Пока я рядом

Вода в старой хрущевке гудела так, будто внутри труб заперли огромного шмеля. Этот звук въелся мне в подкорку за десять лет. За десять лет съемных углов, чужих стен и временных пристанищ. Я стоял над раковиной, в которую с грохотом падала ледяная вода, и смотрел на свое лицо в запотевшем зеркале. Сорок шесть. Вблизи, конечно, виднее. Под глазами мешки, на лбу складки, в короткой щетине — густая проседь, которой еще года три назад не было и в помине.

Скоро сорок семь. А чего я достиг?

Трое детей — это я могу занести в актив. Работа. Работа у меня есть, слава богу. Людям ложу плитку. Ванные, кухни, коридоры. Кому-то — «эксклюзив» за бешеные бабки, кому-то — ровненько и дешево, чтоб не стыдно было. За десять лет я, наверное, положил плитки больше, чем прошел пешком. Можно было бы ею выложить дорогу от Знаменска до самого дома.

Жена. Есть и жена. Света. Казалось бы — все замечательно. Анкетные данные приличного мужика: есть семья, есть дети, есть руки. Ан нет, не срастается что-то.

Я насухо вытер лицо жестким полотенцем и прошел на кухню. Метр на полтора, плитка, старая газовая колонка и вечно запотевшее окно во дворик-колодец. Обычная однушка в спальном районе миллионника. Не в центре, но и не на окраине. До метро пятнадцать минут, до гипермаркета — десять. Для холостяка — за глаза. А я ведь не холостяк.

Света с младшими в области, в старом родительском доме в Сосновке. Километров сто двадцать от Знаменска. Она там обустроилась. свой огород, куры и прочее. А я словно гость какой-то. Приехал, починил, привез денег, поиграл с детьми, уехал. В первые пять лет я как-то не парился. Молодой, здоровый, деньги текут, впереди — перспективы. Казалось, ну, поработаю еще чуток, встану на ноги, и заживем все вместе. А потом кризис грянул, потом цены на материалы скакнули, потом этот, как его, локдаун. А потом привычка. Привычка засыпать одному под гудение шмеля в трубах.

Сегодня среда. Вчера я вернулся из Сосновки. Уехал, как всегда, рано утром, пока они спали. Поцеловал в темноте Машу, Артема. Свету в плечо поцеловал, она только вздохнула во сне. Сел в свою старую «Шевроле-Ниву», которую в народе кличут «Шнивой», и рванул в Знаменск. Триста километров туда-обратно за выходные — норма. А в багажнике ждал новый заказ: ванная комната в новостройке, эксклюзивный дизайн-проект, плитка ручной работы, метр квадратный — как моя недельная продуктовая корзина. Хозяева — молодые, с деньгами. Он на «Лексусе», она с собачкой, похожей на крысу. Смотрели на меня, плиточника, как на прислугу. Я уже привык. Моя задача — сделать ровно и красиво. Их задача — не плакать потом над кривыми швами.

Из динамика старенького смартфона заиграло радио. Опять эта попса про любовь. Я налил себе растворимый кофе, плеснул кипятку из чайника. Вкус — как картон, но бодрит. Сел за стол, покрытый старой клеенкой, и уставился в телек, который работал фоном. Новости. Опять сводки, опять кто-то кого-то.

Мысли потекли своим чередом, как вода в унитазе. Кристина. Старшая. Двадцать два года. Выпорхнула. Давно уже, еще в восемнадцать, в город подалась, в институт. Теперь вот живет с каким-то Антоном. Парень вроде нормальный, не шакаленок, при бабках, из приличной семьи. Я туда не лезу. Не мое это — совать нос в чужую жизнь. Даже если эта жизнь — жизнь моей дочери. Последний раз говорили с ней… а черт его знает когда. Месяца два назад. Поздравил с днем рождения по ватсапу. Она скинула стикер с сердечком. Я скинул переводом пять тысяч. Все дела. Обидно? Нет. Обида — это когда ждешь чего-то. А я уже не жду. У нее своя жизнь. У нас с ней — разная.

Зато младшие — моя отдушина. Машке девять, Артему десять. Разные, как небо и земля. Артемка — мамин сын. Весь в Свету: светлый, глазастый, тихий. Приеду я, он посмотрит, кивнет: «Привет, пап», и уткнется в свой планшет. Ему там, в игрушках, интереснее, чем с отцом. А Машка — моя душа. Черненькая, шустрая, как я в детстве. В те три дня, что я бываю дома, она от меня не отходит. Спать ляжет рядом, руку на меня положит и сопит. Рассказывает про школу, про подружек, про то, как они с Артемом поссорились из-за какой ни будь ерунды. И сердце кровью обливается. Я для нее — праздник. А для сына — сосед.

Я вздохнул, отхлебнул остывший кофе. Хорошо, хоть работа есть. В последний месяц было затишье. Заказы встали. Я уже начал паниковать, просматривать вакансии на стройках, даже думал на вахту податься. Но вчера, когда я ехал в город, позвонил Игнатьич, мой постоянный заказчик. «Есть объект, Саша, срочный. Люди въезжают, а ванная — ппц. Сделаешь?». Я, не глядя, согласился.

Посмотрел на часы. Половина девятого. Выезжать через час. Плитку завезли вчера, надо проверить, разложить, подготовить инструмент. Работа — она, знаешь, лечит. Когда кладешь плитку, ты в процессе. Ты не думаешь о том, что детям отец нужен, чаще чем три дня в месяц. Ты думаешь о том, как ровно выставить маячки, как подрезать угол, как сделать, чтоб глаз радовался.

Но последнее время и работа перестала лечить. Раньше, бывало, уйдешь в процесс с головой, а сейчас — механически. Руки помнят, а голова варит свое.

Все чаще тоска берет. Не за себя. За себя я не боюсь. Я мужик, я справлюсь. За детей тоскую. За то, что они живут без меня. При живом отце. Я их не бросал, поймите. Я работаю. Я деньги им вожу. Я школу, секции, одеть-обуть. Но объяснять им, что такое хорошо и что такое плохо, учить Артема гвоздь забить, а Машку — на велосипеде кататься — должен не я, а айпад и мама.

И начинаю я себя оправдывать. В России, говорю себе, многие так живут. Кто в командировках, кто на вахтах, кто вообще… того. На СВО. А я тут, в Знаменске, снимаю квартиру и живу как сыч. Стыдно? Не то слово. Противно. А поделать что?

Бывает, придешь вечером в эту конуру, нажмешь кнопку чайника, сядешь в кресло, и так заноет внутри… И тянет тогда купить чего-нибудь горячительного. Пиваса там, или покрепче. Чтоб отпустило. Чтоб на минуту забыться и не думать, что ты — ни здесь, ни там. И не нужный никому, кроме как плитку положить. Я реалист. Понимаю: бутылка — это дорога в один конец. Мужиков, которые спились от такой жизни, я видел много. И не хочу. Не для того я столько лет горбатился, чтоб закончить под забором в этом вшивом городе. Поэтому не пью. Почти.

В кармане джинс, брошенных на табуретке, завибрировал телефон. Я глянул на экран — Света. Удивился. Она обычно не звонит с утра, знает, что я ещё сплю.

— Свет, привет, — ответил я, стараясь, чтоб голос звучал бодро. — Чего не спишь? Дети в школу ушли?

— Саш, — голос у жены был необычный. Не то встревоженный, не то… растерянный. — Ты в Знаменске?

— Ну да, — я напрягся. — А что случилось?

— Тут такое дело… Кристина звонила. Плачет. Говорит, поссорились они с Антоном. Сильно. Она из квартиры ушла, вещи кое-какие собрала. Ночевала у подруги. Говорит, что не знает, куда ей теперь. Домой, в Сосновку, ехать не хочет — стыдно, наверное. Или гордая. А у меня тут куры, огород, Артем с Машей… Я же не брошу всё и не поеду. Да и не знаю, как я ей помогу. Она же взрослая.

Я молчал. В трубке гудел шмель, на кухне капал кран.

— Саш, ты слышишь? — Света вздохнула. — Я подумала… Может, ты мог бы с ней поговорить? Ты в городе. Просто встретиться, узнать, что там у них. А то она одна, с парнем этим порвала, денег у нее… Она на него рассчитывала, наверное. Съездил бы к ней, а? Я адрес подруги скину.

Я посмотрел в окно на серую стену соседнего дома. На часах было 8:45. Через час я должен был быть в новостройке. Хозяева, наверное, уже ключи передали. Ждут. Заказ срочный. Игнатьич по знакомству выбил. Если я сейчас сорвусь, больше мне таких заказов не видать. А Кристина… Она же взрослая. Не маленькая. Сама свой выбор сделала, сама с этим Антоном жила. Я туда не лез, когда все хорошо было, а теперь, когда плохо — лезь? И что я ей скажу? «Я же говорил»?

Сердце кольнуло. Нет, не «я же говорил». А что? Я не знал этого Антона. Я вообще ничего о ее жизни не знал. Я даже не знал, что у них там серьезно. Стикер с сердечком и перевод в пять тысяч — это не разговор отца с дочерью. Это отчетность.

— Скинь адрес, — сказал я глухо. — Я позвоню ей сначала.

— Позвони, Саш. Пожалуйста. Мне за нее тревожно.

Я отключился. Кофе на столе совсем остыл. Я набрал Кристину. Гудки шли долго, я уже думал, что сбросят. Потом щелчок, и тишина. Она слушала, но молчала.

— Крис, привет, — сказал я в трубку. — Это я. Ты как?

Молчание. Потом шмыганье носом.

— Нормально, пап, — голос хриплый, заставил меня напрячься.

— Ты что от Антона ушла. Серьезно все?

— А ты откуда знаешь? — в голосе появились колючки. — Мама наябедничала? Да, ушла. И что?

— Да ничего, — я старался говорить спокойно. — Не кипятись. Я просто спросить. Ты где сейчас? Нужна помощь? Деньги там, или…

— Не надо мне денег, — перебила она.

Затем пауза. Длинная. Слышно было, как она дышит.

— Я не знаю, пап, — выдохнула она, и голос ее сорвался. — Я вообще ничего не знаю. Я думала, мы… А он… Ладно, неважно. Ты на работе?

Я посмотрел на часы. 8:50. Потом на окно. Потом на свой старый, заляпанный плиточным клеем комбинезон, висящий на гвозде в прихожей.

— Сейчас приеду, — сказал я дочери, сам не ожидая от себя этих слов. — Диктуй адрес. Где эта подруга.

— Пап, не надо. У тебя дела.

— Дела подождут, — отрезал я. — Диктуй.

Она продиктовала. Район хороший, рядом с центром. Далеко от моего спальника. Я быстро набрал Игнатьича. Трубку тот взял не сразу.

— Игнатьич, привет. Слушай, ЧП у меня, семейное. На объект сегодня не успеваю. Могу подъехать после обеда, часикам к двум-трем. Или, если что, завтра с утречка пораньше выйду, без выходных потом поработаю, хорошо?

В трубке повисло тяжелое молчание. Я представил лицо Игнатьича. Он мужик старой закалки, терпеть не может, когда срывают графики.

— Саша, ты чего? — наконец сказал он, растягивая слова. — Там люди ключи с утра отдали, материал завезли. Они с тебя за простой спросят. Ты же знаешь этих новых русских. У них каждая минута денег стоит.

— Знаю, Игнатьич. Но дочь у меня. Разруливать надо.

— Дочь, говоришь… — он вздохнул. — Ну, смотри сам. Если заказ потеряешь, не обижайся. Я тебя предупредил. Их там такие же, как ты, с руками оторвут. Только свистни. А вот с тебя пятьдесят тысяч за мои беспокойства.

— Я понял. После обеда буду. В любом случае буду.

Я положил трубку. Сердце колотилось где-то в горле. Глупо, наверное. Рисковать заказом, деньгами, репутацией ради того, чтобы поехать к взрослой дочери, которая вот уже несколько месяцев отвечает мне стикерами? Может, и глупо.

Но в голове стучало другое: а что, если это тот самый шанс? Тот самый момент, когда может что-то измениться и стикеры уйдут из нашей жизни.

Быстро натянул джинсы, футболку, сверху накинул старую кожаную куртку, которая видала виды. Сунул ноги в ботинки. Кофе так и остался стоять на столе, холодный и недопитый.

Выходя из квартиры, я на секунду задержался у двери. Эта конура с гулом в трубах. Сколько еще я тут проторчу?

На улице моросил мелкий, противный дождь. Знаменск встретил меня серым небом, мокрым асфальтом и вечной суетой. Моя «Шнива» завелась с пол-оборота, старушка не подводила. Я вырулил со двора и влился в поток машин, ползущий в сторону центра. Врубил дворники, включил поворотник. Ехать было минут сорок, если без пробок.

В салоне запахло хвойным ароматом, который источал ароматический диффузор. Включил печку на полную. Мысли метались. О чем мне с ней говорить? О чем вообще говорят отцы с двадцатидвухлетними дочерями, которых они не видели больше года? Спросить, как там этот козел Антон? Сказать, что все мужики сво…? Нет, это пошлость. Сказать, что я рядом? А был ли я рядом?

Я вспомнил, как она была маленькой. Как я учил ее кататься на велике во дворе в Сосновке. Она упала, разбила коленку, ревела. Я посадил ее на раму, обнял и привез домой. Она тогда уткнулась носом мне в грудь и всхлипывала. «Папа, не уходи». А я уходил. На работу. В город. В свою жизнь.

Телефон пиликнул. Сообщение от Светы: «Спасибо, Саш. Она хорошая девочка. Просто запуталась. Поговори с ней по-человечески».

По-человечески. Легко сказать.

Я остановился на светофоре. Рядом, в соседней машине, молодая мама кормила маленького ребенка йогуртом, смеялась. У меня внутри все перевернулось. Я вдруг остро, до физической боли, захотел оказаться не в этой пробке, а дома. Чтобы Машка положила мне руку на плечо и сопела, чтобы Артемка наконец оторвался от планшета и спросил: «Пап, а как это починить?».

Но я ехал в центр, к чужой подруге, к своей взрослой дочери, которую почти не знал. И мне было страшно. Не за работу, не за деньги. А за то, что я приеду и снова окажусь лишним. Что она посмотрит на меня, как на чужого дядю, который влез не в свое дело. Что я не смогу подобрать слов.

Ну а если смогу? Если смогу?

Я вдавил педаль газа. «Шнива» недовольно зарычала, но послушалась.

Адрес, который дала Кристина, вел к старому фонду в центре. Дореволюционные дома, отреставрированные фасады, дорогие бутики на первых этажах и тихие, чисто выметенные дворы. Я припарковался у арки, заглушил двигатель. Дождь усилился, барабанил по крыше.

Взял телефон в руки и набрал дочь.

— Кристина я возле дома. Мне тебя подождать или подняться?

— Папа не надо подниматься, я лучше сама спущусь, — быстро ответила она и отключилась.

Я вышел из машины, подставил лицо дождю. Холодные капли стекали за шиворот. Но мне это было сейчас необходимо, так мысли быстрее приходят в порядок. Стресс. Нервы. Просто постоял, глядя на мокрую брусчатку.

Из подъезда вышла Кристина. В джинсах, в легкой курточке, явно не по погоде, с растрепанными волосами, которые намокли сразу. Без зонта. Она была бледная, глаза красные. Увидела меня, остановилась на секунду, словно не решаясь подойти.

Я сделал шаг навстречу, не зная как начать общение.

— Привет, дочь.

Она смотрела на меня, и в глазах у нее было что-то такое, отчего у меня сжалось в груди. Не обида. Не злость. Растерянность. И надежда. Странная, детская надежда, что я сейчас все исправлю. Как тогда, с велосипедом.

Она шагнула ко мне, и я шагнул. Мы встретились посередине. Она уткнулась лбом мне в грудь, прямо в мокрую кожанку, и плечи ее задрожали.

— Пап, — выдохнула она так, что я еле расслышал сквозь шум дождя. — Пап, я дура.

И я понял, что никуда сегодня не поеду. Ни на какой объект, ни к Игнатьичу, ни к этим хозяевам с их дизайнерской плиткой.

Я обнял ее, прижал к себе, прикрывая от дождя спиной.

— Ничего, — сказал я хрипло. — Разберемся.

В этот момент в кармане снова заверещал телефон. Игнатьич. Я глянул на экран. Потом на мокрую макушку дочери. Сбросил звонок и убрал телефон в карман.

— Пошли в машину, — сказал я. — Замерзнешь. Согреемся, кофе купим по дороге. И расскажешь мне все. По-человечески расскажешь.

Она подняла на меня заплаканные глаза и кивнула.

И мы пошли к старой «Шниве», под холодным знаменским дождем, и я впервые за долгое время чувствовал, в своей душе что наконец-то я кому-то нужен. Хоть и понимаю что это ненадолго. Такое бывало и не раз. И как только папа решал ее проблемы, вновь между нами возникали различные смайлики, вместо слов.

Телефон в кармане завибрировал снова, но я уже не слышал. Я открывал перед Кристиной дверь машины, и дождь стучал по крыше, заглушая все посторонние звуки чужого города.