Поле

В поле чистом серебрится

Снег волнистый и рябой,

[Светит месяц], тройка мчится

По дороге столбовой.

Пой: в часы дорожной скуки,

На дороге, в тьме <ночной>

Сладки мне родные звуки

Звонкой песни удалой.

Пой, ямщик! Я [молча], жадно

Буду слушать голос твой.

Месяц ясный светит хладно,

Грустен ветра дальный вой.

[Пой: «Лучинушка, лучина,

Что же не светло горишь?»]

Солнечный свет пробивается сквозь хвойные леса, посреди коих виднеется проезжая дорога. Из нее выезжает бричка, идя по колее ее потряхивает, но вороная лошадка мерно цокает под усталыми указаниями дяди Федора. Он, в потрепанном сером камзоле, сидит на облучке, мечтая о папиросе. Но закуривать не решается; иначе Полинарии опять придется дышать сигаретным дымом, она хоть не подаст вида, но — думал он — не пристало молодой институтке приезжать в пансион в прокуренном платье. Полинария, кстати, совсем не думала о дяде. Она давно забыла о дороге, когда открыла любимую книгу. Ее руки бережно перелистывали одну за одной истрепанные странички «Юлии, или Новой Элоизы». Эту книжку ей некогда подарила бабушка, которая была не искушенной читательницей, но убеждение, что юной даме непременно нужно читать и читать по-французски, сыграло свое. Это определило все воспитание маленькой Полины; она довольно рано показала свои таланты; быстро обучалась грамоте, в три года вызубрив «Деревню» Пушкина, Поленька покорила гостей дома Лаврецких своей увулярной «р» на фразе:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря?

«Аполинария, радость моя, Александр Сергеич вами бы гордился, вы знаете, — он хоть и умер, но в ваших устах только что как будто воскрес!»

Девочка в ответ прищурилась на странного господина. «Как умер — а кого тогда она видит во снах, когда бабушка читает ей сказки?» — подумала Полина. Она еще много чего вспоминала, когда перечитывала больше механически. Текст «Юлии» она помнила наизусть большими кусками, а под каждой строчкой оставила столько смыслов и воспоминаний, что на каждой страничке словно смотрелась в зеркало.

***

Пансион, куда дядя Федор вез Полинарию был местом, надо сказать, странным. Так называемый «Институт благородных девиц» располагался в двухэтажном желтом здании, которое раньше принадлежало какому-то князю. Бричка въезжала по липовой аллее прямиком к пансионату. На пороге ее встречала Наталья Борисовна, начальница института имени Святой великомученицы Варвары. Федор остановил бричку боком у порога, дверца открылась, Полина вышла, поправляя платье.

— Принимайте институтку, Наталья Борисовна. Старались, растили специально для вас — сказал Федор, закуривая.

Наталья Борисовна с высоты порожек смотрела на Полину.

— И тебе здравствуй, Федор, — сказала Наталья Борисовна своим матовым голосом, — вижу, что девушка аккуратная, книжки читает (она заметила корешок «Юлии» в полинином ридикюле), волосы только растрепались. Всех моих воспитанниц я обязуюсь следить за собой.

Полина зарумянилась, поправила растрепанный клок волос и подумала, мол, что ей нужно было бабушкино трюмо с собой везти? Зеркальца у нее не было. Странная она. Но Наталья Борисовна так душила ее своим взглядом, что Полина не могла проговорить ни слова, только виновато опустила голову.

— Ну, вот и славно, — рассек молчание Федор, — будь умницей Полина, не подведи Ольгу Дмитриевну, она потом вышлет тебе теплые вещи и гостинцы, ей для любимой внучки ничего не жалко — добавил он, обращаясь к Наталье Борисовне. Та в ответ сказал что-то вроде: «Я знаю Ольгу».

Снова повисло молчание.

— Ну, я поехал, с Богом!

— Езжай, Федор, — сказала на прощание Наталья Борисовна.

Федор стянул вожжами и бричка отъехала. «Ну и баба, скажет как отрежет». Он всегда робел при виде сильных баб, как он обыкновенно выражался. Но, стягнув еще раз, его радовала мысль, что через какие-то часы езды он будет дома, где его ждет Ольга, женушка кобыльего нрава, за это ее Федор очень любил.

***

Август сменился сентябрем и по липовой аллее разметался листопад. Полина как всегда сидела у окна прихожей и вспоминала пушкинскую «Осень»:

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье.

Таким образом Полина часто сидела между уроками, мечтая о послеобеденной прогулке и вечернем чтении.

— Ты чего загрустила? — прервала полинины мысли Елена.

— Да я так, повторяю урок — Полина выделила последнее слово, вспоминая, какой сейчас час.

— О, да у нас еще целый час, пойдем лучше с нами чай пить!

Полина пошла.

Хоть ей и было грустно покидать Пушкина, однако Лена была ее единственной институтской подругой…

Вот на бюваре сидят, посмеиваясь, Софи, Аннюта и Катерина; их Полина называла «чайной троицей» за излишнюю любовь к чаепитиям и бессмысленным сплетням. «А вот и наша Пенелопа,» — прервала застольную беседу Аннюта. «Все ждет да ждет кого-то! мы уж подумываем, что ты помолвлена — добавила Софи, прихлебывая чаю». «Да, подумали,» — вставила Катерина, которая всегда относилась к Полинарии надменно.

— А я смотрю у вас чай кончился, — отвлекла компанию Лена, — Дуня! Примечай! — она захохотала, мило прикрыв ротик, и посмотрела на подругу.

— Я, пожалуй, сама схожу, — Полина взяла чайничек, придерживая крышечку, удалилась. За ее спиной послышались смешки, а Лена стояла, видимо, ожидая Дуню.

«Очень ее люблю, моя хорошая Лена,» — говорила себе Полина, а сама, наливая кипяток из самовара мысленно вернулась к любимому окну.

***

В пансионе ей нравилось многое — здесь чистенько, прилично, вкусно кормят, хорошо учиться и никогда не одиноко. Раньше одиночество было главной полининой бедой, но сейчас ей как-то не хватало покоя. Здесь вечно приходится подстраиваться под каждого, чтобы соответствовать идеалам Натальи Борисовны. Ей тяжело давалась физической культура (она ненавидела утреннюю гимнастику), она была далека от занятий по кулинарии, рукоделие она вообще не понимала, но вот домоводство и этикет ей давались легко. Она лучше всех держала спину и делала реверансы, а культура речи у нее с рождения была на высоте. Полина так иной раз ставила голос, что иногда попадала в холодный тон Натальи Борисовны. Та, к слову, была очень строга к Полине. Полина очень винила себя за каждую оплошность, она ужасно боялась свою начальницу, при этом она восхищалась ее сдержанностью и пунктуальностью. «Полина, дамы держут спину даже когда умываются», «Полина, не опускай голову, лоб видно», «Полина, не прикусывай губу — это пошло!» Ей так часто приходилось слышать подобное, что строгий голос Натальи Борисовны на всю жизнь засел в ее голове.

Все это происходило постепенно, уже спустя четыре года обучения, Полина уверила себя, что Наталья Борисовна любит ее и любит больше прочих учениц.

Однажды, в залах для пения, распевая духовный стих, она (то есть Полина) стояла, смотря по всем правилам в верхний дальний угол, где был Бог (на самом деле — паутина, и наверное, паук), но она стояла и пела, зная, что Наталья Борисовна смотрит.

— Аполлинария, подойди ко мне.

Полина напугалась, но не секунды не думая, подошла к начальнице. Та увела ее за угол и сказала:

— Ты очень хорошо берешь высокие ноты, но, прошу тебя, будь аккуратнее. Вот, здесь чаи, пей утром и вечером

— Это бабушка передала? — спросила Полина, удивленная.

Наталья Борисовна многозначно кивнула и удалилась.

Полина так никогда не спросила у бабушки про чай, как не спрашивала про маму, про дядю Федора и кошку Варю, пропавшею на двенадцатые полинины именины — все эти темы были для Полины под запретом, который она сама установила, заменяя болезненные мысли большими надеждами и ночными фантазиями.

Перед сном она всегда читала Священное писание (а не молитвы, как все остальные институтки). Так одной темной ночью Полина, в слезах из-за переживаний за завтрашний экзамен, в книге Притчей Соломоновых прочла: «Как птица, покинувшая гнездо своё, так человек, покинувший место своё» — она вспомнила, что уже пять лет не видела бабушку, дядя Федор раз в неделю передавал гостинцы и пару раз в месяц по скупому письму. Она ужасно скучала по бабушкину имению, где прошли лучшие годы ее жизни, но где оно сейчас, в какой стороне, она не знала. От этой мысли Полина расплакалась сильнее.

***

Котосееф Борис Аркадьевич вошел в класс внезапно. Как обычно все вскочили, приветствуя преподавателя. Тот поздоровался с ученицами кратким: «И вас, садитес-с» — он сам хотел присесть, но, посмотрев на пустую парту в первом ряду, спросил: «Аполлинария — куда делась?»

Тишина, все молчат и только Елена, теребя перо, взволнованно взглянула в окно.

Она бежала — зеленое поле одуванчиков растворилось в ее сознании в огромное желтое пятно. Это солнце преследовало ее.

Из колючих кустарников терновника на нее смотрели два страшных паука, что-то зашевелилось. Она побежала дальше. Это заяц гнался за ней.

Она забежала в посадку, в глубине дубов мелькнула чья то тень — это волк шел по ее следу.

Полина так перепугалась, что мгновение — хруст сломанной ветки — и вот она встает, отряхивая платье. Поклажа вывалилась из корзинки, она и забыла, что было в ней — некогда, они близко.

Они здесь, они рядом, они догонят, наругают, накажут, а она — этого не переживет.

Полина сама не помнила, как оказалась в объятьях зарослей терновника — она пробивалась, пытаясь защититься руками, шипы рвали ее одежды, она терпела, шипы царапали ее тело, она лишь вскрикнула, шипы напомнили ей Анчара, которого она прочла позавчера, и так и оставила книжку на кровати — она там и осталась, да, она ее забыла — тут она не выдержала, она тяжело вздохнула, задыхаясь ее грудь наполнилась густым колючим воздухом. Она задыхалась

от этого она даже не могла заплакать.

Но вдруг — она заметила, что терновник позади, а она сидит под липой, свернувшись клубочком — пока из кустов выходил ...

Медвееееедь!

Он встал на задние лапы. Рычал, раздвинул лапы передние. Раааа!

Полина превратилась в камень, ее статуя застыла, ожидая терзаний.

И как только медведь был рядом — что-то взорвалось позади него, он дернул ухом, засопел и тяжело завалился, придавив землю и полинину ногу.

Облако дыма уходило на небо.

Из него вышел мужичок, одетый в шкуры с ружьем в руках.

— Эй, жива хоть?

Он помог ей встать.

— Вставай дочка, нога, ничего пройдет.

Мужичок нес Полину на спине, она уперлась в его плечо и все смотрела куда-то, где постоянно маячил нос, мысли его были глухи, она ничегошеньки не чувствовала.

— Раздразнила ты его. Я Мишу с малых лет знаю, он был буйный, но добрый. Единственное — на баб злой, но есть за что — ты его пойми…

Полина ничего не понимала, даже не слушала, потому что ничего не слышала.

Они пришли — к голубому деревенской усадьбе, окруженной цветами, березками и небольшим резным забором. Бабушкин дом, они пришли домой.

Дома все перепугались, бабушка со свойственной ей визгами профессиональной плакальщиц ругала Полину. «Да чего же ты не сказала, я молилась, каждую ночь!»

Полина тоже молилась каждую ночь — хотела вернуться домой.

Вернулась.

***

Вскоре трагедия стихла, дело замяли и через полгода Полина отпросилась у бабушки поехать в город. Она считала, что на этом ее образование кончилось, а вечно сидеть дома она тоже не может. «Поеду в столицу, буду там работать». «Полина, вот умеешь ты всегда что-то выдумать. Вот и Кошка Варя сбежала, очень ты ее тискала, это все книжки твои» — поездка отменяется, думала Полина; бабушка продолжила — «…, но поезжай, может хоть жениха найдешь, неча в девках ходить».

На второй день ее снарядили, Федор запряг бричку, груженную всем приданным Полины (сундук с платьями, книги и зеркало, недавний бабушкин подарок).

На третий день они выехали в сторону большой дороги, ведущий в сторону Медведева, столицы нашей Великославской империи.

***

Ночь, город, где-то в одном из окон Аркаша зачитывался Блоком.

Сидя в своей подвальной каморке, он держал новенький тоненький томик и читал:

В голодной и больной неволе

И день не в день, и год не в год.

Когда же всколосится поле,

Вздохнет униженный народ?

Что лето, шелестят во мраке,

То выпрямляясь, то клонясь

Всю ночь под тайным ветром, злаки:

Пора цветенья началась.

Народ — венец земного цвета,

Краса и радость всем цветам:

Не миновать господня лета

Благоприятного — и нам.

На последних словах Аркашу кольнуло счастьем — поэзия его пьянила и пленяла. Он бы и сам хотел писать стихи, но был заложником самого себя — излишняя начитанность, склонность к теоретизации и робость перед Словом уничтожала всякие попытки закончить начатое стихотворение.

Я родился и вырос полуночной мгле,
Словно древний поэт на священной тропе,

Одуванчиком черным, пронзающим тьму,
Я себя погубил. Хоть и век ненавидел сперва…

А потом среди белых зевающих чащ,

Я смотрел, как ветра развивают мой плащ …

ничтожно, плохо, подрожательно
Дописывал он через время, и сжигал, написанное.

Эта ничтожность перед творчеством вскоре привела его в подполье. Его позвал туда Николка, его дворовый дружок (Николка был мал ростом и всегда был баламут вроде дворовой собаки). Так вот, Николка сошелся с Красной партией, они называли себя «Кораллы». «У них главный — какой-то старый моряк, говорит, он давно на царя клык точит». Аркаше было как-то все равно на царя, он не понимал, почему один человек должен быть виноват перед несчастием всего народа. Если уж поквитаться, то со всеми подряд, теми кто не дает крестьянину жить жизнь, воспитывать детей прилично. Тех, кто пьет как скотина, потом баб бьет при детях. Тех, кто отнял у него детство, не дал образования, без коего Аркаша не мог писать стихи.

Так он вошел в подполье.

Здесь у него пошла жизнь долгожданная. Он писал афишки, сочинял речи. «Народу нужно слово, слову нужно выражение, мы выразим слова народу и он заговорит!» — очень уж он гордился своими речами.

***

По утрам он учился, у кого придется, истории, языкам или географии с математикой. А по вечерам писал речи, учил других громко и четко говорить, неграмотных обучал читать по складам и ставить подпись где надо. Так проходили его дни и годы в Медведеве.

В Медведеве Полина освоилась быстро. Сначала походила по конторам, где на нее смотрели как на дуру и держали за гроши (на них она сняла комнатку метр на метр, где и осталась жить). Потом походила по квартирам «современных писателей», которые не сколько писали, сколько марали бумагу, а ей — переписывать. Один, гаденький такой, с бородкой как у Достоевского, думал к ней пристать, за что справедливо получил по лбу томиком Гегеля. У Полины теперь была с собой большая сумка, в которой лежали книга, перочинный ножичек с перьями и бумагой, и небольшой двухзарядный пистоль марки Liberty, бабушкин подарок, пока, к счастью, не пригодился. Гегель оказался сильнее пули. И Полина вскоре нашла работу подстать — контора в центре Медведева. Газета «Знамя», партии Новых ноябристов. Там множество таких же дам, как она, стучали весь день на новеньких печатных машинках. Они (девочки, машинки, звуки клавиш и даже начальники) ей ужасно нравились.

***

Пока Полина каждый день с семи до семи заходила в контору на Моховой, из переулка напротив, в невзрачном зеленоватом флигеле, на нижнем этаже, в это же время выходил на прогулку Аркадий. Это был тучный юноша с щетиной, развороченными волосами в черном засаленном пальто. Обыкновенно он выходил на площадь, в маленький кабачок, где читал взятую у друзей книгу. Пока он сидел, потягивая что-нибудь эдакое (обычно пиво), он размышлял о деле.

Ее он придумал давно, в его голове она появилась из снов — длинноволосая девушка с русой косой до бедер. Он искал ее везде, ему хотелось ее, но его не покидало ощущение о ее не-существовании. Однако, как можно думать о том, чего нет? — спрашивал себя Аркаша и продолжал свои поиски. Портрет своей мечты он намеренно оставлял силуэтом, размытом сознании. Таким образом это давало Аркаше иной раз видеть ее во всех женщинах подряд. Он ни разу не был у кукол, куда тот же Николка ходил по расписанию (в среду и пятницу) — Аркадий искал нечто большее, чем очередную николкину принцестутку (временная дама для надобности, как он сам говорил). Так Аркаша ходил невинный, давал уроки мещанским детям, по пути из дома в дом — смотрел в отражение Медведки. Отражение Аркаши тоже смотрело на него, но ничего почему-то не говорило.

Однажды он с горя напился и забрел в незнакомый дом — зачем? — намеревался дать урок в семь вечера, хотя было только шесть, суббота, а не пятница, мальчишки совсем его не узнали, он тоже их не узнал. «А вы кто?» — спросил он, щурясь на старшего. «А вы?» — ответил тот, хохоча. Младший тоже смеялся, только немного нервно, поглядывая на дверь в гостинную. И тут в дверях появилась госпожа Р., пьяный Аркадий ее тут же узнал и вмиг отрезвел.

Она была замужняя дама с остриженными русыми волосами, высокой округлой грудью и широкими бедрами. Но очаровала она Аркашу не этим — он оценивал в женщинах другое. Каждая покоряла его по своему — так госпожа Р. невероятно пела.

Аркаша в сердцах называл ее нимфой.

Муж, толстый чопорный англоман, носил огромный монокль на правом глазу, по причине того, что дальше своего носа не видел. Его миссис Р-о и Аркаша об этом хорошо знали.

Их союзы случались где придется, в саду, в гостиной в общей спальне и даже за общим обедом, когда Аркаша, посадив детей, садился по велению госпожи слева от нее, и она, тихо, чтобы никто не заметил, трогала его ногу своей ножкой, доставляя себе тем самым большое удовольствие.

Вместе они любили читать по очереди — их любимой книга стала «Красное и черное» Стендаля. Аркаша даже сравнивал себя с Жюльеном Сюреном, а госпожу Р. с госпожой Р…

но сама госпожа на это обижалась, ей, понятное дело, больше нравилась роль Матильды.
Этот запретный союз был прекрасен в своей греховности — они ходили на краю обрыва, и думали, если их заметят, они вместе падут ту бездну, которое им готовило общество. Но

вскоре их разлучили.

Это была чахотка. Аркаша знал, что это такое, а госпожа уверенно делала вид, что ничего не знала.

Она уехала вместе с детьми и мужем на Кавказ, где, думал Аркаша, пребывает до сих пор.

***

Вечер опустился на Медведев и город, возвращаясь домой, потихоньку впадал в спячку. Тогда Аркаша как раз возвращался домой. Он совсем увлекся чтением стихотворения и составлением новой химической формулы, которые постепенно перемешивались в его голове, та туманилась и Аркаша совсем не замечал ни карету, чуть не сбившую его на бульваре, ни мальчика-газетчика, который, крикнув, сказал, что у него вывернуты карманы, ни шедшую ему навстречу девушку с кипой бумаг, прижатой к черному платьицу. Они (как читатель наверняка понял) столкнулись, бумага разлетелась, пару листов птицей пархнули на дорогу, их взгляды встретились и они, как бы это странно ни звучала, узнали друг друга.

— Ах, извините, я совсем вас не заметила!

-Что вы! Это я дурак, иду у себя на уме. Давайте я помогу — Аркаша наклонился, пытаясь ухватить за раз как можно больше бумаг, а у Полины комом в горле засела мысль, что все эти бумаги ей, скорее всего, придется переписывать.

Они собрали все до чего дотянулись, три каких-то листа, конечно, не доставала.

— Давайте я вам что-ли помогу, вы далеко живете?

— Вы знаете, моя хозяйка не терпит мужчин да и я…

— Ох, что вы — я провожу вас до парадной, развернусь и пойду в своем направлении, забыв вас, будьте покойны.

Полина улыбнулась.

—Ну хорошо, пойдемте.

***

И она повела его в сторону своей квартиры на Малом Арбате. За двадцать, пятнадцать (минут?), а может и целый час пути они узнали друг о друге многое. Полина оказывается училась в пансионе, как и Аркаша, который был там воспитан за неимением родителей. Обоим им нравилась столица, хотя здесь обыкновенно бывает ужасно шумно и одиноко. Они оба любили Жан-Жака Руссо, Стендаля и Гюго. Обсуждая последнего, они как-то, одновременно вспомнили одно и то же стихотворение:

Мотылька умоляет лесная фиалка:

— Милый мой!

Ты летишь и подругу покинуть не жалко,

Будь со мной!

Ах, когда мы вдвоём, я весь мир забываю,

Жизнь легка.

Мы похожи с тобою и нас называют —

Два цветка.

Но, увы, ты летишь, я ж к земле тяготею,

Доля злая!

Я хочу твой полёт ароматом овеять,

Я земная!

Возле разных цветов кружишь ты в отдаленье

От меня,

Я одна остаюсь с моей бедною тенью,

Я — ничья!

Ты пришел, чтоб опять улететь до рассвета.

В сердце страх.

Жду тебя одиноко, росою одета,

Вся в слезах!

Ах, чтоб мне не увянуть от муки бессилья,

От любви,

Корнем в землю проникни иль сделай мне крылья,

Как твои.

Все это им напомнило виденную обоими оперу по «Отверженным», где встречаются Жан Вальжан и Фантина. Возможно, в тот день показа в Большом театре они были где-то рядом, только не видели друг друга. Но это уже не важно, важно что сейчас они, на третью неделю знакомства, сидели на крыше дома, где жила Полина (она снимала мезонин) и смотрели, как по городу зажигаются фонари.

— О чем ты мечтаешь? — спросил Аркаша Полину.

Она смутилась, думая, что он намекает на что-то пошлое.

—О покое.

— Это как?

-На свете счастья нет, но есть покой и воля…

Аркаша ее понял и замолчал.

Она все время думала, что мужчина — некий придаток женщины, что-то вроде пресмыкающегося. Таких она видела Федора с бабушкой. Иные мужчины существовали только в любовных романах, которые она иногда читала, стыдясь. Она любила по настоящему только бабушку, Лену (ой, где же она, моя маленькая?) и Пушкина. Но она никогда не думала, что Пушкин — мужчина; нет, она конечно догадывалась и хорошо знала о его биографию, но то что он был из плоти и крови — мужчина … она как-то забывала.

Посмотрела на Аркашу, она заметила его кудри, нелепые жиденькие бакенбарды и грубую щетинку. Александр Сергеевич, неужели это вы? Подумала она и прильнула к Аркаше.

Он обнял ее.

— А я вот мечтаю о подвиге.

После он ничего не сказал, а сам вспоминал учение дяди Мартына — это был старый морской пес по прозвищу Корнелий (ну или — Корней), он — глава подполья, герой, отец нашей демократии, ха-ха. Аркаша восхищался им, он, кажется, был настоящим моряком, который служил ее при Михаиле, воевал за Остров, получал награды и пил ром бочками. Сколько подвигов на его веку — капитан Блад нервно курит трубку в сторонке, пока Черная Борода держит его кружку пива — Мартын, поди, их всех переплюнет. Аркаша не видел ни как стреляет Мартын, ни как он плавает, но он видел его дело. Он делал модели кораблей и кукол в полный рост. Его голова — плавильный котел из идей, приключений, мифов и легенд — и если дядя Мартын когда-нибудь пойдет на плаху, он бы хотел забрать его голову и испить из нее все те знания, которые хранил в себе дядя Мартын. Аркаша вообще представлял свое будущее чем-то вроде продолжением «Пятнадцатилетнего капитана» или «Острова Сокровищ»; ему свойственны такие фантазии, не нам его за это осуждать.

Аркаша и Полина все еще сидели на крыше.

Где-то под ними шумели пьянчуги, среди ора Аркаша расслышал косноязычное:

"На заре ты ее не буди",

сказал мне старый камрад

"Хорошо", ответил,"я сам

неволе этой рад".

Она сладко так спит.

Я вижу ее — во снах,

А проснувшись, ищу

в кабаках.

"На заре ты ее не буди",

Сказал, дыша в спину, враг

Я пошел. Он добавил — "Дурак!"

— Саныч, да ты что — поэт?

— Эх, — отмахнулся Саныч, — было по молодости.

— И что?

— Да всплыло — закончил он и немедленно выпил.

Хотя говорили они не громко, Аркаша словно сам постоял с Санычем, ухмыльнулся и ушел — назад на крышу.

Он посмотрел на Полину, прижал ее сильнее. Она, кажется, заснула. Да, заснула. Хорошая такая. Он погладил, а сам погрузился в фантазию, где он, привязанный к мачте, сопротивляется пою сирен, его команда, заложив уши, смотрит на него, своего капитана, а он думает лишь о ней, о той, кто ждет его и все ткет и ткет, и бережет его от смерти, которой нет.

***

Он провожал ее до до дома каждый день, рассказывая о подполье, о том, что они задумали Великое дело. Что за дело, интересовалась Полина. Мы хотим освободить народ! Это был секрет, тайна, но перед ней он захотел раскрыть эту тайну. А от чего его освобождать? от работы? От семьи? Как от чего? — от вампиров! Вампиров? Помещиков… сколько крови выпили, нечисти. Надо очистить их огнем.

Он сказал это и Полина посмотрела на него испуганно.

— Моя бабушка помещика, сотню душ держит.

Аркаша впал в ступор.

— Ну, ее мы не тронем, обещаю.

Она почему-то промолчала.

***

Вскоре он привел ее в подполье, уговорив работать на них — для этого он и машинку раздобыл и каких-то девочек к ней в помощь (и в компанию, а то баб-то не было, куда им до идей!). Она согласилась и вроде была тем довольна. Иной раз входя в подвал Аркаша слышал, когда за фортепьяно играла Полина — он не мог себе этого объяснить, но именно прикосновение ее пальцев о клавиши он безошибочно различал в темноте подвала.

Возле нее постоянно ходил паренек в застиранной тужурке — Аркаша-то его знал, а Полине — нет, вот и боялась. Что-то ходит, шепчет, будто принюхивается. Но как только Аркаша открывал дверь — все внимание уходило к нему.

— Аркадий, мы уж вас заждались!

— Пойдем Аркаша, дядя Мартын сказал надо на Смольной проповедь прочитать.

— А что там?

— Там народ бастует, не платят второй месяц.

— Семьи рабочие голодом морят!

— Так значит мором берут… ну мы им зададим — Аркаша надевал свою беретку, брал шест с красным флагом и выходил первым;

все — за ним, Полина тоже.

***

Его речи были хороши. Их Полина обыкновенно слушала, затаив дыхание; хотя потом при Аркаше критиковала с холодным видом, мол, нехорошо, народ буйный после тебя. «Полно-полно, им это по нраву» — говаривал он. И был, как всегда прав.

Даешь! Свободу, собственность и сытый кормешь.

Даешь! (вторили ему)

Даешь! Работу, гривенник и мягкий лож! (Даешь-даешь-даешь!)

(Вынь да положь, — кричал кто-то)

Даешь — бабам юбку, мужику — после смены рюмку! (Даешь-даешь-даешь!)

Даешь — детям букву, быку — бурку, собаке — кошку (Даешь-даешь-даешь!)

Всем — по мешку картошки и молока немножка,

А хлеба крошки — сам даешь

Доешь! (Даешь-даешь-ешь!)

Доешь!

(Даешь!)

Даешь!

(Доешь!)

Даешь — волю вольную, да спокой-спокойное (сам уже не понимал, что говорит)

Даешь, даешь даешь!

Даешь-доешь!

Еш-ш-шишь...

Крику было, аж страшно. Но в речах он был хорош — думала Полина — хоть на площадь выходи и весь город заводи. Да, Алексасергеич? — спросила она его. «Пойдем, Полина» — ответил ей Аркаша, уводя за рукав — подальше от толпы.

***

Они ходили обыкновенно — по Летнему саду, через Ворота, там где-то терялись и непременно оказывались в знакомом подвале. По дороге они читали, общались, смеялись над чем-то, а туда приходили, голодные, ужинать.

Подали пива (Полине он выпросил вина), запеченную картошку в горшочке, лук, сметану и (тоже Аркаша выпросил) немного говядинки с горчицей.

Он смотрел на нее, опершись рукой о щеку, пока она что-то рассказывала.

— Ты в порядке? — спросила она после того, как кончила очередной рассказ.

— Да, вполне — сказал он, хмельной.

Вдруг Николка, тот самый паренек в застиранной тужурке вскрикнул: «Споемте, братцы!»

Он утер лысину и запрыгнул на стол.

— Давай нашу, народную, — прокричал кто-то у стойки, где разливали пиво.

— Да, давай народную, краснознаменную!

Дима, что сидел позади Аркаши, по-разбойничьи свистнул, Григорий достал гармонь, Николка начал:

Полюшко-поле

Полюшко, широко поле

Едут по полю герои

Эх, да Красней Армии герои

Девушки плачут

Девушкам сегодня грустно

Милый надолго уехал

Эх, да милый в армию уехал.

Аркаша, кажется, совсем опьянел, хотя ни сделал после ни одного глотка, так разгорячился его эта песня. Полина слушала, она знала эту песню наизусть, но продолжала, опережая николькин тенор:

Видим мы седую тучу

Вражья злоба из-за леса

Эх, да вражья злоба, словно туча

А Аркаша сидел и смотрел куда-то вдаль сквозь Полину и повторял себе под нос:

Полюшко-поле

Полюшко, широко поле

Тем временем Николка ушел в кураж.

Полю

Полюшко, широко поле

Пусть сильнее грянет песня

Эх, да наша песня боевая!!!

-_------------------------

Все, как водится, напились. Буянили, допевали и допивали. Аркаша уж хотел уводить Полину, но его окликнул дядя Мартын (когда он пришел — Аркаша весь вечер его не видел).

Он отошел от нее, подошел к этому страшному пирату, Полина одна стояла в центре кабака. Вдруг — появился Николка. «Эй, княжна, чего одна?» — промычал он и шлепнул ее по ягодицам. Полине не нашлось, что ответить. Николка, видимо, воспринял молчание согласием. «Пойдем со мной» — он взял ее за руку и увел к стенке. Она не сопротивлялась — «А он где», Полина ждала в страхе. Николка прижал ее к стене и начал лапать. Полина стала хлопать его по плечам, но кричать не стала, только кинула «Отпусти бес!»»

Завтра судный день, все помрем, дай погрешить» — он прижался ее грудям и тут же отпрянул. Упал, ударившись о стол.

—Коль, только не говори, что не предупреждал — сказал Аркаша, разгоряченный, засучив рукава.

—Аркадий, не по-товарищески — Николка схватился за голову.

Товарищи молчали, ждали зрелища. Аркаша оглянулся на Мартына — того и след простыл.**

—Да, ты прав. Нечего из-за бабы драться. У нас общее дело. Завтра Судный день — сказал он и стукнул себя по груди.

Товарищи повторили, Николка заржал словно мерин.

—Эй, Терентий, крикнул Аркаша баянисту, давай Марсельезу, и ты, кабацкий, еще пива.

Снова оры, буянили.

Полина смотрела на все, не знала, что сказать. И в истерике побежала к выходу. Поднялась по порожкам. Свежий воздух, она схватилась за столп, дышала. Кто-то подходил к ней сзади — если это он, убью заразу — она вытащила из сумки пистоль

—Ты чего, — сказал Аркаша, поправляя берет, — пойдем отсюда.

Полина чуть не упала в обморок, они поднялись — к Аркаше. Он сказал, у него остался чай, потом он проводит до дома.

Пробило двенадцать. Полина допивала третью чашку чай. Аркаша сидел у окна и курил свою вонючую папиросу.

—Уже поздно, я могу остаться здесь — сказала она ему.

—Да, но в соседней спит Николка, ему сегодня тоже некуда податься.

—Нет, я хочу здесь.

—Да, но здесь сплю я — говорил он, искренне не понимаю.

—Поэтому я хочу лечь здесь.

Для Аркаши это было настолько странно, но он согласился — уступил Полине свою кровать, а сам хотел постелить рядом — у ее ног

Это было удивительное чувство — Аркаша ничего не чувствовал, кроме небывалой неописуемой легкости, какая бывает. должно быть только в раю. О чем думала Полина — бог знает, она прижалась к аркашиной груди, его сердце билось на удивление ровно. Под этот ритм, под легкие вздохи, в темной дымке — они засыпали, боясь, что наутро проснуться порознь. Скажем по секрету, им обоим казалось, что все это — лишь сон, хитрая выдумка беспокойного сознания, которая растворится как только подумаешь об этом.

Бессонница схватила его.

Он сидел за столом, завтра — судный день, надо что-то написать.

Он зажег свечу. Нашел почти чистый лист. И только он прикоснулся пером к листу — понеслось, скрепя:

За пылью пыль,

за годом год

живет невиданный народ,

он сеет рожь и воду пьет,

а к вечеру все хлеб жует,

За ними — дым, за ним — тоска

несметна эта полоса,

Она — робка, он — глух и нем,

И выйти в поле им не с кем…

Он безымянн,

Она — одна,

как ветер

веет и поля …

и он раздует бога имя,

ему послышится — Полина.

***

Он удивился, закрыл книжку, перекрестился и ушел на собрание, нужно было поговорить со всеми и подговорить Николку переменить план.

Полина смотрела она еще не знала что Аркаша оставил письмо под ее подушкой.

Сегодня именицы императора Василия Васильевича — ходынское поле полнилось народом разной масти (породы, как бы сказал Аркаша): крестьяне в белых рубахах, с женами и детьми, купцы всех гильдий, мещане, горожане и мелкие помещики. Пестрые полотна народа двигалось, его словно развивало ветром, все ждали царским подарком — всем обещали по кружке пива, женщинам — бокал вина и всем — библию для семейного чтения. Полину восхищала эта народная радость — в воздухе веяло здравие за императора, кто-то уже перебрал, но пел, кто-то переживал, хлопотал и расспрашивал и все абсолютно все ждали чего-то, будь то это что-то переменит их жизни, будто эти подарки — манна небесная, грех не взять, да и нечего жаловаться. Ждали, радовались, галдели.

Да где он — дурак? Может передумал… ей очень хотелось в это верить как и очень хотелось его увидеть.

Ее толкнули в спину, она чуть не упала — это был Николка. Она хотела его окликнуть, но он очень уж торопился, растворился в толпе и к ней снова кто-то прикоснулся.

—Здравствуй, девица, что одна гуляете без охраны

—Я и без всякой охраны, — сказала она железно…

Это был Аркаша.

— Дурак! — вскрикнула Полина и кинулась ему на шею.

—Полно, все хорошо. Мы с Николкой договорились только припугнуть, ничего страшного. Фейерверк.

—Посмотри на них, как они рады… ждут чего-то.

-Да, ну мы уж дождались, пойдем отсюда. Там у входа петушки, сахарные, тебе понравится

Он взял ее за руку и повел наперекор толпе, которая пела:

Матушка, матушка, что во поле пыльно?

Сударыня матушка, что во поле пыльно?

- Дитятко милое, кони разыгралися.

- Матушка, матушка, на двор гости едут,

Сударыня матушка, на двор гости едут!..

Песня играла у всех на лицах.

- Дитятко милое, я тебя не выдам!

- Матушка, матушка, на крылечко идут,

Сударыня матушка, на крылечко идут!..

- Дитятко милое, не бойсь, не пужайся…

- Матушка, матушка, в нову горницу идут,

Сударыня матушка, в нову горницу идут!..

- Дитятко милое, я тебя не выдам!

- Матушка, матушка, за столы садятся,

Сударыня матушка, за столы садятся!

- Дитятко милое, не бойсь, не пужайся!

- Матушка, матушка, образа снимают,

Сударыня матушка… Меня благословляют…

- Дитятко милое, Господь с тобою!

Удар — выстрел — крики, кони заражали, их стегали, орали, кто-то крикнул: Убивают!

Что-то случилось!

Кто выстрелил?

Застрелился?

Бог с тобой!

Аркаша застыл с Полиной, та от испугу уранила петушка.

Петушок лежал в пыли, Аркаша наступил на него, двигаясь вперед. Ничего не видно. Гвардейцы рыскали, били кого-то.

Началось, подумал он.

Началось. Но что? Он не знал

/___[]_.._________.............................______.............._______.................___...............____..........._/'/-/______;';;

Он добежал до помоста, она в безопасности, теперь нужно спасти его!

Его величество Василий Васильевич стоял на помосте, он смотрел на происходящее как потерявшийся ребенок не мог вымолвить ни слова, его глаза навыкате мертвенно застыли в той точке, где была наибольшая давка. У Аркаши оставался один-единственный шанс; он знал, что Николка близко, хотя различить его в галдящей толпе не было возможности. Аркаша толкался, сбивая женщин и стариков, не жалея никого ради своего плана. Сапогом он наткнулся на что-то мягкое: у маленькой девочки сжался живот и выползли глаза. Мертвенный ужас охватил Аркашу, его толкали, но он не верил себе. «Это всего лишь кукла, это всего лишь кукла», — убеждал он себя.

... -.-- -. ... .--. .- ... .. -.-. .- .-. .-.-

Взрыв раздался где-то под под мостом, Николку разорвало на части, а Аркашу откинуло за кордон.

Он лежал недвижимый, с уголка его рта что-то потекло. Голова раскалывалась, но он таки смог повернуться к прозябший неве, изуродованной дождями и топкой грязью. Он тонул в этой грязи, в худые сапоги затекла вода. Но он почему-то улыбался. Наверное видел, что в месте, где земля соединяется с небом колосятся остатки пшеницы, раскиданные горки снопов потряхивает, а мелкую солому легонько подбрасывает на ветру.

Поле, мое безграничное, любимое-родное поле, — думал Аркаша, закрывая глаза „Поле,

по-ле,

поля…

Приложение:

«Стихия»

стихотворения Аркадия Странникова

Предисловие

Эта тоненькая книжка написана автором, но издается без его ведома.

Аркадий Странников — человек нелюдимый, а потому по своему счастливый. Он родился 20 апреля 1894 года в селе {таком-то}, где провел детство и чуть не загубил юность.

Будучи сыном века, Аркадий совсем не замечал времени, которое он тратил на черт пойми что: на игры во дворе с крестьянскими ребятами (особенно он любил футбол и лапту), на подглядывание за дворянскими женщинами (даже теми, что были в деревне проездом), на разглядывание отцовского кабинета, пока тот хмелел в отъезде (уездный доктор); там, кстати, Аркадий впервые увидел книгу — думается мне, редактору настоящего издания, что то был знаменитый том А. С. Пушкина, который обыкновенно лежал на отцовском столе рядом с графином медицинского спирта. Книга эта была дорогая, в коже и с позолоченными ремешками. На обложке красовался профиль великого поэта, а под ней — шесть сотен страниц чистейшей поэзии (не только стихи, но и некоторые поэмы и, конечно, сказки).

Каким глазом Аркадий читал эти стихи — мы не знаем, но можно с уверенностью сказать, что в голове у него что-то да осталось. Доказательство тому — эта книжка, которую автор хотел издать 12 января 1923 года на смерть Александра Блока; но не имея возможности переместиться в Петрополис, он одиноко плакал в Медведеве у перрона Петроградного вокзала.

Да, дорогой читатель, сейчас вы знаете Аркадия Странникова как главу партии меньшевиков, который не только подогревал, раздувал и разжигал Революцию своими горящими речами, он также выдержал несколько смен Временного правительства и по сей день находится в Европе, где сейчас идут переговоры, которые должны остановить Империалистическую войну и принести всем нам, жителям Евразии, долгожданный мир.

Мне, как его хорошему другу, хочется, чтобы вы узнали в Аркадии — поэта.

Поэтому я, рискуя жизнью, издаю эту книжку ради того, чтобы ты, о умный читатель, увидел эти стихи.

Полина Лаврецкая, редактор и

боевая подруга автора,

член партии меньшевиков

***

Я родился и вырос в полуночной мгле,

словно древний поэт на священной тропе.

Одуванчиком черным, пронзающим тьму,

я себя погубил,

как Шекспир тишину.

И надолго ушел,

как Шопен в полутьму;

полумертвым лежал и смотрел в пустоту,

где себя полюбил,

хоть и

век

ненавидел

сперва…

А потом среди белый сияющих чащ,

я смотрел, как ветра развивают мой плащ!

И родится поэзия в недрах моих,

и умрет она в мире, расхлестав на двоих.

Ночь

Ночь нежна,

дочь глядит

как гаснет месяц.

Ночь,

княжна

роняет слезы мило.

Ночь, глаза

мои не знают горя.

Ночь, она

Из терема глядит

в подворье.

Ночь и я, смотрю

на лезвие меча.

Оно — железно, а

ночь …

А ночь

—

конечна.

Сказка

Чу! я с малых лет скачу,

большой дорогой пролечу

чрез перепутье — в даль,

во мглу,

смуглую

тропку

разыщу;

и там уж выдумал дракона, что

смотрит на меня знакомо,

огнем из зева, плачет дева,

ревет хребет;

а я зевну,

коня оставлю,

кольчугу старую подправлю,

клинок достану, щит возьму...

так будь готов хоть сотню лет

дракона сечь

мечом,

что пламенем согрет.

.....

он смотрит в даль,

а труп дракона

теперь уж кажется чужим,

дева — не та, но спасена,

она все плачет, он — уж мчит далече -

о, что за дива, те

леса

и

облака,

тропа, копытом

конь ретивый,

все спотыкается кругом,

круговоротом новых линий

земля указывает путь

...

Дева

усадьба — замок кирпича

уж свадьба, то приказ отца

приданное

три сундука

она перебирает спешно,

он не придёт, она — не вечна.

она княжна, но что за дело,

плести клубок и день, и ночь,

и ночи день не замечать,

а все глядеть и напевать:

на что ты, милой мой, покинул

судьбу свою ты опрокинул,

что блюдце яблоком на стол

…

настал момент и я сбегаю

что лебедь в небо улетаю

ведь знаю я ведет меня

к тебе небесная звезда
*

три сундука замок сломала,

замужье платье разровала,

из ниток кос свила откос

веревки и

спустилась в рост,

бежит и пятками сверкая …

лес темный брови поднимает.

зачем? куда? бежит откуда?

и что прикажешь делать с ней?

она не знала

те леса

упав во мрак, змеей в камыши,

промокла, и все шла и шла,

дошла до ивы, обняла

и вся в то дерево вросла.

Вампир

Тебя не видно мне,

стою во мраке

вдаль смотрю

ожидаю, ожидаю,

Хохочу,

ведь все готово!

я один

замок, обитель, властелин.

Под ног его — я вижу

бричку,

пологий лес в сотню осин

тебя везет простолюдин

он что твой муж …

дворянин

устроил уж вам пир,

где изобилье красных вин,

смотрят на множество картин

(портретов всех моих родных).

Ты подойдешь, разбив графин,

Спросив «О, кто вы граф?»

Я, отвечая, обниму,

Не зная, тому — вину

Внемлю — и жадно-жадно

укушу.

Чудовищно-изящный вкус крови,

выпитых из губ твоих немых

узнал я,

затих и

за

не

мог.

Цикл «Время года»

Зима. Холод.

Жизнь на мели,

Вдруг она ждет его у двери?

Вдруг она с мороза,

Стоит у свечи,

Ее очи слезятся

где-то в ночи

Он все ищет пути,

По которым пошел.

И где-то в тиши,

У подъезда,

дошедши,

Откроет он дверь,

И завалится трезвый

В одежде в постель.

Весна. Он видит ее,

Она в белой пижаме

развесит белье.

Чу, слышат за облаком — гром (!)

Наполнится сизым лесной небосклон.

Она побежит.

Он — следом за ней, но

Споткнется, упав

о корень полей.

Шел дождь.

Отраженья.

Он видит себя.

Посмотрит -

Нет на горе уж белья.

Лес. Белый свет,

Рощица эта,

По трафарету

Кончается лето.

Он шторкой укутавшись,

В синем плаще,

Расстелет поляну

Из яблонь. В торце

Образуется арка

Вот скоро она

Змеёю из лесу подползет

К тополям.

Город. И снова хмурый

Идет под сень.

На дворе осень.

Тут ясень стоит.

Повесится что ли?

В ожиданьи зимы…

Я (мб)

стол. тихо. ты

шепчешь мне

на ухо а-я

скребя пером,

пишу тебе

стих-ом

и вот

стих-ло

се-р (д)це — вижу

(нет, все это снится)

ли-

цо от

да-ктиля ре-сни-цы

до ям (б)очки губ

и они мне шепчут,

мол,

стол, тихо, ты

шепчешь

мне

на ухо как будто

стол, ты тихо шепчешь

мне.

Мiр

[текст временно изъят]

Поле

За пылью пыль,

за годом год

живет невиданный народ,

он сеет рожь и воду пьет,

а к вечеру все хлеб жует.

За ними — дым, за ним — тоска

несметна эта полоса,

Она — робка, он — глух и нем,

И выйти в поле им не с кем…

Он безымян

Она — одна,

как ветер веет на поля …

и он раздует бога имя,

ему послышится — Полина.

***

Я хотел назвать эти стихи «Прекрасные стихи о даме», в память о А. Блоке, но не думаю, что их стоит опубликовать в такие времена, — пишет он своему другу графу Бехарскому.

Что скажешь, о дорогой читатель?

Нам кажется, что автор — дурачок, а стихи, действительно, прекрасные.

весна 1926 года