, иди на хуй“. А я не тряпка. Я вырвался. Теперь я знаю, как меня зовут. И не сяду больше в этот автобус. Никогда».

---

Через неделю я окончательно пришёл в себя. Потом я понял, что прошла всего неделя. Или месяц. Я перестал доверять времени.

Имя, адрес, дата рождения — всё встало на свои места, как будто кто-то аккуратно расставил мебель в комнате, которую долго грабили. Я добрался до дома. В кармане, кроме ключей, нашлось пятьсот рублей — видимо, осталось с тех пор, как я сел в автобус.

Я всегда оставлял запасной ключ под ковриком. Кто-то — может, соседка — заметил, что меня долго нет, открыл дверь и проверил. А потом забыл запереть.

Внутри всё осталось на своих местах. Как будто меня не было месяц. Или не было никогда.

На карте оставалось около пятнадцати тысяч — я снял их незадолго до поездки и забыл. Месяц без работы они почти не тронул — тратить было не на что.

Позже я попытался восстановить хронологию. Соседи сказали, что дверь всегда была закрыта, а меня не видели — ну, я и раньше мог неделями не выходить. Они сказали — меня не было около трёх недель. Я думал — полгода.

В полиции проверили — я не числился пропавшим. В моргах меня не было. В автопарке сказали, что на том маршруте в тот день была обычная поездка, без остановок. Я смотрел записи с камер на вокзале — я не садился в тот автобус. На всех записях я выхожу из города другим рейсом. Раньше. Или позже. Я уже не уверен.

Я вернулся в тот переход. Стоял на том же месте, смотрел на ту же плитку. Там была та же щель, та же чёрная плесень. Картонка, на которой я сидел, была пуста. Ни мужика в спецовке, ни парня в пуховике. Никто не знал, куда они делись. В полиции сказали — не числятся пропавшими. В моргах — не знают. Иногда мне кажется, что я их выдумал. Иногда — что это они выдумали меня.

Я не знаю, что это было. Гипноз? Групповой психоз? Что-то другое? Я знаю только одно: я сидел в переходе. Я просил милостыню. Я отдавал деньги старухе. Я глотал таблетки. Я не помню своего лица. Я не помню, почему не вернулся раньше.

А ещё я помню её глаза. Только глаза. Когда она смотрела, я не мог пошевелиться. Как будто смотрел на медузу Горгону. Знаете, в мифах — кто посмотрит на неё, тот каменеет. Я не окаменел. Я просто перестал быть собой. И стал тем, кем она хотела меня видеть.

Я пишу это, потому что боюсь забыть. И боюсь, что когда-нибудь она снова войдёт в автобус. И я снова выйду.

Сейчас я не сажусь в межгород. Если надо ехать — беру билет на поезд. Или на такси. Или не еду. В автобус не сажусь. Никогда. Даже если очень надо. Даже если опаздываю. Даже если другого транспорта нет. Я лучше пройду пешком. Лучше останусь дома. Лучше сдохну. Потому что знаю: если сяду, она войдёт. И я выйду. И больше не вернусь.

И тогда даже мечты перестанут иметь смысл.

---

Конец первой части

---

---

ЧАСТЬ ВТОРАЯ (чистовой вариант)

Через месяц я уже не узнавал себя.

Не в том смысле, что рехнулся окончательно — нет. В том смысле, что смотрел в зеркало и видел другого человека. Чистого, выбритого, с нормальным цветом лица, без чёрных кругов под глазами. Я вернулся в свою квартиру — ту самую, родительскую, с обоями в цветочек, где пахло чифирём и старыми книгами. Дверь была открыта, как я и оставил — или не я. Ключи нашлись в кармане куртки, той самой, в которой я сел в автобус. Карта лежала там же. Её не украли. Странно.

Я устроился на работу. Охранять элитный коттеджный посёлок. Ночные смены, камеры, пропускная система, иногда обход территории. Тишина, луна, свет в окнах богатых домов, которые никогда не гаснут полностью. Спокойная работа для того, кто хочет побыть один. Или для того, кому нужно много времени думать.

Я думал. Всё время думал.

И чем больше думал, тем яснее понимал одно: я не герой. Я просто тот, кто вовремя вспомнил своё имя. И теперь не могу забыть, как оно звучит, когда никто не зовёт. В пустой квартире, по ночам, между сменами. Это имя — единственное, что у меня есть. И она, старуха, хотела его отнять. Не украсть — сделать так, чтобы я сам его выкинул. Как ненужную вещь.

---

Она не выходила из головы.

Её глаза, переливающиеся как масло на воде. Её голос — тягучий, липкий. Её корзина с тряпками, из которой она доставала таблетки.

Я лежал ночами на продавленном диване, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, чёрное, как та плесень между плитками. Не страх. Не отчаяние. Злость. Холодная, ровная, как лезвие.

Она забрала у меня месяц. Или год. Или целую жизнь — я до сих пор не знаю, сколько просидел в этом чёртовом переходе. Она заставила меня забыть своё имя. Она сделала меня куклой. Она кормила меня трамалом, а я глотал, потому что не мог отказаться.

Теперь я мог.

И я принял решение. Не тогда, на набережной, когда шаги затихли за спиной. Не через неделю, когда я вспомнил своё имя. А сейчас. В этой квартире. На этом продавленном диване.

Я найду её. И убью.

Не для того, чтобы спасти других. Не из чувства справедливости. Не потому, что она ведьма или демон. А потому, что она посмотрела на меня. И увидела не человека. Увидела место. Пустое место, которое можно занять. Заполнить таблетками и забытьём.

Я докажу ей, что ошиблась.

Если не смогу убить — покалечу. Так, чтобы она запомнила. Сломаю ей руки, которыми она достаёт таблетки. Вырву язык, которым она шепчет своё «спи, отдыхай». Выколю эти её глаза — масляные, переливающиеся, как бензиновая радуга.

Пусть смотрит на мир так же, как я смотрел в щель между плитками. Пусть сидит на картонке и ждёт. Пусть попробует, каково это — когда ты есть, но тебя нет.

Я думал об этом и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Не то пламя, которое сжигает дотла. А тот холодный, ровный огонь, который горит долго. Который не просит еды. Не моргает. Не спит.

Он будет гореть, пока я не сделаю то, что должен.

---

Я начал искать.

Сначала пошёл в тот переход. Тот самый, где сидел на мокрой картонке, смотрел в щель между плитками и ждал. Сейчас он выглядел иначе. При дневном свете — серый, грязный, обычный. Никакой чертовщины. Люди шли по своим делам, кто-то кидал мелочь попрошайкам, кто-то отворачивался. Я стоял у входа, смотрел на плитку, на трещины, на чёрную плесень. Всё то же самое. Но меня не трясло. Не накрывало. Я был хозяином своих ног и мог уйти в любую секунду.

Я не ушёл. Я спустился вниз.

Попрошаек было трое. Двое — обычные, старые, с мутными глазами и трясущимися руками. Третий — мужик лет пятидесяти, в грязном пуховике, сидел на том самом месте, где раньше сидел я. Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Пустота. Та самая, которую я знал слишком хорошо.

— Тебя как зовут? — спросил я.

Он не ответил. Только протянул миску. В миске звенело.

Я вытащил из кармана пятьсот рублей — полсмены охраны — и положил в миску. Не ему. Себе. Чтобы помнить, что это мог быть я. Что я всё ещё могу стать им, если расслаблюсь.

Потом я обошёл все переходы в центре. Потом на окраинах. Потом в спальных районах. Спрашивал попрошаек, продавцов в ларьках, уборщиц. «Не видели старуху в платке, с корзиной, из которой тряпки торчат?»

Большинство пожимали плечами. Некоторые крестились. Одна продавщица в переходе на Ленина сказала: «Ты её не ищи. Она сама тебя найдёт, если захочет».

— А если я хочу, чтобы нашла? Чтобы она знала — я иду за ней?

Продавщица посмотрела на меня долгим взглядом. Потом сказала:

— Тогда сядь на картонку и жди.

— Я больше никогда не сяду на картонку, — сказал я. — И ждать не буду. Я иду.

Развернулся и вышел на свет.

---

Я искал дальше.

Камеры. В городе их полно — на столбах, на домах, на остановках. Я решил пройтись по маршруту: от того места, где автобус остановился в тот день, до перехода, где я очнулся. Проблема была в том, что я не помнил точного места. Трасса, поле, лес на горизонте — вот и всё. Но я знал, с какого вокзала выехал. Значит, можно было пробить путь.

Первым делом пошёл на автостанцию.

— Здравствуйте, — сказал я девушке за стеклом. — У вас можно посмотреть записи с камер за прошлый год? Ноябрь, число примерно такое-то.

Девушка посмотрела на меня как на идиота.

— Ты серьёзно? У нас архивы хранятся три месяца. Потом перезапись. А прошлый год — даже не проси.

— А если я напишу заявление? Я пропал тогда. Меня искали? — Враньё. Меня никто не искал. Но вдруг прокатит?

— Пиши в полицию, — отрезала девушка. — Следующий.

Я пошёл в полицию. Там меня отправили в дежурку. Дежурный — молодой лейтенант с усталыми глазами — выслушал, вздохнул.

— Пропал? Когда? Заявление писали?

— Нет. Я сам не писал. Меня искали? Родственники? — Мама умерла два года назад. Отца я не знал. Друзей не было. Но вдруг кто-то хватился?

Лейтенант пощелкал мышкой.

— Нет. На тебя никто не заявлял. Ты вообще в розыске не числишься. А если хочешь посмотреть записи — это по запросу от следователя. Сам понимаешь, просто так никому не даём.

— У меня свидетель есть, — сказал я. — Девушка. Она меня видела в переходе.

— Приведи её. Напишем заявление. Будем разбираться. Но записи — только по постановлению.

Я вышел. Бесполезно.

---

Попробовал в автопарке. Тот самый, откуда выехал автобус. Старый диспетчер, дядька лет шестидесяти с прокуренным голосом, выслушал меня.

— Камеры? — переспросил он. — У нас камеры только на территории. На маршрутах нет. Ты на какой рейс смотрел?

— Автобус такой-то, номер, время отправления.

Дядька ушёл в подсобку, порылся в бумажках, вернулся.

— В тот день автобус ходил по расписанию. Без происшествий. Водители наши ничего не докладывали.

— Можно с ними поговорить?

— Какой сейчас год? Тот водитель уже уволился. Другой на его месте.

— Телефон? Фамилия?

— Не дам. Это персональные данные. Иди в полицию, пусть они делают запрос.

Я хлопнул дверью.

---

Удача пришла оттуда, откуда не ждал.

Рядом с переходом на Ленина стоял магазин «Продукты». Маленький, круглосуточный, с зарешеченным окном и мутной дверью. Над входом висела камера — старая, заляпанная дождём, но живая. Я зашёл внутрь. За кассой сидела женщина лет пятидесяти, скучающая, с красными ногтями и громким голосом.

— Здрасьте, — сказал я. — У вас камера на улицу смотрит? Запись сохраняется?

— Смотрит, — сказала она. — А ты кто?

— Я человек, которого год назад ограбили у этого перехода. Сейчас восстанавливаю картину. Хочу посмотреть записи.

— Полиция? — спросила она, с подозрением.

— Нет. Сам.

Она хмыкнула.

— Сами с усами. А зачем тебе?

— Увидеть одно лицо. Старуха в платке, с корзиной. Она там часто появлялась.

Женщина помолчала. Потом наклонилась, достала из-под прилавка чёрный ящик — регистратор.

— Знаешь, — сказала она негромко. — Ты не первый, кто про неё спрашивает. Тут один мент приходил. Год назад. Тоже просил записи. Я ему тогда отдала флешку. А потом пришла другая. Женщина. Тоже просила. А я уже стёрла.

— Мент? — переспросил я. — Какой мент?

— Да местный. Выпивает много. Олегом звать. Бывший. Он уже на пенсии, но всё ещё суёт нос куда не надо.

У меня внутри ёкнуло.

— Он что-то нашёл? — спросил я.

— Не знаю. Я ему флешку отдала — и всё. А ты смотри, если хочешь. За месяц у меня архив. Дальше не держу.

Она включила регистратор, нашла папку по датам. Ноябрь. Число. Я назвал — то самое, когда сел в автобус. Женщина открыла файл. Картинка была серая, дерганная, с засветами. Я смотрел на вход в переход. Люди шли, шли, шли.

— Ускорь, — сказал я.

Она ускорила.

И вдруг — там. Фигура. Старая, в платке, с корзиной. Она выходит из перехода, останавливается, смотрит прямо в камеру. Я замер. Женщина за кассой тоже замолчала.

— Она, — сказал я.

Старуха постояла несколько секунд. Потом развернулась и ушла обратно в переход. Больше на записи она не появлялась.

— Можно мне скопировать? — спросил я.

— Да без проблем. Только флешку дай.

У меня не было флешки. Я вытащил телефон, снял видео с экрана. Картинка дерьмовая, но лицо — её лицо — было видно. Размыто, но видно.

— Спасибо, — сказал я.

— Обращайся, — ответила женщина. — Только ты осторожнее с ней. Эта бабка — не простая.

— Знаю, — сказал я и вышел.

---

На улице я остановился, перевёл дух. Смотрел на видео. Старуха на секунду застыла — и смотрела прямо в камеру. Как будто знала. Как будто ждала.

Я сунул телефон в карман и пошёл домой. Мысли путались. Олег. Он тоже искал старуху. Он что-то знает. Надо будет с ним поговорить ещё раз, поподробнее.

Я свернул за угол и чуть не врезался в неё.

— Ой, извините, — сказала девушка. Отступила на шаг, подняла глаза.

И замерла.

Я тоже замер.

Русые волосы, хвост, чёрная куртка. Лицо — растерянное, с широко открытыми глазами. Та самая. Из перехода. Та, что дала двести рублей. Та, что сказала: «Ты же красивый. Почему ты здесь сидишь?»

— Ты, — сказала она тихо. — Ты же тот... из перехода?

Я кивнул.

— Бля, — выдохнула она. — Я тебя еле узнала. Ты так изменился.

Она оглядела меня с головы до ног. Чистого, выбритого, в нормальной куртке, не на картонке.

— Ты был как зомби, — сказала она. — Прямо мурашки по коже. Я тогда думала — всё, человек пропал. А ты... живой. И нормальный. Как так?

— Долгая история, — сказал я.

— А ты помнишь меня? — спросила она. — Я тебе двести рублей дала. Ты ещё мычал что-то. «И-и-ди», — сказал. Я тогда не поняла.

— Помню, — сказал я. — Ты ещё сказала, что я красивый. Для зомби.

Она улыбнулась. Растерянно, но тепло.

— Извини, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть. Просто удивилась очень. Ты не похож был на обычного попрошайку.

— Я и не был обычным попрошайкой.

— А кем был?

Я помолчал. Смотрел на неё. На её глаза — живые, внимательные, без той масляной мути, что была у старухи.

— Куклой, — сказал я. — Просто куклой.

Она не переспросила. Не засмеялась. Просто стояла и смотрела.

— Меня Полина зовут, — сказала она. — А тебя?

— Саша.

— Саша, — повторила она. — Ну что, Саша из перехода. Расскажешь мне свою долгую историю? Или так и будешь стоять столбом?

Я не ожидал. Растерялся. Но внутри — в первый раз за много недель — что-то дрогнуло. Не тот холодный уголёк мести. Другое. Тёплое. Живое.

— Можно попробовать, — сказал я.

Она улыбнулась шире.

— Тогда пошли. Тут кофейня рядом. Ты кофе пьёшь?

— Пью.

— Ну и отлично. А то я думала, ты только мычать умеешь.

Она развернулась и пошла. Я — за ней.

Сделали несколько шагов. Потом она остановилась, посмотрела на часы — дешёвые, пластиковые, с треснувшим ремешком.

— Слушай, Саша, — сказала она. — Я сейчас не могу. Мне на работу через двадцать минут. Давай потом встретимся?

— Давай.

— Ты где работаешь? Телефон есть?

Я назвал номер. Она набрала, у меня в кармане завибрировало.

— Это я, — сказала она. — Полина. Запиши.

Записала меня как «Саша из перехода» — я видел краем глаза.

— Приходи сегодня вечером. В кофейню на Ленина, «Кофе и точки». Я там работаю с четырёх до десяти. Заодно и расскажешь свою историю.

— Приду, — сказал я.

Она улыбнулась, махнула рукой и ушла. Быстро, цокая кроссовками по мокрому асфальту. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол.

Потом развернулся и пошёл к Олегу.

---

Бар назывался «У Петровича». Два стола, стойка, телевизор с каким-то старым фильмом, запах дешёвого табака и перегара. Олег сидел за дальним столиком, один, перед ним стояла кружка с пивом и наполовину пустая стопка.

Я сел напротив. Олег поднял глаза — мутные, но узнал сразу.

— Санек? Ты чего? Опять бабку ищешь?

— Ищу. Нашёл кое-что.

Я достал телефон, поставил видео — то самое, с камеры у перехода. Старуха выходит, смотрит прямо в объектив, уходит обратно.

Олег смотрел. Молча. Потом взял стопку, выпил одним глотком. Крякнул.

— Ты где это взял?

— В магазине «Продукты» у перехода. Продавщица дала. Сказала, год назад ты приходил. Тоже записи просил.

Олег помолчал. Покрутил пустую стопку в пальцах.

— Приходил, — сказал он тихо. — Недели через две после того, как ты оттуда вылез.

— Ты меня там видел? — спросил я.

— Нет. Я тебя вообще не знал тогда. Мне другой человек подсказал. Женщина. Она работала в соцслужбе, ходила по бездомным. Рассказала, что в переходах люди пропадают. Не умирают — пропадают. Сидят на картонке, а потом раз — и нет. Ни трупа, ни бумажки. Как сквозь землю.

— И ты решил проверить?

— А ты бы на моём месте не проверил? — Олег усмехнулся горько. — Двадцать пять лет в органах. Я таких «пропаданий» насмотрелся — мама не горюй. Но чтобы бабка с корзиной... Это новое.

— И что ты нашёл?

Олег налил себе ещё. Мне не предложил — я и не просил.

— Нашёл, что на той записи — не только ты. Ещё трое. Мужик в спецовке, парень в пуховике, баба рыжая. Они вышли из автобуса следом за тобой. Я пробил по базам — ни одного из них нет в розыске. Никто не хватился. Как будто их никогда не существовало.

— Но они существовали, — сказал я. — Я с ними сидел в переходе.

— Значит, сидели. А потом исчезли. Как и та старуха.

— Ты нашёл её?

Олег допил. Поставил кружку.

— Нет. Следа нет. Ни паспорта, ни прописки, ни номера телефона. Я поднимал архивы — в этом районе никто под такое описание не подходит. Даже похожих нет. — Он помолчал. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что она не человек.

Я ждал этого. Внутри ничего не дрогнуло.

— Мне плевать, — сказал я. — Человек или не человек. Я её найду.

— И что сделаешь?

— Убью.

Олег посмотрел на меня долгим взглядом. Не отвёл глаза.

— Ты уверен?

— Я никогда не был так уверен ни в чём.

Олег вздохнул. Достал пачку, закурил. Выпустил дым в потолок.

— Ладно, — сказал он. — Я тебе помогу. Не потому, что верю, что ты её убьёшь. А потому, что ты живой. И ты вылез. Это уже много.

— Что ты можешь сделать?

— У меня остались связи. Старые базы. Может, что-то на неё найдётся. Фото, приметы, места появления. Ты мне скинь эту запись. Я покопаюсь.

Я скинул видео на его телефон — старенький, с треснутым экраном, но работающий.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил Олег. — Только ты тоже осторожнее. Если она правда не человек — одним ножом тут не обойдёшься.

— Посмотрим, — сказал я.

Встал, хлопнул его по плечу, вышел.

---

До вечера было ещё часа три. Я пошёл домой, переоделся. В зеркале — нормальный парень. Никто не сказал бы, что месяц назад он сидел на картонке и не мог вспомнить своего имени.

В семь я зашёл в кофейню.

«Кофе и точки» — маленькое место на Ленина, с деревянными столами, запахом зерен и тихой музыкой. Народу было немного: пара за ноутбуками, одна девушка с книгой, какой-то дядька с газетой.

Полина стояла за стойкой. В фартуке, с блокнотом в руках. Увидела меня — улыбнулась.

— Пришёл, — сказала. — А я думала, не придёшь.

— Сказал же, приду.

— Садись вон туда, у окна. Я сейчас освобожусь.

Я сел. Смотрел на улицу. Фонари уже зажглись, по стеклу стекал мелкий дождь. Внутри было тепло и пахло корицей. Как в другой жизни.

Полина подошла через пять минут, поставила передо мной чашку.

— Это раф, — сказала она. — Не спрашивай, я сама решила. Тебе понравится.

— Спасибо.

Она села напротив. Сняла фартук, положила на соседний стул.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай. Как ты из зомби превратился в человека?

Я отхлебнул кофе. Вкусно. Пряно. Совсем не похоже на воду из бутылки, которую давала старуха.

— Это долгая история, — сказал я.

— А я никуда не спешу, — ответила Полина. — У меня перерыв полчаса.

Я помолчал. Собрался.

— Помнишь тот переход? Где ты меня нашла?

— Помню. Я до сих пор его обхожу стороной. Там какой-то... неправильный воздух, что ли.

— Вот. Я там просидел не знаю сколько. День, неделю, месяц — я не помню. Время там текло иначе. Я проснулся — и понял, что не могу встать. Не потому, что ноги сломаны. Просто не могу. Как будто кто-то выключил меня.

Полина слушала не перебивая. Глаза широкие, но не испуганные — внимательные.

— До этого я ехал в автобусе, — продолжал я. — Из области в город. Обычный рейс. И вдруг автобус остановился посреди трассы. Ни домов, ни остановок. Поле. Лес. Водитель молчит. Люди вокруг как зомби — сидят, смотрят в одну точку. А потом вошли двое. Высокий худой и старуха с корзиной.

— Старуха? — переспросила Полина.

— Да. В платке, с корзиной, из которой тряпки торчат. Она заговорила — и я перестал соображать. Голос как смола. Тягучий, липкий. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

— Страшно, — тихо сказала Полина.

— Страшнее всего было, когда я вышел из автобуса. Не сам — меня заставили. Я не хотел. Но встал и вышел. Как кукла. Дверь закрылась, автобус уехал. А мы остались на трассе. Я, ещё двое мужиков и она. Старуха.

Полина молчала. Сжала кружку с чаем — я только сейчас заметил, что она тоже взяла себе что-то.

— А потом я очнулся в переходе, — сказал я. — На картонке. В мокрых штанах. С миской для подаяний. И не помнил, как меня зовут.

— Как так — не помнил? — спросила она. — Это же... невозможно.

— Возможно, если тебя накачали наркотой. — Я не стал уточнять какой. — Она приходила каждый вечер. Собирала деньги. Давала таблетки. Я глотал, потому что не мог отказаться. И снова сидел, смотрел в одну точку, ждал, когда она придёт снова.

Полина отвела взгляд. Потом снова посмотрела на меня.

— Я поэтому тебя запомнила, — сказала она тихо. — Ты сидел, смотрел в пол, и глаза у тебя были... пустые. Совсем пустые. Я подумала: «Какой красивый парень — и такой потерянный». Мне стало страшно. Не за себя — за тебя.

— Ты тогда сказала: «Почему ты здесь сидишь? У тебя же руки-ноги есть».

— А ты замычал что-то.

— Я пытался сказать «беги». Чтобы ты ушла, пока она не пришла.

— А я не поняла. И ушла сама. — Полина покачала головой. — Дура.

— Не дура. Ты жива. И я живой. Это главное.

— Как ты вырвался?

Я сделал глоток кофе. Горьковатый, с пенкой. Вкус нормальной жизни.

— Не знаю. Просто однажды вспомнил, как меня зовут. Не полностью — одну букву. Потом другую. А потом я понял, что если сейчас не встану — то никогда уже не встану. И встал. Упал. Встал снова. И пошёл. А она шла за мной, и звала вернуться, и говорила, что мне хорошо. Я бежал, пока шаги не стихли.

— И всё? — спросила Полина.

— И всё. Потом я вспомнил своё имя, свой адрес, нашёл квартиру. Устроился на работу. Пришёл в себя.

— А она? Старуха эта?

Я помолчал.

— Я её ищу, — сказал я. — Не для того, чтобы отомстить. Просто... я должен знать, что это было. И убедиться, что она не вернётся.

Полина смотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые, сухие.

— Знаешь, Саша, — сказала она. — Я тебе верю. Хотя это звучит как бред сумасшедшего. Но я верю. Потому что видела тебя тогда. И вижу сейчас. Это два разных человека.

— Спасибо, — сказал я. — Не каждый поверит.

— А я не каждая, — улыбнулась Полина. — Ладно. Перерыв кончился, мне работать. Приходи завтра, в это же время. Расскажешь, как поиски продвигаются.

— Приду, — сказал я.

Она встала, надела фартук. На секунду задержалась, посмотрела на меня сверху вниз.

— И ещё, Саша. Будь осторожен. С такими вещами не шутят.

— Знаю, — ответил я.

Она ушла за стойку. Я допил кофе, поставил чашку. На дне осталась пенка в виде сердечка. Случайно или нет — не знаю.

Вышел на улицу. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями. В голове было странное чувство — будто я скинул тяжёлый рюкзак, который нёс весь день. Не полностью, но чуть-чуть.

Я сунул руки в карманы и пошёл домой.

---

Я шёл домой.

Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями. В голове было странное чувство — будто я скинул тяжёлый рюкзак, который нёс весь день. Не полностью, но чуть-чуть. Полина. Её голос, её руки, её «я тебе верю». Это грело где-то внутри, там, где до этого был только холодный уголёк мести.

Я свернул в арку. Так короче до дома. Проход между домами, гаражи, пара фонарей, один не работает. Я бывал здесь тысячу раз.

Сегодня здесь было что-то не так.

Я остановился. Прислушался. Тишина. Не та обычная ночная тишина, когда слышно, как где-то далеко едет машина или лает собака. А полная. Как будто звук выключили. Как в том автобусе перед тем, как открылась дверь.

— Саша.

Голос. Не громкий. Спокойный. Я не узнал его. Обернулся.

Из тени неработающего фонаря вышел человек.

Он был высокий. Очень высокий. Худой. В длинном тёмном пальто, с чёрными волосами до плеч. Я не видел его лица — капюшон надвинут, только тень. Но я знал, кто это. Тот самый. Из автобуса. Который вошёл первым. Который сказал «Выходи». Он — тень старухи. Когда она говорит — он исполняет. У него нет своей воли.

Я спросил:

— Ты человек?

Он не ответил. Только улыбнулся. Улыбка была как трещина на лице — сухая, безжизненная. Он не человек. Он — инструмент. У неё таких много.

— Ты, — сказал я. Голос не дрогнул. Хотя внутри всё сжалось.

— Я, — ответил он. — А ты искал нас. Мы знаем.

— Вы? — переспросил я. — Кто — вы?

Он не ответил. Сделал шаг вперёд. Я не отступил. Хотя ноги хотели. Каждая клетка хотела бежать. Но я стоял.

— Ты думаешь, что можешь её найти, — сказал он. — Думаешь, что сможешь что-то сделать. Ты ошибаешься.

— Это мне решать, — сказал я.

— Нет. — Голос стал жёстче. — Это мы решаем. Она тебя отпустила. Ты жив. Ты цел. У тебя есть имя, дом, работа. Забудь. Или...

— Или что? — перебил я. — Убьёте? Уже пробовали. Не получилось.

Он замолчал. В тишине я услышал, как скрипят его ботинки — тихо, едва слышно. Как будто он стоял не на асфальте, а на старом деревянном полу.

— Убить — это слишком просто, — сказал он наконец. — Мы можем хуже.

— Что может быть хуже, чем месяц в переходе с вашей старухой?

Он поднял голову. Капюшон чуть сдвинулся, и я увидел часть лица. Бледное. Очень бледное. Глаза — чёрные, без белков. Как угли. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ничего человеческого.

— Мы знаем про девушку, — сказал он. — Полина. Кофейня «Кофе и точки». Она работает с четырёх до десяти.

У меня кровь застыла.

— Не трогай её, — сказал я. Тихо. Спокойно. Но внутри всё горело.

— Пока не трогаем, — ответил он. — Но если ты не остановишься... с ней что-нибудь случится. Необязательно страшное. Достаточно неприятное. Она перестанет ходить на работу. Перестанет выходить из дома. Перестанет улыбаться. А потом перестанет быть собой. Ты знаешь это чувство. Ты сам через это прошёл.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

— Ты понял меня? — спросил он.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо.

Он развернулся. Не пошёл — растворился. Одна секунда — он здесь. Другая — только тень под неработающим фонарём. И тишина. Которая медленно заполнялась обычными ночными звуками — где-то загудела машина, залаяла собака, зашуршали листья.

Я стоял, смотрел на пустое место. Дышал. Сжимал и разжимал кулаки.

Мысль была одна: «Они знают про Полину. Они будут её трогать, если я не остановлюсь».

Другая мысль: «Я не остановлюсь».

Третья: «Значит, надо успеть раньше, чем они сделают первый шаг».

Я достал телефон. Набрал Олега.

— Алло? — сонный, хриплый голос.

— Олег, это Саша. Завтра встречаемся. Дело есть.

— Во сколько?

— С утра. У тебя на скамейке.

— Приду, — сказал он. И отключился.

Я убрал телефон, пошёл домой. Быстро. Не оглядываясь.

---

Утром я пришёл на скамейку. Олег уже сидел. Трезвый, но помятый — видно, что спал мало. Перед ним стоял стакан с томатным соком и пластиковый стаканчик из «Пятёрочки» — внутри что-то тёмное, похожее на кофе. Бывший мент, чё. Завтрак пенсионера.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай. Чего у тебя стряслось?

Я сел рядом. Достал телефон — проверил, не разрядился. На улице было серо, но сухо. Дворники уже высушили асфальт, только в лужах ещё плескалась вода.

— Вчера вечером, — сказал я. — Я шёл домой через арку. И там меня встретили.

— Кто?

— Тот тип. Высокий, худой, в длинном пальто. Который был в автобусе. Который сказал мне «Выходи».

Олег не засмеялся. Не скривился. Поставил стакан с соком на скамейку, повернулся ко мне.

— И что он сказал?

— Сказал, чтобы я забыл про старуху. Прекратил искать. Иначе...

— Иначе что?

— Иначе они тронут Полину.

— Полина — это девушка? — спросил Олег.

— Да. Та самая. Из перехода. Которая двести рублей дала. Мы вчера встретились, разговорились.

Олег посмотрел на меня долгим взглядом. Помолчал. Потом кивнул.

— Понятно. Значит, они за ней следят. Или за тобой. Или и то и другое.

— Они знали, где она работает. Назвали кофейню. И время смены.

Олег крякнул. Почесал седую щетину.

— Это плохо, Санек. Очень плохо. Если они знают про девушку — значит, они серьёзно настроены.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому хочу найти их раньше, чем они сделают первый шаг.

— А ты уверен, что сможешь их найти?

— Для этого ты мне и нужен.

Олег усмехнулся. Невесело.

— Ладно. Что у нас есть? Описание этого типа. Высокий, худой, длинное пальто, чёрные волосы до плеч. Лицо не видел?

— Нет. Капюшон. Но глаза — чёрные. Совсем чёрные. Без белков.

— Глаза без белков, — повторил Олег. — Это уже что-то. Не человек, может. Или человек, но с линзами. Ладно. Где это было?

— Арка между домом 15 и 17 на Южной. Там фонарь не работает, но камеры вроде есть на соседних домах.

— Камеры есть везде, — сказал Олег. — Вопрос — кто их смотрит и кто даст записи.

Он достал телефон. Старенький, потрёпанный, с треснутым экраном. Полистал контакты, нашёл нужный номер.

— Сейчас попробую позвонить одному. Андрей, капитан, в районном отделе сидит. Я его когда-то учил. Должен помочь.

Он нажал вызов. Я слышал гудки.

— Алло, Андрей? Здорово, это Олег. Бывший твой наставник, не забыл? — Пауза. — Да, жив-здоров. Слушай, дело есть. Небольшое, но важное. Мне нужны записи с камер за вчерашний вечер. Район Южной, дома 15–17. Арка там. — Пауза. — Понимаю, что надо заявление. Но ты сам знаешь, на оформление уйдёт неделя. А мне нужно сегодня. — Пауза. — Свидетель? Есть свидетель. Я сам свидетель. Я тебе говорю — человеку угрожали. Я бывший опер, я несу ответственность. — Пауза. — Спасибо, Андрюх. Жду.

Олег сбросил звонок.

— Что сказал? — спросил я.

— Сказал, что посмотрит. Если что-то будет — скинет мне на ватсап. Но ты не обольщайся. Камеры могли не захватить эту арку. Или захватить, но размыто. Или тот тип мог прийти оттуда, где камер нет.

— Всё равно, — сказал я. — Надо попробовать.

— Пробуем. — Олег снова взял телефон. — Теперь второй звонок. Света, она в городском центре видеонаблюдения работает. Мы с ней когда-то вместе одно дело вели. Она мне должна.

Набрал. Ждал.

— Света, привет. Это Олег. — Улыбнулся в трубку. — Да, живой. Слушай, вопрос. Нужны записи с камер на Южной, дома 15–17. Вчера, вечер, после восьми. — Пауза. — Можешь параллельно пробить? И посмотреть, откуда этот тип вышел. И куда ушёл. — Пауза. — Спасибо, Света. Я твой должник. — Пауза. — Знаю, что второй. Век не расплачусь. Ладно, жду.

Сбросил.

— Две заявки, — сказал он. — Может, что-то и найдётся.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Час. Может, два. У них там работа, они не только нами заняты.

Я кивнул. Достал пачку сигарет — я не курил, но вчера купил на всякий случай. Закурил. Олег посмотрел с удивлением.

— Ты же не курил.

— Сегодня начал.

Мы сидели на скамейке. Я курил, Олег пил томатный сок. Мимо шли люди. Кто-то на работу, кто-то в магазин, кто-то просто так. Обычное утро в обычном городе. В котором вчера мне угрожал человек без лица с чёрными глазами.

— Олег, — сказал я.

— М?

— Ты видел таких? Ну, чтобы глаза без белков?

Олег помолчал. Поставил стакан.

— Видел, — сказал он тихо. — Один раз. Лет десять назад. Парня нашли в подвале, он был весь синий, мёртвый, но глаза открытые. И без белков. Чёрные. Как угли. Я тогда подумал — линзы. Но экспертиза сказала — нет. Это что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Дело закрыли. Сказали — сердечный приступ. Но я до сих пор помню эти глаза. — Он посмотрел на меня. — Такие же, как ты описываешь.

Я докурил, затушил о перила.

— Значит, это не первый раз, — сказал я.

— Не первый. И не последний. — Олег вздохнул. — Ладно, не нагнетай. Давай лучше подумаем, что делать, если записи ничего не покажут.

— Я всё равно буду искать, — сказал я.

— Знаю. Поэтому и помогаю.

Телефон Олега завибрировал. Он глянул на экран.

— Андрей скинул. Сейчас посмотрим.

Олег открыл файл. Запись с камеры — серая, дерганная, но видно. Арка между домами 15 и 17. Фонарь не работает, но свет от соседних падает, так что силуэты различимы.

Я смотрел на экран поверх его плеча. Вот я захожу в арку. Останавливаюсь. Смотрю по сторонам. Потом из тени выходит он. Высокий. Длинное пальто. Капюшон. Мы стоим. Говорим. Я сжимаю кулаки. Он стоит неподвижно, как памятник. Потом он разворачивается и...

— Никуда не уходит, — сказал Олег. — Смотри.

Фигура растворяется. Не уходит в сторону, не скрывается за углом. Просто становится всё более размытой, прозрачной — и исчезает. Вместе с тенью. Я смотрел на пустую арку. Остался только я. Стою, сжимаю кулаки. Потом поворачиваюсь и ухожу.

— Что это за херня? — спросил Олег. Перемотал назад. Посмотрел ещё раз. — Он не выходит из кадра. Он просто... исчезает.

— Я же говорил, — сказал я. — Они не люди.

Олег выключил видео. Помолчал. Закурил — первую за сегодня. Руки не тряслись, но лицо стало серым.

— Ладно, — сказал он. — Света сейчас скинет со своих камер. Может, там видно, откуда он пришёл.

Телефон снова завибрировал. Олег открыл сообщение — не от Светы. Он посмотрел на экран, потом на меня.

— Это тебе, — сказал он. — Телефон твой.

Я достал свой. На экране — смс с незнакомого номера. Текст короткий. Я прочитал. Кровь отхлынула от лица.

«Ты не останавливаешься, да? Тогда мы сделаем то, что обещали».

Я перечитал три раза. Четыре. Пять. Слова не менялись.

— Что там? — спросил Олег, но я уже не слышал.

Вскочил. Телефон выпал на асфальт — я не стал поднимать. Олег что-то крикнул вслед, но я уже бежал.

Кофейня. Полина. «Кофе и точки». Я знал дорогу наизусть — вчера прошёл её дважды. Обычно пятнадцать минут пешком. Я добежал за семь.

Влетел в дверь. Колокольчик над входом звякнул — как в насмешку.

За стойкой стояла незнакомая девушка. Рыжая, с короткой стрижкой, в таком же фартуке, как у Полины. Она подняла голову.

— Здравствуйте. Что будете?

— Полина где? — спросил я. Голос сел, я почти прохрипел.

— Полина? — девушка нахмурилась. — У неё сегодня выходной. А вы кто?

— Выходной? — переспросил я. — Она должна была работать. Она всегда работает с четырёх.

— Ну, сегодня не работает. Сказала, что дела. А вы...

Я не дослушал. Выбежал на улицу. Достал телефон — трубка дрожала в руке. Набрал Полину. Гудок. Ещё один. Третий.

«Абонент недоступен».

Я набрал снова. То же самое.

В голове — одна мысль: «Они успели. Они успели раньше».

Я побежал обратно. К Олегу. На скамейку.

Он сидел там минуту назад. Пятнадцать минут назад. Когда я выронил телефон и сорвался с места.

Я вылетел во двор. Скамейка была пуста.

Ни Олега. Ни стакана с томатным соком. Ни телефона, который я уронил. Только мокрый асфальт и серая осень.

— Олег! — крикнул я. Никто не ответил.

Я оббежал двор. Заглянул за гаражи. В арку. В соседний двор.

Никого.

Телефон снова завибрировал. Новое сообщение. С того же номера.

«Ты хотел её найти. Ищи теперь».

Я стоял посреди пустого двора. Сжимал телефон в потной руке. Дышал часто, как загнанная лошадь.

Мысль была одна: «Они забрали Полину. И Олега. Или не забрали — но их нет там, где они должны быть».

Другая мысль: «Это я виноват. Я не остановился».

Третья: «Но я всё равно не остановлюсь. Теперь тем более».

Я набрал номер Полины снова. «Абонент недоступен».

Набрал Олега. Гудки. Долгие. Потом — щелчок, и голос:

— Да?

— Олег! Ты где? — крикнул я.

— Дома я, — сказал он спокойно. — Ты улетел куда-то, я решил, что ты сам разберёшься. А телефон твой я поднял, он у меня. Ты чего орёшь?

— Полина пропала, — сказал я. — Её нет на работе. Телефон не отвечает.

Олег помолчал.

— Ты уверен? Может, выходной?

— Мне прислали смс. «Ты не останавливаешься — мы сделаем то, что обещали». И второе — «Ты хотел её найти. Ищи теперь».

Олег выругался. Я услышал, как он зашуршал одеждой — наверное, вставал.

— Жди меня, — сказал он. — Я сейчас буду. Не дёргайся.

— Где ждать? — спросил я. — Там же, на скамейке?

— Да. Через десять минут буду.

Сбросил.

Я сел на скамейку. Смотрел на пустую арку, где вчера стоял человек с чёрными глазами. На серое небо. На мокрые листья, которые ветер гнал по асфальту.

Ждал.

---

Олег пришёл через десять минут. Не один — с большим рюкзаком, который я раньше у него не видел. Походный, армейский, старый, но крепкий. Поставил его на скамейку, расстегнул молнию.

— Что это? — спросил я.

— А ты сам посмотри.

Внутри лежали вещи. Фонарик — большой, тяжелый, металлический. Перцовый баллончик. Наручники — старые, советские, с потертой краской. Рация. И — я замер — пистолет. Маленький, черный, похожий на «ПМ», только старше.

— Ты что, из дома это всё притащил? — спросил я.

— Не из дома, — сказал Олег. — У меня тайник был в гараже. На всякий случай. Думал, не пригодится. А вот пригодилось.

— Ты же пенсионер. Это всё незаконно.

— А ты думаешь, меня это остановит? — Олег усмехнулся. — Я двадцать пять лет отдал. Закон я уважаю. Но когда бабка с корзиной крадет людей, а из полиции говорят «пиши заявление» — закон идёт лесом.

Я не стал спорить.

— Ты умеешь с этим обращаться? — спросил я, кивнув на пистолет.

— Умею. И ты будешь уметь. Но сначала — не пистолет. Сначала — поиск.

Олег закрыл рюкзак, застегнул молнию.

— Я пока бежал к тебе, позвонил Свете. Она пробила камеры по району. В арку тот тип вошёл со стороны заброшенного гаража. А вышел — ниоткуда. Просто появился.

— И что это значит?

— Это значит, что искать его через камеры бесполезно. Нужно искать там, где он появлялся. Гаражи. Переходы. Пустыри. Заброшки. Всё, что связано с тем местом, где ты очнулся.

— Тот переход, — сказал я. — На Ленина.

— Не только. Я пробил по карте — в радиусе километра от того перехода есть ещё три. И все они старые, с подвалами, с ходами, о которых никто не знает.

— Думаешь, она там?

— Думаю, что там что-то есть. Может, она. Может, те, кого она забрала. Может, тот тип. — Олег помолчал. — Твоя девушка, если её правда забрали, — она там.

Я сжал кулаки.

— Тогда идём.

— Идём, — сказал Олег. — Но без глупостей. Ты меня слушаешься. Если я говорю «стоп» — останавливаемся. Если говорю «назад» — уходим. Понял?

— Понял.

— И возьми. — Он достал из рюкзака перцовый баллончик, протянул мне. — Это не пистолет, но глаз выест любому. Даже если у него глаза без белков.

Я взял. Спрятал в карман куртки.

Олег закинул рюкзак на плечо.

— Первым делом — гаражи. Там темно, грязно, и никто не ходит. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно быть на свету.

Мы пошли.

---

Гаражи начинались сразу за домами. Старый кооператив, ещё советский. Семьи уже давно не пользовались — кто умер, кто переехал, кто просто забыл. Ворота заколочены досками, крыши прогнулись, кое-где стёкла выбиты. Пахло сыростью, ржавчиной и чем-то сладковатым — то ли химия, то ли крысы.

Олег шёл первым, я — за ним. Фонарик он включил только когда мы вошли в проход между двумя рядами гаражей. Свет выхватывал бетонные стены, лужи, битое стекло.

— Смотри под ноги, — сказал он шёпотом. — Здесь полно дыр.

Я смотрел. И слушал. Тишина была такая же, как вчера в арке — плотная, ватная. Как будто мир замер.

— Олег, — сказал я тихо.

— М?

— Ты слышишь?

Он остановился. Прислушался.

— Ничего, — сказал он.

— Вот именно. Ничего. Даже птиц нет. В городе не может быть так тихо.

Олег молчал. Потом кивнул.

— Идём дальше. И не разговаривай.

Мы прошли ещё один ряд. Потом ещё. Гаражи кончились, начался пустырь. За ним — старый дом, два этажа, без окон, с провалившейся крышей.

— Что это? — спросил я.

— Бывшее ПТУ, — сказал Олег. — Закрыли лет десять назад. Здесь бомжи иногда ночуют. Но сейчас — никого.

— Откуда знаешь?

— Света сказала. Камеры сюда не смотрят, но она пробила тепловизор со спутника — за неделю ни одного человека. А сейчас...

Он не договорил. Потому что из здания ПТУ донёсся звук.

Тихий. Протяжный. Как стон.

Я замер. Олег тоже.

— Это человек, — сказал я.

— Или не человек, — ответил он. — Но проверить надо.

Олег достал пистолет. Снял с предохранителя.

— Ты идёшь за мной. В двух шагах. Если я падаю — ты бежишь. Не помогаешь, не стреляешь — бежишь. Понял?

— Понял, — сказал я. Хотя не понял. Потому что если Олег упадёт — я не побегу. Я пойду дальше.

---

Мы вошли в здание.

Шаг — и время изменилось.

Не остановилось. Нет. Оно стало другим. Тягучим, как та смола в голосе старухи. Как тот трамал, который я глотал в переходе, не жуя, не думая, не чувствуя.

Каждый шаг давался с трудом. Не потому, что ноги не слушались — слушались. А потому, что воздух стал густым. Как будто мы шли не по коридору заброшенного ПТУ, а сквозь что-то живое. Что-то, что не хотело нас пускать.

Олег шёл впереди. Я видел его спину — куртку, рюкзак, седой затылок. Он двигался нормально. А я — нет. Или мне казалось.

Мысли текли медленно. Каждая — как отдельная капля, которая падает в тёмную воду и расходится кругами.

«Зачем я здесь?»

Этот вопрос пришёл первым. Не панический — спокойный, холодный. Как будто кто-то внутри меня, кто не верил в старуху, не верил в чёрные глаза, не верил в исчезновения, наконец-то подал голос.

«Ты мог остаться дома. Мог не искать. Мог забыть. Мог жить дальше».

Мог. Но не захотел.

Почему?

Потому что она посмотрела на меня. И увидела не человека. Увидела вещь. Пустое место, которое можно заполнить таблетками и забытьём.

Я докажу ей, что ошиблась.

Но это не ответ. Это месть. А месть — это не причина. Месть — это топливо. Оно сгорает быстро. А я иду уже долго.

Тогда что?

Полина.

Вот оно. Полина, которая дала двести рублей и сказала «ты же красивый». Полина, которая поверила моему бреду. Полина, которую они забрали, потому что я не остановился.

Я иду не за старухой. Я иду за ней.

Но если она уже...

Не думай. Не думай об этом. Думай о шагах. О ногах. О том, как ставишь ботинок на бетонный пол, усыпанный битым стеклом и пылью.

Бетонный пол. Плитка. В переходе тоже была плитка. Серая, в трещинах, с чёрными разводами. Я сидел на картонке и смотрел в щель между плитками. Смотрел и ждал.

А чего я ждал?

Смерти? Чуда? Не знаю.

Наверное, я ждал, что кто-то придёт и скажет: «Вставай. Это была ошибка. Ты не должен здесь сидеть».

Никто не пришёл. Кроме старухи.

А потом пришла Полина.

Я остановился. Олег сделал ещё два шага, услышал, что я не иду, обернулся.

— Ты чего? — спросил он. Голос звучал глухо, как будто он говорил из другой комнаты. Или из другого времени.

— Ничего, — сказал я. — Мысли.

— Не думай. Иди.

Лёгко сказать — не думай. Когда воздух стал густым, как кисель. Когда каждый звук — шаги Олега, моё дыхание, далёкий стон из глубины здания — доходит с задержкой. Как будто вселенная начала замирать.

Я смотрел на свои руки. Они были мои. Шевелились. Сжимались в кулаки. Но ощущение было — не мои. Как будто я смотрю на них со стороны. Как в переходе. Только тогда я не мог ими шевелить. А сейчас мог.

Или мне казалось?

«Что, если я всё ещё там? — пришла мысль. — Что, если я никогда не выходил из перехода? Что, если старуха дала мне таблетку, и я лежу на картонке, и мне снится, что я вырвался, а на самом деле — нет?»

Холод пробежал по спине.

Нет. Это реально. Я чувствую запах — пыль, плесень, ржавчина. Я чувствую холод — бетон тянет тепло из ног. Я чувствую страх — настоящий, живой, который не подделать.

Это не сон.

Но если это не сон — почему время течёт иначе? Почему мир замер? Почему я думаю так медленно, а чувствую так остро?

Может, потому что я перешёл черту.

Ту самую, за которой обычные законы не работают. Где гравитация — просто совет, а время — просто привычка.

Старуха жила здесь. Или не жила — обитала. Как паук в паутине. И её паутина — не нити, а правила. Правила, которые она установила для этого места.

Здесь нельзя спешить. Здесь нельзя громко говорить. Здесь нельзя думать о том, что осталось снаружи — о солнце, о людях, о жизни.

Потому что если ты начнёшь думать о жизни — ты захочешь жить. А если захочешь — ты попытаешься уйти. А если попытаешься — она тебя не отпустит.

Я уже пробовал уйти. Получилось. Но тогда я был один.

Теперь я не один.

Олег шёл впереди. Его шаги — глухие, тяжёлые — отдавались в груди. Он не думал о том, что я думаю. Он делал то, что умел — шёл в неизвестность, прикрывая спину.

Бывший мент. Добрый, честный, порядочный. Сломанный работой. Напоенный водкой. Но сейчас — трезвый, собранный, с пистолетом в руке.

Ради кого он идёт? Ради меня? Ради Полины? Ради справедливости?

Или потому, что двадцать пять лет привык идти туда, куда другие боятся сунуться?

Я не знал. И не хотел знать.

Важно было другое: мы идём. Медленно, но идём. Внутри меня горел тот холодный уголёк — не месть, не злость, не отчаяние. А что-то другое.

Надежда.

Тонкая, как лезвие. Хрупкая, как та пенка на кофе, которую Полина нарисовала в виде сердечка.

Я не знаю, жива ли она. Не знаю, найдём ли мы её. Не знаю, что будет, когда мы поднимемся на второй этаж.

Но я знаю одно: если я сейчас остановлюсь — я сяду. Как тогда, в переходе. И больше не встану.

— Иди, — сказал я сам себе. — Иди, сука. Она ждёт.

И я пошёл.

---

Мы поднялись на второй этаж.

В комнате без окон, с ободранными стенами и бетонным полом, усыпанным мусором, сидела Полина. На картонке. Обычной картонке, мятой, мокрой, такой же, на какой сидел я. Руки сложены на коленях, голова опущена, волосы упали на лицо. Она не двигалась. Не подняла голову, когда мы вошли. Не вздрогнула от скрипа двери.

— Полина, — позвал я.

Она не ответила.

Я сделал шаг. Олег перехватил меня за плечо.

— Стой. Не подходи.

— Это она.

— Я вижу. Но это не она. Это кукла.

Я знал. Я сам был такой куклой. Сидел на картонке, смотрел в одну точку, ждал, когда придёт старуха. Не мог пошевелиться. Не мог говорить. Не мог даже плакать.

Но когда я увидел Полину — сидящую так же, как сидел я, — внутри меня что-то оборвалось. Не холодный уголёк. Не надежда. Что-то живое, тёплое, что я думал уже умерло, вдруг вскрикнуло и забилось в агонии.

— Полина, — сказал я громче. — Это я. Саша. Мы вчера пили кофе. Ты сказала, что я изменился. Ты сказала, что веришь мне.

Она не шевельнулась.

— Бесполезно, — сказал голос из темноты. — Она тебя не слышит. Она никого не слышит. Только меня.

Из угла комнаты вышла старуха.

Та самая. В платке, с корзиной, из которой торчали серые тряпки. Её глаза переливались в полумраке — как масло на воде, как бензиновая радуга. Она улыбалась. Или не улыбалась. В этом свете трудно было разобрать.

— Ты, — сказал я.

— Я, — ответила она. — А ты не послушался. Я просила тебя забыть. Жить своей жизнью. Радоваться солнцу, кофе, девушкам. Но ты пришёл.

— Верни её, — сказал я. Голос не дрожал. Хотя внутри всё тряслось.

— Вернуть? — Старуха наклонила голову. — Она сама пришла. Никто её не тащил. Она тебя искала. Хотела помочь. Узнала, что ты ходишь по переходам, спрашиваешь про меня. Расспрашивала попрошаек. Один из них показал ей дорогу сюда. Пришла сюда. Одна. Глупая.

— Ты её загипнотизировала? — спросил Олег. Он стоял сзади, пистолет в руке, направленный в пол. Пока.

— Гипноз? — Старуха усмехнулась. — Нет, милок. Гипноз — для цирка. Это проще. Это таблетки.

Она достала из корзины блистер. Белые маленькие таблетки. Те самые.

— Трамал, — сказал я.

— Трамал, — кивнула старуха. — Чудо-средство. Обезболивает не тело — душу. Забирает страхи, сомнения, желания. Оставляет только пустоту. А в пустоте легко поселить что угодно. Например, меня.

— Ты — не человек, — сказал Олег.

— Я — привычка, — ответила старуха. — Привычка сидеть и не вставать. Привычка ждать и не надеяться. Привычка быть никем.

— Заткнись, — сказал я. — Ты — не привычка. Ты — та, кто пользуется чужой слабостью. Разница есть.

Старуха замолчала. Потом улыбнулась:

— Возможно. Но от этого ты не сильнее.

Она шагнула к Полине. Я рванул к ней. Не знал, что сделаю — ударю, задушу, схвачу за корзину. Но она даже не шелохнулась. А я застыл в двух шагах. Не потому, что испугался. Потому что тело перестало слушаться. Как тогда, в переходе. Она улыбнулась:

— Не получится. Ты уже пробовал однажды — уйти. Теперь попробуй ударить. То же самое.

Олег поднял пистолет. Направил старухе в голову. Нажал на курок.

Щелчок.

Осечка.

Старуха не вздрогнула.

— Я же говорила. Привычку не застрелишь.

В этот момент из коридора вышел высокий. Он двигался быстро — быстрее, чем я ожидал. Олег повернулся, но не успел. Высокий ударил его по руке — пистолет отлетел. Вторым ударом сбил с ног. Олег упал, застонал. Из разбитой брови потекла кровь.

— Олег! — крикнул я.

Высокий наклонился над ним, схватил за горло. Олег захрипел.

Я рванул к нему, но старуха оказалась рядом. Не касалась — просто стояла передо мной. И я не мог сделать шаг. Как тогда, в автобусе. Как в переходе.

— Отпусти его, — сказал я. Голос не дрожал.

— Уйди, — ответила старуха. — Уйди и забудь. Тогда он останется жив. И она тоже. Со временем она вспомнит, кто она. Через несколько дней очнётся. Ничего не вспомнит. Будет жить дальше. Но иногда, когда за окном темнеет, она будет смотреть в одну точку и не понимать, чего ждёт.

— Ты врёшь.

— Я никогда не вру. Я предлагаю выбор. Ты выбирал сидеть. Она выбрала искать. Он выбрал помогать. Все вы свободны.

Олег захрипел громче. Я рванулся — и не смог. Ноги не слушались.

— Уходи, — повторила старуха. — Или он умрёт. Прямо сейчас.

Я смотрел на Олега. На его лицо, которое синело. На Полину, сидящую на картонке с пустыми глазами.

— Я уйду, — сказал я. — Но я вернусь.

— Конечно, — улыбнулась старуха. — Все возвращаются.

Высокий отпустил Олега. Тот закашлялся, втянул воздух. Он отпустил его не потому, что испугался. Он просто не умеет ничего, кроме приказов. А приказ был: «Отпусти, если уйдут». Мы ушли.

Я подхватил Олега, помог встать.

Мы вышли из здания. На свет. Олег шатался, но шёл сам.

— Ты как? — спросил я.

— Жить буду, — прохрипел он. — Но старуха... она права. Пуля её не берёт.

— Тогда найдём другой способ, — сказал я. — Сожжём. Утопим. Посадим на кол. Но я её достану.

Мы шли по пустырю к городу. Внутри горел холодный огонь. Не месть. Не злость. Решение.

---

Сейчас я пишу это на форуме, где все анонимны. Полина всё ещё там. Олег заливает рану водкой и ругается матом. Старуха ждёт. Высокий прячется в тенях.

Я знаю, что вернусь. Не завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Но я вернусь. И тогда мы посмотрим, кто из нас привычка, а кто — человек.

Не садитесь в межгород. И если увидите старуху с корзиной — бегите. Не слушайте её голос. Не смотрите в глаза.

И помните своё имя. Это всё, что у вас есть.

И тогда даже мечты обретут смысл.

---

Конец второй части