Полёт

М-м-м, запах-то какой! Воробьи с каждой ветки верещат как сумасшедшие. Всюду течёт, капает, из-под снега культурный слой прёт — смотри не вляпайся. Ещё неделька-другая, и газоны зазеленятся — спасибо собачникам, хорошо за зиму-то удобрили, вон в лужах плавает. Чувствуешь? Аж до пятого этажа доносится — животинки околевшие оттаяли. Но всё это ерунда. Да и кто на такие мелочи внимание-то обращает? Главное — Весна пришла!

Пуховики, шарфы, сапоги эти тяжеленные, колготки толстенные, свитера колючие — подальше, подальше, по шкафам, по полкам, чтоб глаза не видели. Эх, свободы тело просит. Сбросить бы поскорее: одежду, вес, возраст, опыт... Сын ошибок — на кой он только был нужен? И… полетела! Лёгкая, игривая, беззаботная.
А ведь помню, было дело — порхала. И непременно весной, когда сирень цветёт. Что вполне естественно, ведь я майская.

Мой первый полёт был в семнадцать — просто почувствовала: могу. Вышла на балкон пятого этажа хрущёвки, вдохнула пьянящий звон высокого-превысокого неба. Услышала манящий банно-шашлычный дымок. Отмахнулась от гари жжёного мусора после славного субботника. Подхватила весеннее дуновение и поднялась: над мусоркой, пьяной компанией, скандальным общежитием, бабками на лавках, алкашами под забором.

Я помню их вытянутые лица, вытаращенные глаза — будто чудо какое увидели. А мне и дела до них нет — я летаю. Передо мной облака развернули чудесные миры: долины и горы, города с небоскрёбами и пенное море. Меня радостно приветствуют озёрные чайки, а стрижи зовут в небеса. Я смеялась над теми, кто внизу, — какие же глупые!

Я помню, как кричала, задыхаясь от восторга: «Люблю!». Хотелось обнять, подхватить и понести ввысь ворчливую старуху с клюкой, соседа-алкоголика и даже обрюзгших хамов из общежития. Но — они не хотели. Им было привычнее у помойки, у подъезда, под забором. И тогда я со смехом улетала, дивясь людской косности. Порой приходила мысль: а может, Весна — это я? Та самая вечно юная и прекрасная богиня — я? Кто, как не я, одел город в бело-сиреневые облака и разлил яблонево-черёмуховый парфюм?

Помню, как упала.
Меня сбили. Откуда-то сверху плеснули нечистотами: «Всё кончено. Но ты это… глупости с собой не делай. А то я знал одну — летала, летала, а потом вниз с девятого этажа… В общем, не дури. Успокойся немного, а через пару месяцев можешь позвонить — ну, чтоб я спокоен был».

Я не понимала, отчего так больно, тесно, жёстко. Почему не вижу неба? Откуда на балконе смердящая пепельница и что с моим голосом? Комки прокуренной мокроты… из меня?

Я соскребла налипшую грязь. Один за другим вырвала ядовитые шипы, промыла гниющие нарывы, прижгла раны. Моё тело стало пугливым: тряслось и жалось к земле, едва ветерок касался кожи. Но я мечтала. Я ждала весны. Задыхаясь от страха, выходила на балкон, подставляла редкие пёрышки под тёплое дуновение, училась заново доверять потоку — и однажды весенний порыв меня подхватил.

Было нелегко. Немного мутило, и было безумно страшно смотреть вниз. Тело тяжёлое, неловкое, за стрижами уже не угнаться; ветер хлестал, сбивал. Я кувыркалась в потоках, врезалась в преграды, цеплялась за ветки и висла на столбах, пугая прохожих целлюлитом, а местное вороньё, наверно, до сих пор покатывается от смеха. Но я — летала.

Ещё был полёт с дочкой. Она родилась в феврале. В хлопотах и заботах я почти не заметила приход весны. Но однажды в майский день услышала зов сирени. Вышла с малышкой на балкон и так сильно захотела показать ей небо, окунуть в облачное море, что я вспорхнула — легко и высоко, как в тот первый раз. Чайки ликовали, стрижи прокладывали путь, а вороны страховали: хоть и ворчали весь полёт, но ни на миг не оставили. Так что нам было совсем не страшно.

Теперь уж не летаю.
Раскрою окно, вздохну знакомый порыв — да и махну рукой. Куда мне с жирком и всяким житейским хламом… Хотя… Запах-то какой! Воробьи — как сумасшедшие.