пока ты ещё жив

Тобиас грустил. Его прежний мир рушился прямо сейчас, рассыпаясь старой мутной крошкой с потолка. Лепнина с лицами ангелов — их нежные лики потрескались от старости и сырости, а крылья затянула плесень. Они смотрели сверху уныло. Тобиасу хотелось плакать, но не получалось. Ком застрял в горле. Тяжело. Невыносимо тяжело, когда семидесятилетний домашний эльф в одночасье теряет всё.

Как жить дальше? Как?!

— Тобиас…

Голос хозяйки, старый, шершавый, магическим эхом разнёсся по минору. Её знак, её воля, её угасающий огонь жизни взывал к нему. И как он мог не послушаться? Как мог не повиноваться в последний-то раз?

Вспышка. Бесконечная спираль трансгрессии закрутила реальность, и вот Тобиас стоит у постели своей госпожи. Серебряные пряди рассыпались по взбитым перинам, алая бахрома украшала двуспальную кровать. В этой комнате было чище, чем в остальных. Здесь царила мягкая полутьма: портьеры на окнах сидели плотно, не пропуская ни света, ни мрака. Лишь бесчисленные свечи горели в канделябрах.

— Тобиас, ты здесь?

Её глаза не видели, их затянула белая поволока. Она могла бы излечиться от этого недуга с пугающей лёгкостью. Могла бы вспорхнуть с постели, будто ей двадцать, а не девяносто. Могла бы… но не стала. Она говорила, что дар магии в ней угасает. Но Тобиасу-то прекрасно было известно, что дело вовсе не в даре. Он силён как прежде, и адамантовое кольцо рода, в чернильном сиянии блеска, искажало пространство у её тонких, крючковатых пальцев.

— Госпожа, де Болейн… Генриетта… ты звала меня?

Его голос, словно натянутая струна, скрипнул в тишине покоев. Он не хотел, но не смог скрыть боли.

— Тобиас… — её хриплый голос стал на миг нежным, но почти тут же угас, и она заговорила иначе: властно, чётко, безутешно холодно. Она де Болейн до конца, и она не знала, что такое слабость. — Не смей ныть в моих покоях! Я позвала тебя, чтобы озвучить свою последнюю волю. Слушай меня, мой старый друг, и повинуйся, ибо больше приказов от меня не последует.

Боль в его душе смыло волной уважения. Перед этой женщиной он не имел права показывать свою грусть.

— Да, госпожа, — тихо прошептал он.

— ЗАТКНИСЬ! — её голос на миг оглушил. В ушах стоял протяжный писк. Но как только он начал угасать, госпожа продолжила. — С этого момента рода де Болейн больше нет. Я — последняя. Ни внуков, ни правнуков, ни детей, ни братьев, ни сестёр, ни отцов, ни матерей… Все пали. Кто от смертельных проклятий под ударами врагов и друзей, кто в бесконечных интригах, а кто от своих же рук… Нас больше нет, Тобиас. Я — последняя. И я ухожу. Но прошу тебя: забери моё кольцо.

— Госпожа, я…

— Заткнись, Тобиас, и слушай.

— Хорошо.

— Я больше не могу. Не вижу в этом смысла. Жизнь наскучила мне. А род изжил себя сам. Нет никого и ничего, за что я могла бы держаться. И это не оправдание, а факт. Мы те ещё ублюдки, Тобиас, но одного у нас не отнять… мы всегда делали то, что хотели, жили так, как хотели. И нам не за что просить прощения и каяться. Ты… мой слуга. Но я не хотела иметь в прислужниках жалкую, подавленную тварь. Я нашла тебя ещё маленьким эльфёнком, крошкой, воспитала не как равного, но способного держать голову. Ты мой слуга, но это вскоре закончится… Ты не похож на других эльфов, у тебя есть гордость и стать. Я хочу, чтобы ты прожил свою жизнь дальше… сам… красиво… Тобиас… слышишь… красиво…

Её голос угасал. В груди — хрип. Глаза закрывались сами собой. Лишь шёпот. А Тобиас превратился в слух. Он слышал не только её голос, но и как сердце старого друга, единственного его друга, затихает. Тук-тук-тук-тук.

— Забери… кольцо… забери… деньги… и сожги… здесь всё… пока оно… ещё… живо…

Хрип. Последний удар.

ТУК.

И Тишина. Пугающая. Поглощающая. Тишина.

И вдруг с потолка посыпалась лепнина. Свечи гасли одна за другой. Тобиас нежно взял её руку, поцеловал опухшее запястье. По его лицу катились слёзы. Он снял с её пальца адамантовое кольцо рода де Болейн. Кольцо пульсировало в его руке, отбрасывало по всему телу магический, всепоглощающий жар. Он надел его на свой палец, и печатка тут же подстроилась под размер. Чёрная дымка охватила эльфа, и он ощутил… силу… мощь… и упадок минора — его стон, вой его труб, треск стен и плач штукатурки. Ещё немного и минор последует за последней из рода. Ещё немного — и он умрёт. Но перед этим Тобиас сожжёт здесь всё. Во имя Генриетты.

Алая постель вспыхнула ярко-зелёным фосфоресцирующим пламенем. Оно пожрало пыльные простыни и альков в мгновение ока. Её тело… её труп осыпался пеплом за пару секунд. Ядовитый огненный цветок набирал силу, а кольцо на пальце Тобиаса пульсировало от чистейшей магии, от чистейшей ярости и печали.

Волшебники назвали бы это тёмной магией.

Но он был эльфом, и ему было известно, что у магии нет цвета. Она бескрайняя, не имеет границ, и значения ей придают лишь люди. Глупцы, не видящие дальше своего носа, подгоняющие всё под свои мерки.

Но какая разница? Огненный цветок распустился, его скрюченный бутон расправил лепестки и пожрал собой всю комнату.

Пространство вновь исказилось. И Тобиас стоял теперь во дворе. Он наблюдал, как клубы дыма затягивают небеса. Смотрел, как рушатся стены, как схлопывается крыша и без конца трескаются окна. И печали его не было конца, а одиночество в груди сжимало душу.

Новая вспышка трансгрессии, новая бесконечная петля. Выхлоп. Он упал на колени. Домашний эльф в элегантном смокинге с алым воротником сидел на коленях в невысокой траве. А перед ним зияла пропасть. Внизу, в ночном море, плескались холодные волны. Луна сияла, отбрасывая блёклый след. Влажный ветер покрывал его щёки морозными брызгами… Колюче, но не больно.

Как ему теперь научиться жить? Научиться жить одному?

Как-то ведь справляются с этим люди, верно?

Кто бы научил… Ведь кто-то наверняка способен.

Госпожа Генриетта частенько любила говорить:

— Если нет сил продолжать, лучше завалиться в кабак, чем без конца ныть и канючить о том, как жизнь плоха.

***

В тусклом кабаке, в полуподвальном помещении, среди разных магических тварей и людей, в прогорклом дыму, меж облезлых влажных стен, за деревянным столом на узкой лавке сидел Тобиас в элегантном чёрном смокинге. На его руке поблёскивал адамантовый перстень, слегка искажая пространство и привлекая хитрые взгляды многих сидящих и проходящих мимо существ.

Тобиас отпил из деревянной пинты ещё немного терпкого карамельного спраута. Тяжело выдохнул, не скрывая боли. Поправил на глазах очки — недавнее приобретение. Круглые, из серебряной магической стали с рядом рун, с фиолетовыми стёклами. Они были зачарованы, чтобы видеть при любом свете ясно и отчётливо, но нужны они ему были лишь для того, чтобы прятать глаза.

Не должны другие люди — да и другие существа — ощущать его печаль. В кабаке была немногочисленная стайка эльфов, пара кентавров, один столик занимали гоблины в аккуратных сюртуках. И людей многовато, самых разных.

Кто-то тихо переговаривался. В углу прямо в воздухе висела зачарованная лютня, и её струны мелодично, тихо, с лёгкой трелью извлекали приятный сердцу, весёленький проигрыш.

Тобиас сделал ещё пару глотков. Приятная сладость смешалась с горечью хмеля. Но на душе было всё так же тоскливо. Некому руку подать и не у кого просить помощи. Очевидно вдруг стало, что никто не подойдёт. Кому сдался в этом замызганном трактире в Косом переулке один, непохожий на других домашний эльф? Просто раб, что выбрался подышать свободой по дозволению хозяина, не более того…

И эти мысли душили. Они стояли стеной в его голове, через них не перепрыгнуть, не перебраться. Нужно было идти дальше, нужно эту стену обойти.

Но для этого нужно… нужно с кем-то всё же поговорить.

Чуть в стороне сидел юноша. Один за своим столиком, поодаль от других. Почти в самом углу. Одежда его была растрёпана, видно, что сильно изношена, но аккуратно залатана. Взгляд печальный, болезненный, как у раненой птицы, но безумно красивый. Глаза — как два чёрных омута, черты лица — благородные, даже миловидные, а чёрные отросшие пряди волос спадали на худые, острые плечи. Он пил медленно, точно так же, как Тобиас. Сидел один. Точно так же, как Тобиас. И когда домашний эльф смотрел на этого паренька, в его душе что-то отзывалось, мелодично и очень грустно. Как перебор струн. Протяжный, воющий звон: «Он на тебя похож, у вас схожая боль, поговори с ним, поговори…»

Тобиас встал — медленно, изящно. Взял свою пинту.

Плавной, с прямой спиной, но чуть шатающейся походкой он подошёл к столу юноши, остановился сбоку и слегка откашлялся, привлекая внимание:

— К вам можно, сэр?

Тёмные, слишком красивые для человека глаза уставились на него. Как два чёрных омута, как ночное море. Полные печали и боли.

— Извольте, но только без «сэр», прошу вас. Садитесь ко мне, я вовсе не против.

Тобиас кивнул, губы его тёмного, болотного цвета слегка изогнулись в улыбке. Он присел напротив. Чёрные глаза изучали его внимательно: с идеально причёсанной макушки, на фиолетовые стёкла очков, на смокинг, на кольцо… а потом вновь вернулись на фиолетовые линзы, на губы, замершие в полуулыбке.

— Вы… домашний эльф, сударь?

— Да. А вы не из этих мест?

— Как вы поняли?

— Вы не удивились тому, что домашний эльф позволил себе… впрочем, долго объяснять.

Тобиас отпил ещё немного своего горько-сладкого напитка.

Его собеседник тоскливо посмотрел в свой стакан. Там ещё что-то было, но пить он не стал, снова взглянул на Тобиаса.

— Я, наверное, кажусь вам дураком. Не здешний, странный… Не знаю, как здесь оказался. Помню, что много пил, всё хотел от себя как-то сбежать, из кабака в кабак… и вот я тут. А вы… как вас зовут?

— Тобиас. А вас?

— Давай на «ты», брат… Я Родион.

— И имя у тебя не здешнее.

— Да брось ты уже! Сам-то не больно на местных тянешь! Весь прилизанный с ног до головы, манеры свои выпячиваешь… Да будет тебе известно, что мне и так понятно: эльфы у вас тут вроде рабов. Кого ты пытаешься обмануть, сударь? Тобиас, да… Кто твой хозяин и зачем… зачем ты сел ко мне?!

Манера его речи менялась стремительно, как у больного в горячке. Лоб покрылся испариной. Пока он говорил, и эмоции его сменялись с лихорадочной быстротой, Тобиас не мог не обратить внимания на то, какое худое у собеседника лицо: скулы выпирали, шея — всё в косточках, ключицы торчали буграми. Но он всё равно оставался красив собой. И глаза его, пусть черны, пусть темны насквозь — такие глаза обычно только у предателя или соблазнителя… — но у него они были честными, насколько это возможно. Читалось это сразу, и сразу же не хотелось такому человеку врать. Хотелось отвечать честностью на честность, быть откровенным:

— Никто меня не подсылал. Я сам решил… Мне показалось, словно мы чем-то похожи.

— Я? С тобой? Да ты же прилизанный с ног до головы пижон! Как я, в своём тряпье, могу быть на тебя хоть сколько-нибудь похожим? Изволь, избавь меня от этого вра…

Тобиас снял очки. И Родион замолчал.

Потом потянулся к своему стакану, опрокинул содержимое в рот несколькими быстрыми, рваными глотками. Поставил обратно. Выдохнул. Зажмурился. Ещё раз посмотрел на Тобиаса, покачал головой.

— Нет, Тобиас… Прости… Боль. Я вижу. Не слепой, не идиот… Прости, если обидел. У тебя… кто-то близкий умер?

— Да. Старый друг.

— Давно?

— Этой ночью.

Из тёмного омута очень красивых глаз скатилась на липкую от жира и пота столешницу одинокая слеза.

— Мне очень жаль, Тобиас… Я угощу тебя. Мы слишком похожи в печали. И пусть Соня давно уже покинула меня, моё сердце всё так же дрожит нескончаемо от боли. Выпей вместе со мной, проведи со мной этот вечер. Давай скрасим своё жалкое существование в мире, что так несправедлив к добрым малым, бутылкой горькой, палёной водки!

Он поднял руку. Пузатый бородатый трактирщик чертыхнулся, подошёл, принял заказ. Спустя пару мгновений у столика материализовался маленький, зашуганный эльф в потрёпанном сюртучке. Он поставил на стол мутный прозрачный бутыль, опасливо поклонился и вдруг замер… Зрачки его расширились, глаза с ярко-жёлтой радужкой неотрывно смотрели на Тобиаса — на его идеальный костюм, осанку, на кольцо…

— Брат… Как…

— Всё хорошо, маленький, — Тобиас нежно улыбнулся, не удержался, провёл ладонью в бархатной белой перчатке по лысому, влажному от пота лбу эльфа. — Всё наладится…

— Ты… свободный?

— Да. И ты когда-нибудь будешь тоже. А теперь беги, маленький… пока тебя не спохватились.

Тот затравленно огляделся, кивнул, но прежде чем исчезнуть, в его подавленных глазах что-то блеснуло, и он ответил очень серьёзно:

— Когда-нибудь я стану таким же, как ты, сородич!

И исчез.

Родион рассмеялся.

— Да я смотрю, ты — вдохновитель малых сердец, похититель душ… Помни, что это большая ответственность, Тобиас! Наполеон тоже вёл за собой людей, таких же малых, и господ. Но когда стало худо, обычных тварюх, вроде этого эльфа или нас с тобой, он бросал в пекло, на штыки. За малыми шли господа, а после… он сам сбежал, как трус. За что и поплатился… Знаешь, я так ненавижу людей, что мнят себя выше остальных. Хотя раньше истово верил, что я один из них… что я — из этих господ, что право имею… Но посмотри на меня, Тобиас! Меня теперь от этого тошнит, от одного взгляда на себя в зеркало воротит. Если я право имею делать что угодно с другими, то выходит, я богом себя возомнил. Но бог он ведь… других спасает… не убивает… А я — просто тварь получается. Уже не дрожащая в страхе… а просто тварь.

Он откупорил бутыль, приложился прямо к горлышку. Жадно, горько, почти не дыша.

«Какой кошмар!» — подумал про себя Тобиас. Щёлкнул пальцами — и вместо мутной бутылки в руках у Родиона оказалась изящная склянка из синего стекла. Тот даже не успел удивиться и понять, что происходит, как глотнул содержимое. Его глаза на миг расширились. Он закашлялся беззвучно, скрючился. Пару мгновений не шевелился.

Затем оторвался от склянки, посмотрел на Тобиаса с яростью.

— Что ты наделал?! Я теперь трезв!

Тобиас встал из-за стола.

— Пойдём прогуляемся. Я так устал от этих прокуренных подвальных стен.

Родион, ошарашенный, не сдвинулся с места.

— Прогуляемся? Да ты никак с ума сошёл? Куда? А самое главное — зачем?!

— Я хочу выйти отсюда. Хочу ощутить себя свободным, понимаешь, Родион. Мне твоя компания приятна, и я хотел бы… чтобы ты пошёл со мной. Но неволить не стану, я и сам слишком долго был рабом, чтобы теперь других к чему-то принуждать.

Прошло несколько мгновений. Лютня играла в углу. Слышались негромкие голоса, лязг посуды, звон стекла.

Родион сглотнул. Тобиас надел обратно на глаза свои фиолетовые очки в серебряной оправе.

— Не уходи… Я с тобой. Сам не знаю, что значит быть свободным… я вечно в мыслях своих мрачных и чувствах. Не знаю, как тебе помочь. Но ощутить свободу тоже желаю… Если ты идёшь за ней, то возьми и меня с собой.

Тобиас кивнул. Они вышли на улицу. Косая аллея встретила их мрачными фигурами, пробегающими мимо. Тишиной и пустотой. Ночь, свет от фонарей был приглушён, и лёгкий туман стелился по земле.