Поле нескошенных подсолнухов

1

В Цитадели Севран, как известно, не было ничего, что могло бы заинтересовать постороннего. Холод, камень и ветер — обычный набор для пограничной цитадели. Севран нередко сравнивали с другими — не в его пользу. Это раздражало, хотя отрицать было трудно.

Консулу Сирилу Вандербильту, человеку ещё не старому, но уже обременённому мыслью о своём месте в истории, непременно хотелось оставить после себя что-нибудь столь же монументальное. Решили строить Великую Библиотеку. Не то чтобы в ней была острая нужда — полки предполагались пустые, — но сама идея бесконечных, уходящих под самые своды стеллажей, должна была, по мысли Консула, говорить потомкам о широте души его эпохи.

Строительство, разумеется, вела гильдия «Литос». Иного и быть не могло. Поначалу работы шли в обычном порядке, но вскоре выяснилось, что людей не хватает. Сроки, как это нередко бывает, стали поджимать, и начальство, посовещавшись, приняло решение привлечь к работам студентов последних курсов — из той же гильдии. На стройку направили учащихся Центрального института геомантии «Литос» в Норрисе, куда принимали по связям и средствам, а также студентов Практического училища здесь, в Севране, где учились способные юноши из окрестных Бастионов. Для первых это была почти учебная поездка — возможность поработать на объекте консульского масштаба и добавить строчку в личное дело. Для вторых — шанс заработать и, при удачном стечении обстоятельств, быть замеченными начальством. Для гильдии решение выглядело удобным. Формально все оставались в выгоде.

Однако в этой, на первый взгляд, стройной комбинации существовал один малозаметный, но существенный изъян. Студенты значились как практиканты, а не как штатные работники, и потому не имели страхового договора с гильдией «Альбас». Более состоятельные юноши из института могли оформить такую страховку отдельно. Учащиеся училища, выходцы из простых семей, нередко отсылавшие последние деньги домой, этой возможности были лишены.

Работали они без всяких гарантий.

На этой тонкой, почти незаметной трещине в расчётах гильдии и споткнулась частная жизнь одного из таких практикантов.

Работа шла своим чередом. Выше, на деревянных лесах пятого яруса — это метрах в пятнадцати от земли — двое практикантов из института управляли левитацией. Они стояли по обе стороны от гранитной глыбы, их руки совершали размеренные, синхронные пассы, удерживая многотонную массу в невесомом парении над пустотой. Знание этого заклинания требовало не просто учёбы, а особого мастерства и крепких нервов — одно неверное движение, сбой в темпе дыхания, и сила могла дрогнуть. Снизу было видно, как молодые люди в чистых, не запачканных праймером перчатках чинно исполняли свой ритуал, лица их были сосредоточены и важны.

Их было слышно: они спорили о точности жеста, смеялись чему-то своему. Звуки их голосов долетали отрывисто, обрывками.

Внизу, на своём участке, Алексис наносил на камень скрепляющую руну. Он работал молча, с привычной, почти механической точностью. Сначала праймер — липкий, с кислым запахом. Потом резец, выводящий на влажной поверхности холодный серебристый узор. Движения его были лишены ученической робости. Ребята из училища давно уже работали не как ученики — они вкалывали наравне со штатными мастерами, и каждый из них, как и Алексис, знал, что выделиться можно только безупречной работой. Никто бы не сказал, глядя на их согнутые спины и сосредоточенные лица, что это юноши, ещё не получившие диплома.

Рядом, на шатких досках третьего яруса, его приятель Тим крепил распорки. Он что-то насвистывал, мелодию эту он тянул уже третью неделю, и Алексис давно её выучил.

Сверху раздался не крик, а скорее резкое, досадливое восклицание. Потом — странная тишина, наступившая внезапно, как обрыв. Алексис поднял голову.

Левитация дрогнула. Не исчезла, а именно дрогнула — в самом воздухе что-то споткнулось, потеряло ритм. Глыба, парившая в пустоте, не рухнула сразу — она осела, потеряв фут высоты, и краем своим, с неспешной, неумолимой неизбежностью, задела край лесов.

Раздался сухой, многослойный треск — ломающегося дерева, рвущегося верёвки, лопнувшей балки. Всё это слилось в один короткий, густой звук. Леса не рухнули. Они сложились. Как карточный домик от дуновения. Ярус, на котором работал Тим, провалился первым

Сверху, с уцелевшего края, донёсся молодой, сдавленный голос:

— …Ты раньше пошёл.

Ему что-то коротко ответили.

Тишина, навалившаяся следом, длилась недолго. Её разрезали чёткие, сухие шаги.

На площадку, не ускоряя и не замедляя ход, вышел дежурный врач «Альбаса». Он нёс не чемоданчик, а плотный кожаный саквояж, вытертый до блеска на ручках.

Доктор был немолод. Очки в простой оправе, коротко подстриженная седая бородка. Он подошёл, поставил саквояж на чистый камень рядом, отстегнул ремни, не глядя на окружающих. Его движения были медленными, точными, лишёнными суеты.

Он опустился на колени возле Тима, поправил полы своего длинного, серого сюртука, чтобы не запачкать. Взгляд его на секунду задержался на белом обломке кости, торчавшем из рукава, но лицо не дрогнуло. Вынул из саквояжа небольшой латунный диск на цепочке, подержал его несколько секунд над грудью пострадавшего. Диск слабо вспыхнул тусклым красным светом. Врач кивнул про себя, будто сверился с мысленным списком, и убрал диск.

Затем достал ампулу с мутной жидкостью и короткий шприц. Вколол Тиму в плечо. Тело на земле дрогнуло, хриплое дыхание стало чуть тише, ровнее.

Только тогда доктор поднял глаза. Он посмотрел поверх головы Алексиса, куда-то в сторону недостроенной стены, и проговорил ровным, негромким голосом, каким объявляют расписание поездов:

— Полное лечение с восстановительной магией: триста сумеречных крон. Стабилизирующее зелье — пятнадцать. Оплата — до оказания основной помощи.

Помолчал. Потом его взгляд, наконец, остановился на Алексисе.

— Он… он выживет?

Доктор на секунду отвел взгляд к телу на земле, к тому месту, где торчала кость, затем снова к Алексису.

— При полном лечении — да. При оказанном стабилизирующем воздействии — три, возможно, четыре часа. Затем — внутреннее кровотечение, отёк, кома. — Он сказал это тем же тоном, каким назвал сумму. — У пострадавшего есть страховой договор с «Альбас»?

Он ждал. Его руки лежали на коленях, пальцы были спокойны. Он не торопил.

— Я заплачу. Лечите его.

— Триста пятнадцать сумеречных крон. У вас они есть сейчас?

— У меня есть накопления. Я собирал на институт. Почти двести. Остальное… остальное достану.

Доктор смотрел на него несколько секунд. Взгляд его был усталым и пустым.

— Триста, — повторил он. — Не меньше.

Его руки уже двигались, совершая короткие, отработанные пассы. Он делал их почти не глядя. Края раны сомкнулись.

— У вас час, чтобы принести триста крон или договор, — сказал он, вытирая пальцы. — Потом без меня.

Алексис деньги принёс быстро, оставив под койкой пустой, грубо сбитый ящичек с детской руной прочности на крышке.

Родители Тима были уже на месте. Мать стояла чуть поодаль, уткнувшись в платок. Отец, седой и прямой, как столб, молча протянул Алексису смятый бумажный свёрток. — Восемьдесят, — глухо сказал он. — Тридцать наши. Остальное — с участка, ребята скинулись.

Доктор пересчитал деньги, убрал их в саквояж.

— Остальное — на Обсидиановую, восемнадцать. Неделя. Не позже.

Он уже поворачивался к Тиму, его пальцы снова совершали беглые, точные жесты.

2

Бараки стояли на отшибе, за линией новых каменных кварталов. Длинные, низкие, с почерневшими от дождя и времени стенами. Между ними тянулись грязные проходы, пахло дымом, щёлоком и сырой штукатуркой. Здесь жили те, кто строил каменный центр, — каменотёсы, подсобники, ученики.

Алексис шёл, не глядя по сторонам. Он знал эту дорогу. Знакомый поворот, знакомая покосившаяся дверь с отколовшейся синей краской. Он постучал.

Дверь открыла мать Тима. Она показалась ему ещё меньше, ещё седее, чем две недели назад. Лицо бледное, усталое, но в глазах, увидев Алексиса, мелькнуло что-то тёплое, почти радостное.

— Алексис… Заходи, заходи. Спасибо, что пришёл.

Она говорила тихо, как бы извиняясь за каждый звук.

— Как он? — спросил Алексис, снимая натруженными пальцами потёртую куртку.

— Доктор был вчера. Слабость ещё большая, конечно, но уже не стонет, спит лучше. — Она помолчала, теребя платок. — Спасибо тебе, Алексис. За всё. Если бы не ты… — Она не договорила, лишь кивнула, и её взгляд ушёл куда-то в пол, словно стесняясь собственной благодарности.

— Да что вы, — пробормотал Алексис, чувствуя неловкость. — Где он?

— Внутри. Проходи. Я чай поставлю.

Пока Алексис снимал куртку и шёл по короткому тёмному коридору к комнате, за тонкой перегородкой слышалось, как мать переставляет что-то жестяное у печки, сдувает пыль с заслонки, вздыхает — коротко, почти бессознательно.

Комната была тесная. Пахло лекарственными травами, мазями и затхлостью долгого лежания. Тим лежал на узкой койке у стены, подоткнув под спину свёрнутое одеяло. Он был бледен, глаза казались больше обычного, но в них уже не было той стеклянной муки, что Алексис запомнил на стройке.

— Гость, — хрипловато сказал Тим и попытался приподняться.

— Лежи, — Алексис махнул рукой, придвинул табурет и сел у кровати.

Помолчали. Со двора доносился плач ребёнка и окрикивающий голос женщины.

— Ну как? — спросил Алексис наконец.

— Жив, — усмехнулся Тим. — Скучно, брат. Лежишь тут, как полено…

Он хотел добавить что-то ещё, вдохнул глубже, чтобы хватило воздуха на шутку, — и вдруг лицо его поморщилось от резкой, колючей боли где-то под рёбрами. Он замер, затаив дыхание, пока спазм не отпустил.

— …Уже и свистеть нечего, — выдохнул он тише, уставшим голосом, как будто только что пробежался.

Алексис кивнул. Он смотрел на повязку, туго перетягивающую плечо друга, на его худые, беспомощно лежащие на одеяле руки.

— Не торопись, — сказал он. — Это не быстро.

— Знаю, знаю… — Тим вздохнул. Потом его взгляд стал внимательнее. — А ты? Деньги… остальные? Не давят?

Алексис отвёл глаза. Помнил тот визит на Обсидиановую, восемнадцать. Чистый кабинет, тот же доктор, считающий купюры тем же бесстрастным жестом, что и на стройке.

— Закрыл, — коротко сказал Алексис. — Отнёс. Там и попытался поговорить.

— О чём?

— Попросил научить. Хотя бы основам. Диагностике, стабилизации. Говорю — люди в бараках гибнут от пустяков. Посмотрел на меня, будто на сумасшедшего. Сказал: «Это не ремесло. Это лицензия. А ваша самодеятельность — уголовное дело». И всё. Повернулся к бумагам.

Тим кивнул, будто ожидал именно этого. Молчали.

— А книгу я у него взял, — тихо, почти без интонации, сказал Алексис. — Медицинский справочник для практиков «Альбаса». Пока у меня.

Тим перестал дышать на секунду.

— Украл?

— Взял почитать. Верну, когда разберусь. — Алексис говорил суше обыкновенного. — Там порядок. Сначала диск. Индикатор. Потом зелье или укол. Потом уж заклинание.

Он помолчал, глядя в угол, где в паутине висела муха.

— Много их. Кость — один жест, кровь — другой. Только кровь-то разная. Для артерии — семь пассов, для вены — четыре. Капиллярное — проще, но там угол важен. Ошибёшься — будет тромб. Или гангрена. Или спазм. — Он перечислял это так, как говорят про возможную погоду: ветер, дождь, град. — В одной главе целый список. На две страницы.

Помолчали. Тим лежал неподвижно.

— И ты думаешь…

— Всё написано, — перебил Алексис без горячности. — Как инструкция. Я руны сложные водил. Там тоже последовательность. Там ошибка — трещина.

Он помял в руках кромку одеяла, разгладил.

— Людям в бараках не до семи пассов. Им бы боль унять. Дешевле. А я… разберусь.

Тим помолчал, потом неловко пошевелил здоровой рукой.

— А этот… как ты сказал… индикатор, — проговорил он неуверенно. — Его-то где возьмёшь?

Алексис ответил не сразу.

Он слушал, как за окном двое взрослых не спеша, односложно ругаются из-за воды.

— Найдётся, — сказал он наконец. — Не такая уж редкость.

— И зелья? — Тим посмотрел на него внимательно.

— С этим проще. Я с алхимиком договорился. Делает недорого. Для своих. — Алексис усмехнулся краешком рта. — А там, глядишь, и ты научишься. Будешь мне помогать.

Тим тихо хмыкнул, но сразу поморщился от боли и замолчал. Он долго смотрел в потолок, где между балками тянулась тонкая трещина.

— Ты уверен? — спросил он наконец.

— Разберусь, — ответил Алексис спокойно. — Ты главное — на ноги вставай.

Он поднялся и кивнул ему, спокойно и уверенно.

— Заживём.

Тим ничего не ответил.

В эту минуту в комнату вошла мать с двумя жестяными кружками. Разговор оборвался и растворился в быту, как растворяются слова, сказанные между делом. Но в тесной комнате осталось что-то ещё — твёрдое намерение и хрупкий инструмент для его воплощения.

3

Алексис Кларк шёл домой, в бараки, лёгкой, усталой походкой. Настроение было хорошее.

На стройке его теперь ценили не только как работника, но и как человека, который не бросил своего. Мастера кивали ему сдержанно, но уважительно, а молодые практиканты смотрели с каким-то особенным вниманием, будто он совершил что-то важное, чего от них самих ожидать нельзя. Эта тихая слава грела его изнутри, как глоток дешёвого, но крепкого вина.

В кармане его рабочей куртки тяжело позванивали и давили на бедро пять стеклянных ампул. Стабилизирующее зелье. Алхимик, сухой, молчаливый старик из соседнего квартала, продал ему первую партию по цене, которую Алексис мог потянуть. «Для начала», — сказал алхимик, не глядя в глаза, и сунул свёрток. Теперь Алексис на ходу, не останавливаясь, нащупывал его через ткань, проверял: целы ли, не протекают ли.

В голове у него, под мерный стук сапог по утоптанной земле, строились планы. Простые, ясные. Сначала — Мария с воспалением лёгких в конце барака, потом — старик Брок, у которого не заживала старая рана на ноге. Алексису не терпелось уже попробовать заклинание из книги, то, что для отёков. Он уже мысленно повторял жесты, представлял, как тёплая энергия пойдёт по его пальцам. Страшно было, конечно. Накатывало: а вдруг ошибёшься, а вдруг не сработает, а вдруг хуже сделаешь? Но он отгонял эти мысли, как отмахиваются от надоедливой мухи. Всё будет хорошо. Разберётся. Поможет людям — и себе поможет. Выбьется.

Он так углубился в эти мысли, что не заметил, как к нему с двух сторон мягко, подошли двое. Остановились в шаге.

Алексис поднял голову.

Перед ним стояли два немолодых господина в тёмных, дорогих, но неброских костюмах. Лица спокойные, выхоленные, без единой резкой черты. Один держал в руке небольшую кожаную папку.

— Господин Кларк? — спросил тот, что с папкой, голосом лишённым как угрозы, так и любезности.

— Я, — сказал Алексис, и рука его сама собой сжала ампулы в кармане.

— Нам нужно задать вам несколько вопросов. Пройдёмте, пожалуйста, в экипаж.

Он слегка кивнул в сторону, где у обочины, в вечерних сумерках, стоял закрытый чёрный экипаж без гербов. Лошадь мирно переступала с ноги на ногу.

Его привезли в небольшое, но очень чистое каменное здание в новом квартале. Внутри пахло свежей краской, полами, натёртыми воском, и тишиной. Не уютной, а дорогой, купленной тишиной. Его попросили подождать в комнате с одним столом и двумя стульями. На столе ничего не было.

Через несколько минут вошёл немолодой господин в идеально сидящем сером сюртуке. Представился:

— Джозеф Фердинанд, Служба внутреннего надзора «Альбас».

Он сел напротив, положил на стол тонкую папку, сложил руки. Улыбнулся — неласково, но и не жестоко. Скорее, устало.

— Это не допрос, господин Кларк, — начал он ровным, негромким голосом. — Вы не задержаны. Просто поговорим. Мне важно понять.

Он спросил про зелья. Откуда, сколько, у кого. Спросил про книгу. Что именно он читал, что понял. Спросил — и это был главный вопрос — что он вообще собирался делать.

Алексис отвечал. Сначала сбивчиво, потом проще, потому что врать он не умел, да и смысла не видел. Говорил про Марию, про старика Брока, про то, что хотел помочь и заработать немного. Говорил, что всё по инструкции, что разберётся. Чем больше он говорил, тем тише становился голос господина Фердинанда и тем чаще он делал короткие, аккуратные пометки в своей папке.

Алексису стало страшно. Не от крика, а от этой тишины. От того, что его простые, ясные слова, попав в эту чистую комнату, вдруг стали казаться какими-то голыми, глупыми и чудовищными.

Наконец Джозеф Фердинанд отложил перо, откинулся на спинку стула и посмотрел на Алексиса поверх очков.

— Я думаю, вы понимаете, что это, — сказал он тем же ровным тоном, — нелегитимная магическая деятельность, с потенциальным массовым вовлечением.

Алексис молчал. Он не понял половины слов. «Нелегитимная», «массовое вовлечение» — это звучало как заклинание из другой, чужой книги.

Джозеф Фердинанд дважды, отчётливо постучал костяшками пальцев по двери.

Без стука вошли те двое, что были в экипаже.

— Это мои коллеги, — пояснил Фердинанд, собирая бумаги. — Из братства «Агмен». Они вас проводят.

Алексиса усадили в тот же экипаж. Тронулись. Сначала ехали по знакомым улицам, мимо новых кварталов, но потом кучер свернул в узкий переулок, потом в другой, и пейзаж за окном стал чужим, низким, серым.

Алексис смотрел в окно. Тени лежали длинные и плоские, будто прибитые к земле. Воздух был прохладен и неподвижен, словно его тоже забыли сменить.

Экипаж остановился у высокого тёмного здания с глухими стенами. Оно стояло в стороне, в самой густой тени, и редкие окна его не светились — лишь тускло отражали ущербный свет сумерек. Один из сопровождающих вышел, постучал в небольшую, крепкую дверь. Потом обернулся и коротко кивнул Алексису:

— Выходите.

Над дверью висела простая, невыразительная вывеска. Всего одно слово.

ТЮРЬМА.

4

Дорога в Севран была долгой и однообразной. Экипаж качался на ухабах, за окном тянулся унылый пейзаж — серый, плоский, под низким небом вечных сумерек. Элизабет Моро ехала не по тревоге. В её предписании значилось: «регистрация и проверка процедуры». Ни имён, ни сути. Обычная командировка.

У неё было время изучить материалы. Она пролистывала их без спешки, как человек, видевший сотни похожих дел. Листы шуршали под её пальцами. Лицо её, спокойное, с резкими чертами, не выражало ни интереса, ни скуки. Она просто работала.

Элизабет Моро была стройной, почти хрупкой. Чёрные волосы собраны в аккуратный пучок. Тёмно-графитовое платье простого кроя, из плотной ткани. В её фигуре не было мягкости — выверенность, собранность. А глаза — синие, холодные — впивались в текст.

Когда она прибыла, дело было уже закрыто. Это не скрывали. Приговор вынесен. Алексис Кларк числился осуждённым. Срок — пожизненный. Место — ледяная яма. Эти слова стояли в документах ровно, как номер участка.

Её познакомили с Джозефом Фердинандом из «Альбас». Разговор был вежливым.

— Госпожа Моро, — сказал он буднично. — Случай простой. Решение вынесено.

Он подвинул бумаги.

— Думаю, вам не составит труда подписать. Формальность.

Элизабет взяла документы. Пробежала глазами. Остановилась.

— Это задним числом?

Он не сразу ответил.

— Здесь нарушена последовательность, — сказала она, не поднимая головы. — При назначенном Регистраторе вы не имели права выносить решение.

Он вздохнул.

— Госпожа Моро, это обычная практика. Абсолютно стандартный случай.

Он постучал пальцем по папке.

— Подпишите.

— Для вас — обычная, — сказала Элизабет спокойно. — Для меня — нет.

Она перелистнула.

— Какие документы вы направили в суд без моей подписи?

— Стандартный пакет. Заключение. Справка. Квалификацию риска.

— Без регистрационного акта?

— Вы были назначены. Этого достаточно.

Элизабет закрыла папку.

— Назначение — не регистрация.

Он пожал плечами.

— Госпожа Моро, мы же понимаем, как это делается. Суд не ждёт. Потом всё оформляется. Вы подписываете. Дело закрыто.

— А если не подпишу?

Он задумался.

— Тогда придётся поднимать переписку. Сроки. Зачем это вам?

— В девяти случаях из десяти вопросов не возникает.

Элизабет положила папку на стол.

— Я внимательно ознакомилась с материалами.

Он кивнул.

— И я инициирую пересмотр.

Он поднял брови.

— Это нецелесообразно. Результат будет тем же. Вы потратите время, мы — ресурсы. Приговор обоснован.

— Возможно, — сказала Элизабет. — Но мы судим людей за нарушение порядка, и при этом сами его не соблюдаем.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Это не совсем так…

— Это именно так. Решение вынесено без Регистратора. Без акта. Так неправильно.

Он откинулся на спинку кресла. Помолчал.

— Вы понимаете, что ничего не изменится?

— Понимаю.

Она встала.

— Но порядок либо соблюдается, либо нет.

Она забрала папку.

— Я инициирую процедуру пересмотра.

После того, как дверь за ней закрылась, в кабинете наступила тишина. Фердинанд сидел неподвижно, глядя в пустое пространство перед собой. Затем он позвонил в колокольчик. Вошёл секретарь.

— Досье на Моро, — коротко сказал Фердинанд. — Всё, что есть.

Секретарь принёс тонкую папку. Фердинанд открыл. Прочёл: фамилия, происхождение, место службы отца. Совет цитадели Норрис. Он дочитал, закрыл. Сидел молча, глядя в окно на привычные сумерки.

Потом спросил тихо, больше для себя:

— Что она вообще делает в Нумене? В обычных Регистраторах?

— Работает, — ответил секретарь.

5

Алексиса Кларка больше не звали по имени. Звали по номеру. Семьсот третий.

Прошло время. Он не знал, сколько. Спросил как-то надзирателя, когда подавали баланду. Тот подумал, пересчитал что-то в уме, сказал: «Месяц, что ли». И ушёл, стуча ключами по решётке.

Камера была каменная, сырая. Холод шёл от стен. Окно под потолком пропускало серый, безжизненный свет — не больше, чем в его старом бараке. Разницы почти не было.

Однажды утром вошёл человек в форме, раскрыл папку. Прочёл, не глядя на Алексиса:

— Пожизненное. На работы. В пояс вечной зимы.

Он закрыл папку и вышел. Алексис остался сидеть на нарах, слушая, как в коридоре удаляются шаги.

Сначала он не понял. Попробовал вспомнить, что такое «вечная зима». Слышал когда-то — там дальше, за цитаделями, где земля кончается. Холод и ветер. Камень. Больше ничего.

Потом стало ясно: обратно не будет.

Он не кричал. Не стучал в дверь. Просто сидел, перебирая в голове одно и то же: зелья, книжка, Мария с кашлем, старик Брок. Где тут ошибка? Он не находил. Хотел помочь — и всё.

Снаружи, где-то в канцеляриях, шла своя работа. Бумаги. Запросы. Он ничего об этом не знал, а если бы узнал — не понял бы. Там решали, правильно ли его осудили. Не справедливо ли — а правильно.

Как-то к нему зашёл тот самый господин в сером сюртуке — Фердинанд. Стоял посреди камеры, не садясь.

— Дело ваше пересматривают, — сказал он коротко. — По формальности.

Алексис молчал.

— Но это ничего не изменит, — добавил Фердинанд тем же ровным голосом. — Решение правильное. Система должна работать одинаково. Неважно, с ошибкой или без.

Он вышел. Алексис сидел и смотрел в серый квадрат окна.

Тогда он, кажется, понял. Его судьба была уже не его. Она стала примером. Чтобы другие знали. Чтобы система не колебалась.

Он перестал вспоминать о зельях. О книге. Это было из другой жизни, которая теперь казалась чужой, как сон.

Номер семьсот третий просто ждал, когда до него дойдёт его очередь

6

Пересмотр состоялся. Как перерасчёт.

Всё прошло тихо, в том же кабинете, с теми же лицами. Обсуждали не вину, а даты. Не судьбу, а последовательность подписей. Нарушение процедуры признали — формально, спокойно, без укора. Как обнаруживают описку в отчёте.

Новое решение огласили так же ровно, как зачитывают поправку к инструкции: пожизненное содержание отменяется. Назначается штраф — двадцать тысяч сумеречных крон. Срок уплаты стандартный. В случае неисполнения — иные меры.

В тот же день Алексиса вывели за ворота. Дали изношенную куртку, ту самую, в которой его взяли. Он стоял на ступенях здания суда и не понимал, что изменилось. Он был на свободе — и в то же время нет.

Двадцать тысяч. Цифра не укладывалась в голове. Он попробовал перевести её в месяцы работы, в годы, в жизнь — и каждый раз выходило слишком много. Для каменщика, для практиканта, для человека из бараков это была не сумма, а форма пожизненного. Без решёток, но с тем же итогом.

Когда вышла Элизабет Моро, он подошёл к ней неловко, почти робко. Он выглядел моложе своих лет — худой, растерянный, с воспалёнными от бессонницы глазами.

— Госпожа Моро… — сказал он тихо. — Я обычный рабочий. Я правда ничего такого не сделал. Двадцать тысяч… я не смогу. Это… это несправедливо.

Он говорил это не как обвинение, а как констатацию, будто надеялся, что если произнести вслух, цифра станет меньше.

Элизабет выслушала его до конца. Не перебивая. Не отводя взгляда. Потом ответила так же ровно, как говорила в кабинете Фердинанда:

— Порядок важнее справедливости.

Она кивнула — коротко, формально — и пошла к экипажу. Села. Дверца закрылась. Лошади тронулись.

Алексис остался стоять на ступенях, сжимая в руках бумагу с решением суда. Свобода была у него в кармане, но весила она больше, чем любые кандалы.

Экипаж Элизабет выехал за пределы города. Дорога шла мимо поля — широкого, неровного, давно заброшенного. Там стояли подсолнухи.

Они были чёрными, обломанными ветром, тяжёлыми от пустых семян. Их никто не косил. Их посадили год назад - как эксперимент гильдии «Вердис», попытка вырастить что-то живое на границе с вечной зимой. Эксперимент провалился, гильдия ушла, а подсолнухи остались. Они больше не росли, не тянулись. Они просто стояли — сухие, ненужные, забытые.

ЭПИЛОГ

Прошло время.

Алексис снова работал в «Литосе». Не потому, что хотел, а потому, что больше ничего не умел. Его вернули на участок без разговоров, как возвращают инструмент на склад. Работал он теперь дольше — двенадцать, иногда четырнадцать часов. Выходной был, но он мало чем отличался от рабочего дня.

Штраф не обсуждали. Он просто был. Бумага с цифрой лежала в ящике, аккуратно сложенная. Алексис прикидывал сроки — сначала часто, потом реже. Даже откладывая всё, что можно, выходило слишком долго. Тридцать лет. Может, больше. Он перестал считать.

Руны он наносил по-прежнему хорошо. Аккуратно, без спешки. Его ценили — теперь уже без оговорок. Он был надёжен. Молчалив. Не задавал вопросов. Не лез с инициативой. Начальству это нравилось.

Вечерами он возвращался в барак, ел, ложился и засыпал почти сразу. Книг у него не было. Он не вспоминал ни про зелья, ни про лечение. Эти мысли будто отсохли, как ветки на мёртвом дереве.

Встречал он иногда и Тима. Тот давно вернулся на работу, хромал, но держался. Здоровались, перекидывались парой слов о погоде, о норме выработки. Ни о чём важном не говорили. О прошлом — тоже.

Так и жил. Работал, спал, иногда видел сны, которые забывал к утру. Ничего не ждал. Ничего не строил. Просто делал то, что делается, день за днём, пока есть силы.