Покинутый

Тьма внутри тебя необъятна. Однако едва ли она кому интересна. Её звуки, запахи, вкусы — кому до них есть дело? Зачастую интересно лишь содержимое, форма лишь отчасти представляет какую-либо ценность. Всё же тьма — это не просто незримая вуаль над пространством. Это нечто несоизмеримо большее, нежели то, что подвластно свету.

Наверняка вам знакома поэзия сумрака таёжного леса или ночного неба, усеянного сотней огней. Это похоже на прогулку по ночному городу, где тьма осязаема, витает в воздухе вязкой и влажной субстанцией, и тело становится частью, а не единицей.

Когда дело доходит до нас самих, мы зачастую боимся найти понимание в природе естественных вещей. Страх перед тьмой внутри себя настолько велик, что дарит лишь отчуждение, отрешение от себя, побег куда-то вперёд, спотыкаясь о время и пространство. Будучи гонимым этой внутренней силой, вряд ли получится обрести спокойствие своих внутренних вод; оттого отражение их всегда будет в лучшем случае неполным, а зачастую — деформированным и чудовищным. Что же остаётся говорить о глубине? Остаётся лишь риторический вопрос о том, насколько она изучаема, когда на поверхности танцует рябь или вздымаются стремительные волны.

В конце концов факт остаётся фактом. В каждом есть внутренняя тьма, вот только у кого-то это небольшой уютный ухоженный сад, а у кого-то — чудовищный и холодный город.

Я помню, что тонул. Проваливался куда-то сквозь трещины собственного рассудка. Медленное и мучительное падение в никуда закономерно следовало за потерей контроля. За каждой уступкой следовало лишь усиление напора, а натиск стал абсолютно необузданным. Голос мой глох от канонады воспоминаний, а пейзажи печали становились всё дивнее, покуда узоры моей тьмы становились всё менее отчётливы и для меня впредь узнаваемы. Я окончательно онемел, и пульс стал тише пения рыб внутренних вод. Так я перестал слышать себя окончательно. Голос мой утих навсегда.

Изредка слышал чей-то приглушённый ласковый оклик, однако он ощущался словно удар по затылку обухом топора. Давно забытый тёплый звук — труд вспомнить, кому он принадлежал, но эта едва уловимая сила… кажется, она всегда сопутствовала мне.

Думаю, что тьма лишь фон для тех, кто ищет свет. Но я-то знаю: тьма — не просто отсутствие. Это живая материя, что дышит в такт моим страхам. Она густеет, извивается, стремится поглотить меня, вторя самой себе: «Ты здесь один. И это навсегда».

Пока я не открыл свои глаза. Сквозь створы моих уставших очей пролился наконец свет. Меня заливало лучами полуденное солнце, а в рёбра будто впивалась груда мелких камней. Пахло влажной землёй, а под головой — копна свежей травы, будто меня выплюнули на этот газон из чьей-то глотки. Я приподнял туловище, осмотрелся и уселся по-турецки. Я располагался на лужайке у обычного частного дома, как раз в тех, где живут люди среднего класса. Абсолютно неприметный, невзрачный двухэтажный дом с сайдингом, белыми наличниками и пристройкой в виде гаража.

В его окнах не отражалось ничего. Ни меня, ни неба. Только пустота.

Допустив своё присутствие, я поднялся на ноги и решил продвинуться вглубь, дальше по улице. Покуда я шёл, мрачный взор оконных рам сопровождал каждый мой шаг. Сопровождало меня стойкое предчувствие чего-то неподконтрольного, странного и гнетущего. Подойдя к стеклянной витрине книжного магазина, я обратил внимание, что свет там не горит. Небольшое, устланное мраком помещение. Полки усеяны книгами, книгами на языке, символы которого мне неясны, но всё же подозрительно понятны. Чувство словно когда вспоминаешь строку из давно забытой любимой песни или будто находишься во сне.

Пожелтевшая обложка, страницы рыхлые, как тесто, рассыпающиеся под пальцами. От неё едва отдавал запах полиграфического клея, если внюхаться в переплёт. Стоило предположить, что лежала она тут не первый десяток лет, однако на ней отсутствовала дата печати, что не позволило ни подтвердить это, ни опровергнуть. Она легла мне под мышку, и я вышел. Миновав дверной проём, я изумился виду предо мной. Город малоэтажный, крыши не заслоняли небо, и я мог вдоволь им любоваться. Всё как-то тревожно дышало спокойствием и тишиной.

Тишину я считал роскошью. Современные города будто специально созданы так, чтобы лишать внутреннего голоса, заглушать рокот чувств, избавлять голову от участи становления ристалищем мыслей. Это так изнурительно — вечно куда-то спешить и каждый раз безнадёжно опаздывать, так и ничего не успев. Грохот двигателей машин и шум вздорных разговоров медленно, но верно растворяют сознание, словно царская водка благородные металлы.

Пройдя несколько схожих домов, я вышел к парковке, за которой находился супермаркет. С одной стороны, я всегда мечтал оказаться в безлюдном магазине, полном всякой всячины, с другой — как только я зашёл внутрь, по телу прошли мурашки. Холодно, темно и сыро. Капли света просачивались сквозь окна, но этого было мало для свободного перемещения. Оставалось надеяться, что на кассе есть источники света, как это обычно бывает. Ещё более призрачной надеждой было ожидание, что источники питания (батарейки) пригодны.

Действительно, нашёлся и фонарь, и батарейки. Удивительным оказалось, что они не окислились и были пригодны. Выпустил луч света, поигравшись с ним, прежде чем продолжить. Следующей задачей был поиск рюкзака. Честно сказать, это было далеко не просто. Долго бродил, вглядываясь в содержимое полок. Вспоминались известные маркетинговые уловки. Порой голод до прибыли настолько велик, что продаётся всё, что угодно, а по какой цене — дело второстепенное. В этом я убедился, поскольку на полках и стеллажах были размещены совсем уж глупые и бесполезные вещи. Спустя около десяти минут мой взгляд пал на стеллаж с рюкзаками. Схватил чёрный и двинулся дальше.

Необходим также был провиант: немногое съестное здесь внушало доверие — мёд и, пожалуй, консервы. С водой всё оказалось сложнее, но я взял пару литров с собой. Также столовые приборы, пластыри, батарейки, бутылка виски, несколько пачек сигарет и пара зажигалок.

Собрав аккуратно все вещи в рюкзак, я вернулся на улицу. Хотя город казался пустым, нельзя исключать, что кто-то придёт, если есть ресурсы. Едва ли мне будут рады при таком раскладе. Пройдя несколько сотен метров и изнывая от солнечных лучей, я решил остановиться где-нибудь. Выбор пал на один из однотипных домов, которые частоколом впивались в землю. Окна оказались целы, что не могло не радовать. Удивительно было, что дверь с лёгкостью поддалась мне, хоть и с небольшим брюзжанием механизмов. Несмотря на засушливый климат, она не иссохла и чувствовалась тяжёлой и монолитной.

Прихожая была уютна. На полу — старомодный ковёр, на стенах — какие-то неуклюже нарисованные масляными красками картины. У стены стоял большой, но неглубокий дубовый диван с давно просевшей белой обивкой. Напротив него стояла тумба, также выполненная из дерева, будто они из одного комплекта. В глаза попадала старинная настольная лампа, как раз из тех, что похожи на гриб. Она была целиком из стали. Как-то видел на аукционе такую фарфоровую, произведённую в Германии.

Я прокрался дальше, стараясь шуметь как можно меньше и не выдать себя светом, однако быстро понял, что никого здесь нет. Как ни в чём не бывало очутился на кухне. Тёмный пол, похожий на махагон, белые элементы мебели и дубовые наличники. Даже несмотря на то, что дом давно обезлюдел и осиротел, уникальный запах сохранился.

Неуклюже открыл ножом консервы, едва не порезавшись о неровную кромку. Выложил тушенку на сковороду, но понял, что моего желания поесть и сковороды, куда небрежно навалены куски тушенки с жиром, явно недостаточно. Пришлось отлучиться до технического помещения, благо оно было рядом, где я нашёл уцелевший баллон с газом. В общем, пускай и не самый изысканный, но всё же ужин. Выложив еду в глубокую тарелку для супа, я уселся за стол-островок так, чтобы было видно окно. Небо ясное, словно море, а облака, как рисованные дирижабли, разрывали пространство. Пережёвывать куски резиновой говядины оказалось не так весело, как размышлять.

Я начал ковать свои вопросы: кто я? Почему я тут? Где я? Где все? В такт движению челюсти я пытался привести мысли в порядок. Пытался за что-то зацепиться, вывести предположение. Но всё получалось настолько несуразно и комично, что невольно начинал смеяться, и всё моментально рушилось. «В общем, отсутствие ответов на эти вопросы волновало меня мало. Тут было даже «ничего». Проглотив этот несчастный кусок латекса, я выскочил из-за стола и решил осмотреть дом: кухня, коридор, небольшая комната на первом этаже, лестница наверх, где меня сразу встретила большая просторная комната. Тщательно осмотрел её на предмет чего-то полезного, не найдя ничего, спустился обратно вниз. Как же неприятно скрипели доски лестницы.

Задний двор выглядел так же уютно, как и прихожая. Я уселся на кресло, и взгляд мой застыл. Лишь пение птиц и шелест листвы разрывали тишину. Вскоре обратил внимание, что рядом с точкой, куда устремлён мой взгляд, мельтешили муравьи, таская палку. Медленным долгим движением стянул рюкзак и достал оттуда зажигалку и пачку сигарет. Сигарета так хорошо легла в мои губы, я затянулся, прежде чем закурить. Несмотря на то, что табак высох, это была весьма неплохая Вирджиния.

Если каждый человек достоин любви, то где люди, которым я дорог? Кто же я, чёрт подери, такой? Наверняка у меня было имя, фамилия, семья, друзья. Кто знает — может, была девушка, которую я любил. Почему я тогда один? Был ли у меня когда-либо дом? Был ли я счастлив, имея всё это? Если нет, то почему? Чего мне не хватило?

Количество вопросов явно превышает мою способность на них отвечать. Если прошлое моё темно и давно утрачено, то каково моё будущее? Любовь, вера, надежда — что это, если не блеклые фантомы, когда ты совершенно один? А предмет измышления теряет смысл вне контекста.

Дым отдавал горечью в горле. Сигарета дотлела практически до фильтра. Достал следующую, немедленно закурив и откинув голову. Участок напротив оказался таким же по размерам, с таким же невысоким белым забором, и дом также невзрачен и едва примечателен. С одной стороны, моя территория была хорошо просматриваема, с другой — все участки до ужаса однообразны, и вряд ли кого заинтересуют. Докурив, я решил вернуться в дом. Закрыл дверь на засов изнутри и задернул окна шторами. В прихожей поступил аналогично. Послышался треск замка — значит, добро пожаловать, чувство фантомной безопасности. Спать решено было в комнате на втором этаже. Вдоль стены висела книжная полка с книгами, полупустые шкафы, небольшой письменный стол с креслом и большая кровать. Всё банально. Я вмялся телом в мякоть кровати, и истома вобрала меня, словно ванна с горячей водой. Взор затуманился. Усталость взяла своё.

В её глазах вилось лозой тепло и ласка. В голове эхом пронеслась мысль о том, что я всегда мечтал о таком близком человеке, как она, когда мне было грустно и одиноко в детстве.

Проснувшись, я тщательно пытался вспомнить цвет её голоса. Единственное, что оставалось после зыбкого и вырывающего будто плоть пробуждения, — неизмеримая тоска и едва уловимое тепло в груди, которое быстро разливалось по всему телу.

Вскоре оно остывало, бросая вновь меня в холод. Над ним господствовал лишь её тёплый ласковый взор.

Это немногое, что оставалось после вереницы черно-белых снов. В моих снах не было цветов и каких-либо оттенков, едва ли я ощущал радость: во мне всё будто онемело, сгинуло, зачахло.

Тут я осознал, что даже собственное тело не принадлежит мне. Что уже говорить о мыслях или даже о чувствах?

Я и сам для себя неизведан.