Пока пружинка шагает

Пашка сквозь полудрему слышит голоса с лестничной клетки, приподнимается на локтях, ослабевший со сна. Прислушивается. Это Юрик и Санек опять выхваляются друг перед другом – такое пропускать нельзя. Пашка подскакивает со скрипучего дивана, спотыкается, чувствительно задевая лбом угол стола. Теперь нальется шишка.

В поисках штанов со штрипками и майки со свекольным пятном, позавчерашним (не дело, конечно, но мама опять забыла постирать) проходит еще несколько минут. Пашка открывает входную дверь, запуская в квартиру сквозняк.

– Что это у вас там?

Юрик и Санек прекращают переругивания и оглядываются на него.

– А, опять этот, без крыши, – только и бросает Юрик, торопливо отводя взгляд, и растягивает зелено-красную пружину в руках. – У радуги колец больше, так что прошагает она дальше!

– Зато у меня стальная, мне дядя прислал из Америки. Это «Слинки», фирма́, не пластмассовый ширпотреб, как у тебя. Так что она вообще все пролеты прошагает, а твоя – ни фига!

– Ага, заливай, гонза. Сейчас посмотрим – на счет три!

Пашка сам так и смотрел бы на шагающие пружины во все глаза, перевесившись через перила. У него таких пружинок нет, мама куда-то задевала все его игрушки, объявив, что он уже не ребенок. Только вот смотреть Пашке страшно.

Пружины шагают раз, два – Пашка отворачивается, но воображение не щадит его и подкидывает убедительные образы: пружинки кувыркаются по лестнице, как гидры из школьных диафильмов.

– Ну же, ну-у! – кричит Юрик и, наверное, в напряжении сжимает кулаки.

Пашка живо представляет, как юриковская радуга замирает в полудвижении на последней ступени, тонко подрагивая в неопределенности. Пашка не смотрит, где она остановилась, проскакивает мимо. Не смотрит и на Юрика с Саньком.

Подъездная дверь сегодня закрыта, и в тамбуре стоит влажный земляной дух. От прохлады волоски на коже встают дыбом, и Пашку передергивает.

– Ну, сегодня точно получится. Получится, точно получится, – застыв перед дверью, тихо приговаривает он, не обращая внимания на мешающие в сандалиях штрипки.

Вылетев под козырек подъезда, он, деловито сощурившись, обводит площадку взглядом и не признает гуляющих. Новые жильцы, что ли? Все в импортном – родители, должно быть, фарцуют.

Под неодобрительные взгляды и смешки, ни с кем не здороваясь, Пашка размашистым шагом переходит дорогу и направляется прямиком к лазалкам. Все лето он пытается покорить самый высокий турник. Тот, будто пожарная лестница, взмывает высоко в небо, метров на сто пятьдесят. Слишком высокий, чтобы пользоваться спросом у ссыкунов, которые собрались здесь в час обеденного зноя.

Руки обхватывают теплую перекладину. Бледно-желтые струпья бугрятся под пальцами и с щелчком отлетают, стоит только чуть сковырнуть их ногтем. Под краской обнажаются бурые пятна коррозии. Пашка проверяет лестницу на прочность, наваливаясь на нее всем телом. Конструкция покачивается, но она ведь всегда качалась, сколько он себя помнит.

Сегодня все точно получится. Должно получиться. Правда, он так давно мечтает покорить эту лестницу, что уже и забыл, зачем.

Один из мальчишек выкрикивает остроту, адресованную Пашке, но тот уже лезет наверх и не вслушивается.

Он никому и никогда не сознается, но на такой высоте, примерно на высоте птичьего полета, дыхание спирает. Должно быть, воздух здесь разреженный, как на Хан-Тенгри. Расстояния между перекладинами, чем дальше, тем быстрее увеличиваются, а руки тяжелеют, и в голове становится так легко, будто в нее закачали гелий.

Остается последняя ступенька, только перелезть на другую сторону. Пашка зависает в точке бифуркации, думая, как бы ему так перекинуть ногу, чтобы не свалиться. На такой высоте даже звуки с земли едва до него долетают. Пашка опускает взгляд на сандалии, переминается с ноги на ногу. Лестница здесь шатается сильнее, чем на земле. Вот-вот изогнется, встанет с ног на голову, шагнет через двор, как пружинка-радуга. Или как гидра.

– Ай, да ну его!

Сегодня ему просто не хочется, настроение неподходящее. Всё эти пружинки, застрявшие в голове. Пашка отступает.

– Уходи домой, ты нам мешаешь! Я маму позову! – подлетает к Пашке девчонка с рыжими косами. Голос у нее визгливо противный, под стать конопатому лицу.

– Эта площадка что, подписана? Я здесь живу, в том доме. – Пашка тычет пальцем на свои окна и подтягивает сползшие штаны. – Хочу и гуляю, отстань.

Он ловит на себе странные взгляды двух других девочек, стоящих позади рыжей.

– На что уставились, дуры?

Уже не очень хочется играть, но не уходить же после такого. Пашка вздыхает и плетется попрыгать на пеньках, выстроенных кругом.

– Раз! Два! Три! – чеканит Пашка, прыгая с одного пенька на другой.

Они разного диаметра, выкрашены в цвета радуги. Сначала стоят впритирку, так что даже на самых маленьких легко удержаться, но с пятого пенька круг редеет, и допрыгивать, не наступая на землю, все сложнее. Первый и последний метрах в двух друг от друга – не перепрыгнуть. Только старшие пацаны, которые появляются во дворе поздним вечером, умеют.

Пашка стоит на последнем пеньке – снова трусит. Он просто никогда не перепрыгивал, потом, говорят, оно и не страшно совсем, но пока не попробуешь, не узнаешь.

Позади него тормозят другие дети, начинают цокать и причитать.

– А я сам решу, когда мне прыгать, не ваше дело! – огрызается Пашка и толкает от себя сопливого пятилетку, дышащего ему в спину. Тот соскальзывает и шмякается на землю, от удара воздух выходит из него, как из проколотого мяча. – Не лезь под руку, сопляк!

Мальчик таращится на Пашку широко распахнутыми глазами, несколько раз удивленно мигает и всхлипывает.

– Дедушка, вы злой! – выговаривает он наконец, махнув на Пашку рукой.

Теперь очередь Пашки удивляться. Он тоже слезает, так и не допрыгав до конца.

– Какой я тебе дедушка?!

– Вам же лет сто.

– Ты где видел, чтобы дедушки на пеньках скакали и по лестницам карабкались?

– Вы вот скакали и карабкались.

Пашка озирается. На него глядят все на площадке, и он не видит ни одного знакомого лица. Вдруг к нему подбегает чужая женщина.

– Павел Семенович! – восклицает она, будто он серьезно провинился. – Пойдемте. Я Тимке позвоню, он к вам придет.

– Вы кто? Я вас не знаю. Не троньте! – Пашка выворачивается из ее цепкого хвата, глядит на свои руки и в изумлении охает.

Руки старика. Но он же октябренок Павлик, без пяти минут пионер. У него и значок есть с маленьким золотым Володей.

– Павел Семенович, вы опять деток пугаете. Давайте не куролесьте, пойдемте домой, чай пить. – Она снова берет Пашку под руку и мягко тянет за собой.

– Да я сам пойду! – Пашка отстраняется, но направляется к дому.

Кто-то открыл дверь, подперев ее кирпичом, чтобы проветрить подъезд. Черный влажный зев уже поджидает его.

Пашка трет расшибленный лоб, мягкий и морщинистый, вспоминает про контрактуры в пальцах. И от его экзерсисов на детской площадке радикулит дает о себе знать прострелами в пояснице. Как это он забыл, что давно уж никакой не октябренок? Уже и пионерии в помине нет. А он сам – заслуженный педагог на пенсии, в красном футляре в старом серванте лежит серебряный нагрудный знак.

Его ученики, многие уже и сами люди немолодые, до сих пор Павла Семеновича навещают, и в День учителя, и в день рождения, и так просто забегают. Приносят “Птичку”, его любимые конфеты, подолгу вспоминают былые деньки, разглядывают школьные фотоальбомы, которые Павел Семенович хранит все до одного.

А женщина – это его соседка Маришка, пришла на обед. Она помогает ему не оступиться на подъездных ступенях. Только чудом ухитрился не схлопотать перелом, пока воображал себя ребенком.

Марину зовет с площадки ее шебутной сынок, и Павел Семенович подталкивает ее обратно. Мол, сам поднимется, не маленький. Марина колеблется, но все-таки оставляет Павла Семеновича. Вот и правильно, за детьми теперь глаз да глаз нужен.

Павел Семенович подходит к двери дома номер девяносто шесть, в нем он прожил всю жизнь. Из подъезда веет неуютным холодом, сквозняком тянет по старым костям. Лампочка в тамбуре днем не горит, и, хотя покидать залитый солнцем двор не хочется, он чувствует, что пора.

Дети снова разыгрались, и Павел Семенович оглядывается на них, так и остановившись в дверном проеме. Перед ним родной двор: та же покосившаяся лавочка, те же кусты снежноягодника и калины – самое желанное место во время игры в прятки, от него рукой подать до стены. Знакомый свист качелей. Все до мельчайших черт такое, каким ему помнится, тот же запах травы и нагретого солнцем асфальта и цветных мелков. Только дети почти все незнакомые, все в новых, будто заграничных одежках. Нет больше Толи и Вани Загубенных, Вали Торось, уехали, рассеялись по Союзу братья и сестры Азнавур, а потом все сгинули один за другим. Ушли в могильную сырость.

Подъезд ждет, обдувая его своим дыханием. Марина оглядывается на Павла Семеновича, и тот машет ей рукой – все у него нормально. Теперь пускай играют другие.

Павел Семенович разворачивается, делает шаг, в последний момент все-таки зажмуриваясь, чтобы не видеть, как надвинется на него холодная чернота, и вместо этого вдруг чувствует объятия горячего июньского солнца.

Толя Загубенный кричит с другого конца двора: они с Ваней влезли чуть не на самую вершину лестницы-лазилки.

– Убьетесь, дураки! – голосит им Валя, стоя на нижней ступени. – Пашка, скажи им!

Откуда-то издалека доносится испуганный возглас Марины, но Пашка не слушает. Он оставляет все страхи и, поддернув штаны, бежит в бесконечное теплое лето.