Пока я помню своё имя

ПРОЛОГ

Имя — это не звук.
Это якорь.

Когда я забываю, как меня зовут, мир не рушится сразу. Он просто становится… удобнее. Мягче. Гладче. В нём исчезают острые углы. В нём больше не за что цепляться.

В таком мире легче дышать.
Именно поэтому он опасен.

Первый раз я поняла это в городе, который позже назвали чистым.

Он был прекрасен. Каменные улицы — вымыты. Фонтаны — прозрачны. Люди улыбались с осторожностью, как после долгой болезни. Они благодарили друг друга за мелочи, избегали смотреть в глаза и старались не говорить о том, что было раньше.

Я стояла на центральной площади, и внутри меня оседала чужая вина.

Не боль.
Не страх.
Решение.

Принятое давно, спокойно, большинством.

В тот день городской совет постановил, что резня в нижних кварталах была «вынужденной мерой стабилизации». Никого не судили. Никого не назвали виновным. Просто решили, что те, кто умер, были «неизбежными потерями».

И этот выбор — аккуратный, законный, утверждённый печатями — оказался тяжелее, чем любой нож.

Я приняла его.

Мне сказали, что я спасла их.
Архив зафиксировал результат.
Город продолжил жить.

А потом я заметила, что никто не помнит, за что именно я пришла.

Люди помнили, что было «плохо».
Но не помнили, кто сделал это плохо.

Грех исчез вместе с ответственностью.
Осталась только тишина — чистая, аккуратная, как вымытый камень.

И в этой тишине мне впервые стало страшно.

Потому что грехи, которые кричат, всегда можно услышать.
Грехи, которые режут, оставляют следы.
А самые опасные — те, что оформлены правильно.

Их не чувствуют.
Их подписывают.

Меня научили брать их на себя.
Меня назвали сосудом.
Контейнером.
Функцией.

Я не возражала. Тогда.

Я думала, что хуже уже не будет. Что если я забуду что-то о себе — это допустимая цена. Что память можно терять по кускам, если мир от этого держится.

Я ошибалась.

Однажды я услышала, как в Архиве обсуждают мою работу.

Спокойно.
Без злобы.
Как обсуждают инструмент, который начал вести себя нестабильно.

— Она слишком много чувствует, — сказал один голос.
— Это временно, — ответил другой. — Память сотрётся.

И в этот момент я поняла:

Они не боятся того, что я ношу внутри.
Они боятся того, что я помню.

Богов можно вырезать из языка.
Имена — стереть из хроник.
Но пока кто-то помнит, кто он есть, — дверь остаётся приоткрытой.

Теперь за мной охотятся не потому, что я опасна.

А потому что я задаю вопросы, на которые нельзя ответить таблицей.

Пока я помню своё имя — я ещё человек.
Пока я человек — я могу выбирать.

А выбор — это единственное, чего они не умеют считать.

ГЛАВА 1. КОНТЕЙНЕР

Кровь на руках была тёплой.

Не её.

Эйра стояла в центре зала суда и смотрела на мальчика, который плакал слишком тихо для убийцы. Его пальцы дрожали, губы посинели, дыхание сбивалось. Он всё ещё не понимал, что сделал.

Или, что страшнее, — уже начал понимать.

— Я… — начал он, и голос сорвался.

Судья не смотрел на него.
Судья смотрел на Эйру.

— Ты принимаешь? — спросил он устало.

В зале пахло потом, страхом и благовониями. Символы, выжженные в камне, тлели — магия ждала решения. Она всегда ждала. Она не судила. Она только фиксировала.

Эйра закрыла глаза.

Внутри — привычная пустота.
Под ней — он.

Ещё один, — произнёс голос.
Не в ушах. В мыслях.
Ты станешь сильнее.

— Он ребёнок, — сказала Эйра. — Он не понимал.

— Он зарезал троих, — ответил судья. — Этого достаточно.

Три жизни.
Три конца.
Три выбора, за которые никто не хотел отвечать.

Мальчик посмотрел на неё с отчаянной надеждой. Он знал, как всё работает. Все знали.

Она никогда не отказывалась.

Возьми, — сказал бог.
Идём дальше.

Эйра шагнула в круг.

Магия сомкнулась.

Сначала был жар. Потом — воспоминания, не её: нож в руке, крик, кровь на камнях. Трое. По очереди. Медленно. Без пощады.

Она закричала, но звук утонул в символах.

Когда всё закончилось, мальчик рухнул без сознания. Чистый. Пустой.

Эйра опустилась на колени.

— Сколько? — спросила она шёпотом.

Три жизни, — ответил бог.
Ты справляешься лучше, чем раньше.

Она попыталась вспомнить, как звали её мать.

Не смогла.

Глава 2. Цена тишины

Эйра проснулась от того, что не чувствовала рук.

Это было не больно.
Хуже — пусто.

Она лежала на узкой кровати в каменной комнате, где стены когда-то были белыми. Сейчас они были цвета старой кости. Потолок медленно плыл перед глазами, будто кто-то осторожно стирал его ластиком.

— Дыши, — сказала женщина рядом.

Голос был реальный. Чужой. Не он.

Эйра попыталась вдохнуть глубже и только тогда поняла, что забыла, как это делается. Грудь не слушалась. Тело словно принадлежало кому-то другому — тому, кто давно ушёл и не предупредил.

— Не торопись, — продолжила женщина. — Грехи тяжёлые. Трое взрослых мужчин. Один ребёнок. Мозг не любит такие перегрузки.

Я люблю, — отозвался голос изнутри.
Ты просто не привыкла.

Эйра закрыла глаза. От этого стало хуже.

В темноте всплывали обрывки:
руки, сжимающие нож;
чей-то хрип;
ощущение, как лезвие входит между рёбер — не в плоть, а в решение.

— Они не мои, — прошептала она.

— Конечно, не твои, — спокойно ответила женщина. — Но теперь ты их носишь.

Эйра заставила себя повернуть голову. Женщина была в сером плаще с нашивкой Архива — медики, которые работали только с такими, как она. Грехоносцами. Контейнерами.

— Сколько я была без сознания?

— Почти сутки.

Сутки.
Значит, он молчал сутки.

Я здесь, — лениво сказал бог.
Просто ждал, когда ты перестанешь дёргаться.

Эйра стиснула зубы. Это движение далось с усилием, будто челюсть была чужой.

— Что я потеряла? — спросила она.

Женщина не ответила сразу. Она достала тонкую пластину из чёрного стекла — диагностическую. Провела ею над грудью Эйры, задержалась у висков.

— Имена, — сказала она наконец. — Несколько. Не ключевые.

Эйра кивнула. Это было ожидаемо. Имена уходили первыми — как наименее полезные.

— Проверь меня, — сказала она. — Базу.

Женщина вздохнула, но подчинилась.

— Твоё имя?

— Эйра.

— Возраст?

— Двадцать девять.

— Где ты родилась?

Пауза была слишком длинной.

Эйра почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не боль. Страх был позже. Сначала — провал.

— На юге, — сказала она наконец. — У моря.

Это было правдой. Наверное. Она не была уверена.

Женщина отметила что-то на пластине.

— Имя матери?

Тишина растянулась, стала вязкой.

Не ищи, — сказал бог.
Это не имеет значения.

— Я… — Эйра сглотнула. — Я знала его.

— Прошедшее время, — мягко заметила медик. — Это плохо.

Эйра отвернулась.

— Сколько ещё я смогу принимать? — спросила она.

Женщина убрала пластину.

— Сколько потребуется.

— Я не это спросила.

Пауза.

— С текущей динамикой — год. Может, два. Потом начнутся провалы личности. Не эпизоды. Постоянные.

— А он? — Эйра коснулась груди.

Женщина на секунду замерла. Этого было достаточно.

— Он стабилен, — сказала она осторожно. — Даже… активен.

Ещё бы, — отозвался бог.
Ты хорошо меня кормишь.

Эйра села. Мир качнулся, но не рухнул — прогресс.

— Мне нужен следующий контракт.

— Уже? — медик нахмурилась. — Ты должна—

— Мне нужен следующий контракт, — повторила Эйра.

Медик посмотрела на неё долгим, усталым взглядом человека, который слишком часто видел последствия.

— Север.

Слово повисло между ними.

— Там отказались от очистки, — продолжила женщина. — Город Ледокрай. Они держались сами. Не получилось.

Интересно, — сказал бог.
Там много.

— Сколько? — спросила Эйра.

— Массовые грехи, — медик отвела взгляд. — Ритуалы. Жертвоприношения. Не один, не два. Счёт идёт на десятки.

Эйра почувствовала, как внутри что-то потянулось, будто зверь услышал запах мяса.

— Я беру.

— Эйра…

— Я беру, — жёстко сказала она. — Пока я ещё знаю, как меня зовут.

Медик медленно кивнула.

— Тогда подпиши.

Контракт был коротким. Чётким. Без лжи.

«В случае утраты личности субъект считается утраченным.»

Эйра поставила подпись.

Когда женщина ушла, тишина стала полной.

— Ты довольна? — спросил бог.

— Ты питаешься мной, — ответила Эйра. — Довольство тут не при чём.

Ты врёшь, — сказал он.
Тебе нравится, что без тебя мир разваливается.

Эйра закрыла глаза.

— Я не герой.

Я знаю.

— Я не спасаю людей.

Я знаю.

— Я просто удобная.

Вот именно.

Она сжала кулаки. Руки уже чувствовались. Слабо, но свои.

— Когда ты заберёшь меня окончательно? — спросила она.

Голос внутри стал тише. Почти нежным.

Когда ты сама согласишься.

Эйра открыла глаза и уставилась в потолок.

— Тогда не надейся.

Посмотрим, — ответил бог.
Пока ты помнишь своё имя.

Глава 3. Ледокрай

Север начинался не с холода.

Север начинался с тишины — такой плотной, что в неё хотелось вцепиться ногтями, как в ткань, и разорвать, чтобы снова услышать хоть что-нибудь живое: лай, смех, ругань, даже плач. Но тишина не рвалась. Она сидела в воздухе, как наледь на горле.

Повозка шла медленно. Колёса не столько катились, сколько вгрызались в слежавшийся снег. Скрип дерева звучал неприлично громко — каждый раз, когда ось отзывалась, Эйре казалось, будто кто-то рядом вздрагивает. Даже лошади шли осторожно, низко опустив головы, будто боялись вдохнуть слишком глубоко и вдохнуть что-то лишнее.

Эйра сидела у борта, закутавшись в плащ Архива, который на Севере выглядел почти насмешкой. Ткань была плотной, пропитанной солью и травами, которые уводили запах крови. На юге это считалось разумной защитой. Здесь — признаком того, что ты привык жить рядом со смертью и хочешь не видеть её.

Она опёрлась лбом о холодное дерево и считала вдохи.

Раз — нормально.
Два — терпимо.
Три — уже с усилием.
Четвёртый приходилось выдавливать из груди, как воду из тряпки.

Тело после последней очистки работало неправильно. Это было не «плохо» и не «хорошо». Просто — иначе. Как будто внутри поставили новый механизм, и он ещё не притёрся: слишком много трения, слишком мало смазки.

Тело запоминает, — сказал голос.

Он не прозвучал. Не шепнул. Не ворвался. Он просто был — как тень, от которой невозможно отвернуться.

— Заткнись, — прошептала Эйра.

Возница обернулся. Молодой, худой, с серыми ресницами, на которых уже намерзала соль. Он выглядел так, словно его сделали из зимы, но забыли добавить возраста: слишком узкие плечи, слишком тонкая шея, слишком живые глаза.

— Простите? — спросил он.

Эйра не подняла головы.

— Не тебе.

Он кивнул так быстро, что это было почти благодарностью. На Севере не любили разговоры, которые не имели цели. А её разговоры всегда были без цели — потому что собеседник у неё был один, и он жил там, где никто не мог его выгнать.

Повозка выехала на гребень, и дальше дорога пошла вниз, к серому пятну, которое сначала показалось скалой. Потом — тенью. Потом — стеной.

Ледокрай стоял у подножия каменных холмов, как крепко сжатый кулак. Стены были старые, но ухоженные: камень ровно подогнан, швы залиты чем-то тёмным. Не смолой — пахло горькой солью и железом. На юге такие смеси использовали, чтобы закрывать раны в камне — и в людях.

Эйра ожидала увидеть знаки Архива: метки допуска, светящиеся руны, гербы, хотя бы выцветшую печать на воротах. Ничего. Только грубые резьбы прямо по камню — обереги, которые не были магией. Они были жестом, вырезанным страхом: острые линии, глаза без век, круги с надломами.

— Вас встретят, — сказал возница, не доезжая до ворот. Он остановил лошадей так резко, будто боялся пересечь невидимую границу. — Дальше мне нельзя.

— Почему? — спросила Эйра, спрыгивая на снег.

Снег под ногами был странный. Сверху — мягкий, почти пушистый, как будто скрывал под собой тепло. Но под этим слоем — плотный и влажный, он поддавался, как кожа, которая слишком долго лежала под бинтом.

Возница пожал плечами.

— Грехи не любят свидетелей.

Слова были сказаны просто, без метафор. Как факт. Как правило дорожного движения.

Эйра посмотрела на ворота. Они были закрыты, но не заперты — просто тяжёлые, как будто сам город держал их на весу.

Город держит дыхание, — заметил бог.
И ты тоже.

— Ты чувствуешь? — спросила Эйра, не оглядываясь на возницу.

— Я чувствую, что вы не из наших, — буркнул он. — И что вам там рады не будут.

— Мне не нужно, чтобы мне были рады.

Он будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. На Севере умели вовремя останавливаться — потому что лишние слова тут иногда стоили зубов.

Ворота приоткрылись сами.

Не скрипнули. Не вздохнули. Просто уступили, как будто их толкнули изнутри пальцем.

За воротами стояли двое.

Оба в тёмных плащах без знаков различия. Оба вооружены. Один — старше, с лицом, которое давно перестало выражать что-либо, кроме оценки: тонкие губы, плоский взгляд, руки уверенно лежат на рукояти. Второй — моложе, но смотрел так, словно он уже видел слишком много, чтобы остаться молодым: зрачки чуть расширены, дыхание ровное, плечи напряжены.

Старший шагнул вперёд.

— Эйра из Архива, — сказала она первой. — Контракт подтверждён.

Она не назвала себя грехоносцем. Они и так видели это по тому, как воздух вокруг неё слегка дрожал — не магией, а отголоском чужих поступков. Грехи цеплялись к ней, как запах дыма.

Старший кивнул.

— Магистр Хальвек, — сказал он. — Здесь я решаю, что вы увидите. И что вы возьмёте.

Он думает, что решает, — произнёс бог. В голосе было что-то похожее на усмешку, но без эмоции. Как механическое движение, имитирующее человеческое.

Хальвек подошёл ближе. Слишком близко. Эйра почувствовала это раньше, чем осознала: тело само напряглось, дыхание сбилось, позвоночник будто стал жёстче.

Он пах холодом и железом — не кровью, а инструментом. Так пахли камеры Архива, где держали тех, кто не выдержал: металл, соль, старые бинты.

— Вы выглядите хуже, чем я ожидал, — сказал Хальвек тихо. Голос у него был ровный, почти вежливый. Это делало его опаснее. — Архив прислал бы кого-то… целее.

— Я справляюсь, — ответила Эйра.

— Справлялись, — поправил он, и это звучало как диагноз. Он не смотрел в глаза. Он смотрел ей в грудь — туда, где он.

От этого взгляда внутри что-то шевельнулось. Не боль. Не страх.

Голод.

Эйра сделала шаг назад. Полшага. Достаточно, чтобы вернуть контроль над собой — и показать, что границы здесь есть.

Молодой стражник при этом слегка улыбнулся — едва заметно. Не радостно. Скорее, как человек, который наблюдает за борьбой и знает, что победителя всё равно не будет.

— Покажите место, — сказала Эйра. — Мне нужен источник.

Хальвек чуть наклонил голову.

— Вы его почувствуете.

— Я хочу видеть, что я беру, — ответила она.

В этом была не упрямость. Это было правило: если ты берёшь чужой грех вслепую, он ложится на тебя, как мешок с камнями. Если ты видишь — ты хотя бы понимаешь, какие камни.

Хальвек повернулся к воротам и пошёл, не оборачиваясь. Это тоже был жест власти: «следуй». Молодой стражник пошёл позади, чуть левее, так, чтобы Эйра чувствовала его присутствие плечом.

Город встречал их не запахами — отсутствием запахов. Не было дыма от печей, не было еды, не было навоза, не было собак. Даже снег пахнул ничем.

Дома стояли плотно, как будто прижимались друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Окна маленькие, затянутые мутной плёнкой. Двери низкие, с железными скобами. На каждой двери — резьба. На каждой — разная. Здесь не верили в один символ. Здесь верили в количество.

Люди уступали дорогу, не поднимая глаз. Некоторые крестились — не богу, а жесту, старому как страх: касались лба, горла, груди. У кого-то на пальцах были тонкие серебряные кольца без камней — «пустые», как называли их северяне. Пустое серебро считалось честнее: оно не обещало защиты, оно обещало только память.

Дети молчали. Это было самое странное. Дети на юге плачут, бегают, кричат, даже когда вокруг беда. Здесь они были, как тени у стен: глаза большие, лица взрослые, губы сжаты.

— Когда началось? — спросила Эйра.

— Месяц назад, — ответил Хальвек. — Сначала — мелкие ритуалы. Домашние. Потом — публичные. Мы пытались остановить.

— И не смогли?

— Мы поняли, что проще договориться.

Слова были произнесены спокойно, почти без стыда. На юге за такую фразу Хальвека бы повесили — и сразу нашли бы для этого красивую причину. Здесь, видимо, было достаточно того, что город всё ещё стоит.

Они шли всё ниже. Улицы становились уже, камень — старше, и воздух менялся. Он становился влажнее. Под снегом слышалось — едва-едва — капает. Как будто город внутри подтаивал. Как будто что-то тёплое, чужое, разливалось под камнем.

Эйра почувствовала это первой: живот сжался, кожа на руках покрылась мурашками не от холода. От предчувствия.

Здесь их много, — сказал бог.
И они не одиночки.

— Коллективные? — спросила Эйра вслух.

Молодой стражник чуть вздрогнул: он понял, что она разговаривает не с ними. Но ничего не сказал.

Хальвек кивнул.

— Вы знаете термин.

— Я знаю, что это хуже.

— Хуже для вас, — уточнил он. — Или для города?

Эйра не ответила. Потому что ответ был очевиден: хуже было для всех, но цена всегда приходила к ней.

Они вышли на площадь.

Пустую.

В центре — круг, выложенный камнем. Не магический по оформлению, но магический по сути: место, где повторяется действие, становится местом силы. А если действие — грех, то место становится шрамом.

Камень в круге был темнее. На нём виднелись следы — не смытые, не замаскированные. Здесь не пытались скрыть. Здесь не пытались очищать следы, потому что очищение — это признание, что ты стыдишься. А северяне, кажется, перестали стыдиться.

Эйра сделала шаг — и мир дрогнул.

Боль пришла сразу. Не вспышкой, а тяжестью, будто ей на грудь положили плиту. Дыхание оборвалось. В горле стало сухо, как после крика. В животе скрутило так, что на секунду показалось: её внутренности пытаются уйти из тела.

Она ухватилась за край плаща, чтобы не упасть. Пальцы дрожали. Не от холода.

Много, — сказал бог.
И вкусно.

Слово «вкусно» прозвучало слишком телесно, слишком живо. Эйра ощутила это как пощёчину изнутри.

— Сколько? — выдохнула она.

Хальвек не ответил сразу. Он наблюдал. Смотрел, как она держится, как распределяет вес, как быстро возвращает дыхание. Это был взгляд человека, который выбирает не союзника, а инструмент — и оценивает, сколько ударов инструмент выдержит, прежде чем сломается.

— Тридцать семь, — сказал он наконец. — За месяц. Добровольно.

Эйра закрыла глаза. Тридцать семь — это не просто число. Это узел. Это сеть. Это много разных желаний, страхов, оправданий, которые переплетаются так, что если потянуть за один конец — дёрнутся все.

— Добровольно? — переспросила она.

— Мы дали выбор.

— Вы дали страх.

— Вы не знаете, что такое страх, — сказал Хальвек, и в его голосе впервые мелькнуло что-то человеческое. Что-то злое. — Вы знаете, что такое цена.

Эйра открыла глаза и посмотрела на камень.

Снег вокруг круга был чище. Белее. Как будто земля отталкивала его. В центре круга снег не задерживался вообще. Камень был мокрым.

— Вы понимаете, что это сделает со мной? — спросила она.

— Мы понимаем, что это сделает с городом, если вы откажетесь.

Хальвек снова подошёл ближе. Теперь — намеренно. Он не скрывал. Он давил.

Его рука легла на камень рядом с её бедром. Не касаясь её. Почти. В этом «почти» была власть: он мог коснуться — и не делал, оставляя её телу договаривать остальное.

Эйра почувствовала, как в ней поднимается реакция — не желание, нет. Это было чувство, что её пространство нарушили. Что её заставляют быть внимательной к коже, к дыханию, к тому, как близко стоит чужое тело.

Она ненавидела это. И одновременно… фиксировала каждую деталь, как фиксируют боль — потому что боль помогает оставаться собой.

Он умный, — сказал бог.
Он знает, что ты не любишь, когда тебя заставляют чувствовать.

— Вы можете взять часть, — продолжил Хальвек. — Самое острое. Остальное… мы удержим.

Эйра коротко усмехнулась, и даже это движение отдалось в рёбрах.

— Вы лжёте.

Хальвек не моргнул.

— Мы надеемся.

— Надежда — не метод удержания.

— А Архив ваш — метод? — спросил он. — Ваши печати? Ваши обещания? Вы ведь тоже надеетесь, что ваши Контейнеры не сломаются слишком быстро.

Слово «Контейнер» он произнёс так, будто пробовал его на языке. Как будто оно ему нравилось.

Эйра стиснула зубы. Слишком сильно. Челюсть заболела. Вкус железа появился во рту — она прикусила щёку.

Это тоже была телесность: мир возвращал её в тело через боль. Потому что без этого она могла стать слишком удобной.

— Кто у вас главный? — спросила Эйра. — Кто начал?

— Никто, — сказал Хальвек. — И все.

— Плохой ответ.

— Правдивый.

Он сделал шаг ещё ближе. Теперь их разделяло меньше ладони. Эйра ощущала тепло его тела сквозь плащ — слабое, но реальное. Снаружи город был холодный. Внутри людей — теплее. Как в клетке, где звери греют друг друга, потому что иначе умрут.

Эйра подняла взгляд. В глазах Хальвека не было ни поклонения, ни страха. Только интерес и расчёт.

— Вы думаете, я слабая, — сказала она.

— Я думаю, вы устали, — ответил он. — И усталость делает людей… честными.

— Честными? — Эйра выдохнула, и дыхание обожгло горло. — Или удобными?

— Иногда это одно и то же.

Молодой стражник кашлянул. Не потому что простыл. Чтобы напомнить, что он здесь. Что есть третий. Что наблюдение продолжается.

Эйра вновь посмотрела на круг.

Она могла взять часть. Она могла взять столько, сколько нужно, чтобы город не рухнул сегодня. И уйти, оставив остаток на их совести. Это было бы… разумно.

Но разумность редко удерживает мир.

Она чувствовала, что может взять больше. Не «может» как героизм. «Может» как способность, как мышца, которая ещё не порвана.

И то, что внутри неё, тянулось к этому.

Возьми больше, — сказал бог.
Ты готова. Ты хочешь.

— Я не хочу, — прошептала Эйра.

Ты хочешь власти, — ответил он.
А власть всегда похожа на голод.

Её ладони вспотели. Под перчатками кожа стала влажной. Она почувствовала, как дрожь проходит по предплечьям — не от холода, а от того, что тело готовится к нагрузке. Оно само выбирало режим: «выжить любой ценой».

— Если я возьму всё, — сказала Эйра медленно, — я могу не вернуться.

Хальвек наклонил голову.

— Вы говорите «можете», — сказал он. — Значит, шанс есть.

— Я могу потерять себя.

— Мы тоже теряем себя, — ответил он. — Только без ваших красивых слов.

Он снова посмотрел ей в грудь.

— Он сейчас слушает? — спросил Хальвек почти шёпотом.

Эйра застыла.

Это было опасно. Не вопрос — попытка проткнуть её защиту.

— Что вы знаете? — спросила она.

— Достаточно, — ответил Хальвек. — Чтобы понимать: вы не одна.

Он видит меня, — сказал бог.
Забавно.

Эйра почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и неприятное — как если бы кто-то чужой улыбнулся её ртом.

— Я беру грехи, — сказала Эйра холодно. — Я не торгуюсь с любопытством.

Хальвек выпрямился, как будто услышал отказ. И тут же — мягко, почти заботливо — сказал:

— Тогда вы возьмёте. И быстро. Потому что у нас нет времени.

— На что?

— На то, чтобы вы привыкли.

Эйра поняла, что это правда.

Вокруг площади — дома. Окна закрыты, но она чувствовала взгляды. Они смотрели не на неё — на возможность облегчения. На шанс не платить самим. Это была не ненависть и не надежда. Это было простое, животное: «пусть это сделает кто-то другой».

Эйра ненавидела их за это. И понимала их.

В этом понимании была её слабость.

Она шагнула ближе к кругу, и боль усилилась. Теперь она ощущала не просто тяжесть — она ощущала слои. Разные по температуре, по плотности. Некоторые грехи были горячими, свежими, как только что пролитая кровь. Некоторые — холодные, давно обдуманные, как решение, принятое год назад и доведённое до конца спокойно.

Они не боятся, — сказал бог.
Они приняли это. Это сильнее страха.

— Это хуже, — прошептала Эйра.

— Для вас, — снова сказал Хальвек. — Или для мира?

Эйра обернулась к нему.

— Почему вы не вызвали Архив раньше?

Хальвек пожал плечами.

— Потому что вы бы запретили.

— Запретили бы что?

— То, что работает.

— Работает? — Эйра почувствовала, как в груди поднимается сухой смех. — Тридцать семь добровольных жертв — это «работает»?

— А город ещё стоит, — ответил Хальвек. — Вы же любите результаты.

Он был не просто циничен. Он был убеждён. И это было страшнее.

Эйра вдохнула. Первый вдох резанул. Второй заставил плечи дрогнуть. Третий — дал чуть больше кислорода, но вместе с ним пришло ощущение, что воздух здесь чужой.

Она посмотрела на свои руки. Синеватые от холода, но дрожь была не от него. В пальцах было слабое покалывание — нервная память, которая предупреждала: будет больно, будет много, будет не твоё.

— Я возьму, — сказала Эйра.

Хальвек улыбнулся. Впервые по-настоящему. Но улыбка не была радостной — она была удовлетворённой. Как у человека, который правильно рассчитал давление.

— Всё?

Это был не вопрос. Это был вызов.

Эйра подняла взгляд.

В этот момент она ощутила своё имя как что-то тяжёлое, настоящее, словно камень в кармане. Пока камень есть — ты знаешь, кто ты. Когда его нет — ты просто пустая одежда на ветру.

— Пока я помню своё имя, — сказала она.

И шагнула в круг.

Снег вокруг будто стал дальше. Город — тише. Мир — уже.

Внутри поднялась волна. Не эмоция — механизм. Как если бы кто-то открыл шлюз.

Эйра почувствовала первое касание чужой памяти — не картинкой, а ощущением: липкие руки, холодный нож, горячий страх. Потом второе. Третье. Они накатывали не по очереди — сразу, как толпа.

Она успела только сжать зубы и подумать: держись.

И где-то под этим — голос, почти ласковый:

Хорошо. Дай мне ещё.