Полдня в Афинах

В семь утра его отпустили на волю, безымянного, как повелели боги, и всеми забытого. К десяти часам у него уже было множество нелестных прозвищ. Правда, проклятие осталось в силе и ни одно из прозвищ не прижилось. Мы обойдём проблему, если обозначим его «знакомцем».

Очнулся знакомец в храме – на запястьях следы от цепей, под ногами обломки клепсидры, хрустят. Высокие своды, суровые лики богов, смрад восточных благовоний, путанные стихи нараспев. На одном из образов Гера притворялась юной девственницей и баюкала на руках чужого ребёнка, в котором смутно угадывались черты Аполлона.

– Ну и дела, – сказал знакомец, и это были его первые слова за две с половиной тысячи лет.

Боги прятались под псевдонимами. Он узнал Зевса, Афродиту… пару чужаков с юга.

– Могли бы и поприветствовать старого приятеля.

До происшествия, которое он сам называл промашкой, знакомец считался покровителем человечества. Но уж очень он любил исполнять чужие желания, вернее, коверкать их, что однажды чуть не погубил ойкумену. Был суд.

– Отчего такой шум? Вы всё равно успели вовремя.

Боги молчали. Бледные от осознания хрупкости мироздания.

– Особый случай. Он действительно не понимает. Будет лучше покарать его забвением, – предложил Гермес.

Предложение понравилось. Преступника лишили имени, вычеркнули из мифов и заточили между мирами. Слепой и немой, скованный по рукам и ногам, знакомец слышал только капли из клепсидры, отмеряющей время. Заключение прошло, но боги исчезли…

– Вот и молчите дальше.

В окружении роз и сосен немолодой профессор философии принимал отработки. Он сидел на лавочке между двумя студентами с услужливо-виноватыми лицами и улыбался. Седина – серебристая, словно лёгкий иней ранней осени – придавала профессору солидный благообразный вид.

– Почему же я не имел удовольствия видеть вас на лекциях? Впрочем, как говорил Сократ – ответы на все вопросы у человека есть изначально. Перевожу – можно не готовиться и сдать. Итак, что же такое майевтика? Ну же… правильно, повивальное искусство. Задавая вопросы, мы получаем нечто новое, что доселе не осознавалось. Учитель помогает родиться истине.

– Замечательно сказано! – заметил кто-то. Профессор оглянулся – за ними наблюдал коренастый мужчина в белой панамке, рубашке и шортах. Дачник какой-то.

– А вы, милейший, – удивился профессор, тщетно пытаясь вспомнить лицо. – Тоже любитель философии?

– Ещё какой! Впрочем, именно что философии, а не философов, если вы понимаете, о чём я.

Они улыбнулись друг другу.

– Да уж, Пифагор, говорят, та ещё задница, – брякнул первый студент. Первый, потому что уже начал сдавать отработки, а второй только готовился и молчал, прикусив губу.

– Однако античная философия стоит на недосягаемой высоте, – осторожно добавил профессор.

– Истинно! Причём на такой, что многие сворачивали себе шеи, пытаясь разглядеть её вершину.

– Признаюсь, для меня этой вершиной остаётся Сократ. И чем меньше о нём известно, тем... эх, как бы я хотел… да.

Второй решил, что и ему следует вставить слово-другое:

– Такая потеря для человечества. Это судилище… чёрное пятно в истории. Всему виной Анит с доносом…

– У меня на этот счёт другая теория, – задумчиво пробормотал знакомец, ведь «дачником» оказался именно он. И вскинул голову. – Впрочем, можете проверить сами. Хотите, я отправлю вас в прошлое, в Афины, прямо сейчас? Ровно до заката солнца.

Первый студент закатил глаза. Мол, с вами всё ясно.

Однако преподаватель не спешил с выводами:

– В порядке мысленного эксперимента?

– Наяву. И, кстати, не беспокойтесь о языковом барьере, беру на себя.

– Мне это ни к чему, – сказал первый студент. – Я свободно говорю на греческом и смогу объясниться.

– Как по-гречески будет «добрый день, рад знакомству»? – спросил профессор.

– έχω τρία αρχίδια! Ну что, правильно?

– Откуда мне знать? – пожал плечами профессор. – Вы же у нас полиглот.

Таинственный незнакомец кивнул и щёлкнул пальцами. Всех троих поглотила тьма.

История второго студента

В то время как любой другой его ровесник, оказавшись в сходном положении, постарался бы приобщиться к культурным традициям предков, а именно вину, первосортным гетерам и спорту, второй студент отправился изучать архитектуру. В которой, правда, разбирался на уровне энциклопедии для начальных классов.

Толпа закружила путешественника, оглушила запахом разгорячённых солнцем тел, масел и восточных благовоний (от слова «вонь»). Он едва сумел добраться до Акрополя и здесь, на просторе, задышал полной грудью. Вокруг белел камень плитки, стояли статуи, громоздились колонны. Вдали слабо рокотал тимпан, под ухом бренчала кифара, сочетаясь с тонким, козлиным голосом певца-попрошайки, гудели праздношатающиеся зеваки. От таких чудес недолго потерять голову, что путешественник не замедлил и сделать. Зазевавшись, он зацепился ногой за ступеньку и кубарем скатился.

– Кряк! – сказала нога, повстречавшись со сделанной на века площадкой, и сломалась.

Интерес к архитектуре как-то подрастерялся. Дрожащим, слабым голосом студент попросил о помощи, и почти сразу же на него упала тень. Тень оказалась высоким греком в латанной-перелатанной накидке, пыльных сандалиях и с огромным посохом. Заросший, бородатый, а глаза строгие, пожалуй, что и суровые.

– Батюшка, – простонал потерпевший. – Вызовите врача.

– Исцели себя сам, – ответил батюшка. – Эх, милейший, если бы я хотел очутиться на чьём-нибудь месте, кроме своего, разумеется, то только на вашем. Право, почти завидую!

– Кажется, я сломал ногу! Мне очень больно.

– Какое испытание для силы воли! Однажды я не ел целую неделю, хотя, конечно, разве это сравнится с вашими страданиями! Подумать только – сохранять холодный рассудок, мучаясь от боли. Удел богов! Вы человек счастливый.

«Боже, – подумал бедолага. – Повезло же мне из всех людей в Афинах нарваться на душевнобольного. Впрочем, даже этого отпускать себе дороже».

– Господин, – собрав волю в кулак, сказал потерпевший. – Я очень ценю ваше внимание, но не могли бы вы привести помощь.

Господин же разливался глухарём. Он рассказывал, что у человека есть всё необходимое от рождения, что лучше предпочесть безумие пустому наслаждению, и что философия дарит все богатства и самую важную способность – умение беседовать с собой.

Студент закричал. Но его голос, ослабевший от пережитого, безнадёжно тонул в басе мучителя. К счастью, от зданий уже потянулись длинные тени.

– Вы мне подходите, – заявил грек. – Можно сказать, я уже начал обучение и преподал первый урок терпения и пренебрежения плотью.

– Как же вас зовут, учитель?

– Безвестность – высшее благо. Наверное, поэтому меня до сих пор никто не знает. Антисфен.

– Антисфен, – пробурчал студент. – Чтоб ты...

С этими словами несчастного скрутило в три погибели и поволокло по коридору времени. Очнулся он на той же лавочке в саду, на которой сдавал отработки, здоровый и полный сил, а о сломанной ноге напоминала лишь грязь на коленях.

Первый студент уставился на грязь на коленях и тихо спросил:

– Тебя тоже?

История первого студента

Первому студенту дополнительное заклятие не понадобилось, поэтому взамен он получил право вернуться по желанию, чего, конечно, не собирался делать. Старая добрая Греция таила в себе неслыханные богатства. Любая самая мелкая монетка, украшение или забытый свиток с писаниной какого-нибудь почившего поэта могли стоить баснословных сумм.

Афины оказались южным городком, тесно застроенным и дурно спланированным. Дороги основательно засраны и кишели оборванцами, коих с избытком хватало и в его родном времени. От них, впрочем, греческий вариант отличался куда более гордым взглядом и гражданскими правами.

– П-ф-ф, – заметил первый студент. – На нашем рынке и в будни-то народу больше.

Проблем с общением у него действительно не возникало. Проблемы возникали у тех, к кому он обращался. Одни от его вопросов краснели, а другие застывали словно статуи. Статуй, кстати, в Афинах понаставили с излишком, и с ними творилось подчас полное непотребство. Один мужик – плешивый, пузатый и одичалый – вылитый сатир, под смех товарищей пытался совокупиться с каменной бабой и, разумеется, неудачно.

– Однако, – сказал путешественник. – Греки те ещё шутники.

Простой люд вызывал в нём всё большее раздражение. И тут его приметили люди своего круга – красивые, умные и образованные. Их группа – в белых простынях на голое тело – слонялась по улице и тыкала пальцами во встреченные несуразицы. Один из них, красивый, мускулистый мужчина, приятно пахнувший виноградными цветками, подошёл и что-то неразборчиво произнёс.

– Ты тоже демократ? – перевёл первый студент. Что он имеет в виду?

– Да!

Группа поманила за собой. Они прошли вразвалочку, потешаясь над работягами и куда более осторожно над оборванцами, которые, видимо, могли дать сдачи.

– Ψάχνω για έναν άνθρωπο της αγάπης, – сказал первый студент, желая объяснить, что ищет эллинской мудрости.

– Почём рыба, – кивнул вожак.

Встретились в маленьком домике, бывшем у приятелей чем-то вроде студии для творческих бесед. Стены голые, без ковра и картин, толком мебели нет, на полу светильники и низенький столик, мягкие подушки. Вожак хлопнул в ладоши и слуги принесли сладкое вино, сразу же ударившее в голову. Появился ещё один мужик с дудкой и заиграл весёлую мелодию, постукивая в такт по бедру.

– Прорвёмся, ответят опера! – пропел музыкант.

Начали читать стихи, из которых путешественник разобрал только отдельные слова – "Эрос" и "Рабиндранат Тагор". К этому моменту он уже изрядно окосел, и его неудержимо тянуло ко сну.

– Ни-ни, – потряс за плечо новый приятель. – Теперь мудрость. Главная мудрость – это любовь. В любви смысл жизни. Она объединяет всех нас, вне зависимости от происхождения, пола и возраста. Это единственная сила, которая...

Только теперь студент понял, что приятели давно скинули простыни с плеч и нежно поглаживают друг друга. Более того, что он сам голый и тёплая рука на животе не его.... Такое открытие душа перенести не смогла и с воплем «Нет!», он очутился на привычной лавочке, оглушённый и задыхающийся.

– Тебя тоже?

В это же мгновение на лавочке объявился третий участник – преподаватель. Глаза его сверкали, усы топорщились, пальцы скрючились.

– Будь оно проклято!

Приключения профессора

Сократ оказался бодрым старичком с проплешиной и в далеко не самом свежем хитоне. В окружении собаки и мальчишек он нависал над торговцем фруктов и, заложив руки за спину, что-то декламировал по памяти. Судя по окаменевшему от вежливости лицу торговца, память у Сократа оказалась куда лучше, чем у ровесников.

Профессор направился к философу, игнорируя остальных:

– Господин! Разрешите представиться, я проф... то есть тоже немного философ, как и вы, разумеется, не настолько умелый и поэтому всегда мечтал о встречи с...

– Ну-ну, приятель, – жестом остановил Сократ. – Меньше слов, больше дела. Не думал, что когда-нибудь скажу это.

Торговец фруктов фыркнул. Заметив это, Сократ потащил свою новую жертву прочь.

– У меня весьма обширные познания, – продолжил профессор. – Я читал все сохранившиеся работы по античной философии и неплохо разбираюсь в современных.

– Наши глашатаи тоже многие документы помнят наизусть, однако, ума от этого у них обычно не прибавляется.

По лицу профессора пробежала лёгкая тень. На первый раз он справился с собой. Ещё бы – ведь разговаривал с Самим!

– Надо же как-то получать знания. Вам ведь они не сами собой пришли.

– О, я пуст, и каждый производит с моей помощью лишь то, чем сам чреват. От этой малости порой и мне перепадают крохи. Приходится всё время искать собеседника.

Философы прошли форум и уселись под сенью какого-то южного дерева. У "городского" жителя все греческие деревья оливы или кипарисы, но для местных это был обыкновенный каштан.

– Как сказал Уинстон Черчилль, зачем стоять, когда можно лежать? – пошутил путешественник во времени.

– У моего соседа есть попугай. Так вот он постоянно говорит чужими цитатами.

Профессор уже не мог сдерживать гнев. Разве можно с ним так обходиться? Уже не мальчик, чай, седина на висках, сколько лет в науке. Женат, дети взрослые. Квартира, машина хорошая, кредитов на пять лет вперёд, зато ипотеку закрыл. Соседи уважают, у начальства на хорошем счету, печатается. И к Сократу с душой отнёсся, бездну времени преодолел.

Сократ с простодушным лицом наблюдал за побагровевшим собеседником.

– Жарко сегодня, правда?

Профессор дал ему последний шанс.

– Вот вы меня всякими обидными словами честите, а я ведь не просто так, и сам учу философии, статьи выпускаю…

– Статьи – это вроде как книги?

– Да, только маленькие.

– И как, много кто читает ваши книги?

«Мои точно читают», – вспомнил профессор свою манеру заставлять подопечных покупать статьи перед экзаменом.

– Да и что такое философия? Разве ж тебе известно, что ты других обучаешь?

– Ну, знаете, продолжать разговор в подобном тоне я считаю делом неуместным. Прощайте!

Профессор развернулся и зашагал с форума.

– Как он смеет? Безумный старик! А я, со всей душой, понимаешь…

Из-за испорченного настроения у профессора пропало желание любоваться красотами Афин или поискать себе другого маститого учителя. Вся любовь к Элладе окончательно и бесповоротно угасла.

– Анит, – вспомнилось ему. Донос можно немножко ускорить…

И только потом, после разговора с Анитом, в котором тот узнал, что Сократ распускает грязные слухи и отговаривает сына ремесленника продолжать семейную традицию, профессор очнулся:

– Что же я наделал? Будь оно проклято!

С этими словами он очутился среди своих студентов.

– Профессор, а с вами-то что случилось?

Преподаватель помял подбородок.

– Э-э, давайте считать, что отработки приняты и разойдёмся.

Другого ответа от него так и не получили, в дальнейшем при любом упоминании тех событий, лицо философа каменело и принимало крайне отстранённое выражение. Парни ещё долго караулили шутника, чтобы пересчитать тому рёбра, но безуспешно. Больше знакомец в городе не появлялся, чего не скажешь о других частях света.

Для англичан он воскресил короля Артура. «Кто все эти люди?» – спросил хранитель Камелота. Бедолага, он популярен среди врагов. Немцы получили спящего Барбароссу. Дедушка порывается разделаться с итальянцами. Португальцам «повезло» с Салазаром. Теперь не знают, что с ним делать – судить или наградить. Кого же знакомец подарит нам?

Краткий тезаурус с комментариями первого студента

Анит – богатый ремесленник, один из отцов города. Враждовал с Сократом, разойдясь с ним во взглядах на семейное воспитание. А посему написал на философа донос, по которому последнего приговорили к смерти.

Антисфен – один из учеников Сократа, основатель кинизма. Если исключить его показной аскетизм и крайнее самолюбование, вкупе с жёсткостью к ближнему своему и предъявляемыми к миру высокими стандартами, вполне разумный человек.

Аполлон – бог солнца и синоним красивого парня.

Артур – легендарный то ли король, то ли военачальник, то ли сармат, воюющий с саксами.

Афродита – богиня любви и «покровительница» кожно-венерологических диспансеров.

Барбаросса – человек и план в одном лице, повелитель Священной Римской империи. Утонул в крестовом походе. Прославился войнами в Италии.

Гера – покровительница материнства. На своего сына и многочисленных пасынков её любовь, мягко говоря, не распространялась.

Зевс – верховный бог, владыка молний. Прославился любовными шашнями со смертными и не очень. Муж Геры.

кинизм – философское течение, представители которого внешними чертами напоминают юродствующих монахов. Самоотречение и глубокая аскеза необыкновенным образом сочеталось с глумлением над согражданами и паразитизмом.

Пифагор – учёный и философ, основатель секты, гроза школьников и обладатель золотого бедра, которое он не постеснялся продемонстрировать на людях.

Салазар – фашист и диктатор в Португалии, очередной автор экономического чуда.

Сократ – великий древнегреческий философ, один из легендарной тройки Сократ-Платон-Аристотель. По мнению Машки-отличницы основал добрую треть всех наук. Во всяком случае, мало кто на него не ссылался.

Черчилль – британский политик, алкоголик и весёлый малый. Прославился своими мемуарами, в которых в одну калитку вынес Третий Рейх.

έχω τρία αρχίδια – у меня три яйца. Эти и другие изречения оказались непереводимым пьяным бредом обрусевших понтийцев, соседей по общежитию.