Полевые записки: InternalCorp

InternalCorp отправила меня на «зачистку». А местные тут живут по укладу XIX века — с примесью строгого православия или старообрядчества. Я сразу понял, что реакция консервативных жителей — особенно мужиков и старших женщин — будет очень предсказуемой и многослойной. Сначала — шок и ступор: в первые 10–30 секунд все замирают. Бабки крестятся, мужики переглядываются: «Это чё, девка? Серьёзно?» Кто‑то даже выронил вилы или ружьё — явно из‑за меня. Я отчётливо понимаю: в их мире «девки сидят дома, не отсвечивают» — это не просто традиция, это закон. То, что я оказалась вне дома, да ещё и с оружием, артефактами, заклинаниями, — для них настоящее нарушение миропорядка.

Для местных я сразу превратилась в «нечисть в юбке» или, наоборот, в «бесовское наваждение». Вокруг зазвучали шёпотки, посыпалось осуждение — это началось уже в первые минуты. Старшие запричитали: «Господи, прости, девка на мужицкое дело полезла. Где её батька? Где жених? Это ж срам!» Когда я появляюсь, мужчины помоложе сначала смеются: «Да она через пять минут в обморок упадёт», — а потом начинают злиться. Они понимают: своим поведением я как будто намекаю, что их дочери или жёны тоже могли бы «не сидеть» на месте. Это задевает их авторитет. Пожилые женщины реагируют особенно резко: «Ишь, вырядилась, как ведьма! У нас такие не ходют!» — и это даже в тех случаях, когда я одета в стандартную экипировку InternalCorp, без каких‑либо вызывающих деталей. Большинство сначала не пустят меня дальше околицы. Будут требовать «мужика-начальника» или хотя бы «батюшку благословить».

Если я всё-таки начну зачистку и получится — тут уже раскол:

• Часть (особенно те, кто уже натерпелся от нечисти) начнёт шептать: «А может, и правда… Бог через неё действует?»

• Но консервативное ядро всё равно будет бурчать: «Всё равно не по-людски. После такого девка замуж не выйдет, порченая».

Я приезжаю на летающем мотоцикле органическо-могнитного типа, выжу в полной экипировке — тёмная тактическая одежда, кобура, подсумки, может, даже лёгкий бронежилет с нашивкой. В руках удостоверение, которое я сразу поднимаю повыше, чтобы все видели. Символ InternalCorp на корочках — красный, стилизованный, с кровавыми потёками (как на той картинке с замком), выглядит агрессивно и официально. Кровь на нём настоящая, засохшая, от предыдущих зачисток. Это сразу бьёт по глазам. Первые 5–10 секунд — полная тишина, потом взрыв шепота: Бабки и старухи:

«Святые угодники… девка с кровавым клеймом! Это ж бесовская печать! Глянь, вся в крови!»

Я улыбнулась и максимально вежливо ответила:

— У меня запара, не успела отмыть. – Фразу проигнорировали, – Обидно. Сейчас не до колкостей.

Некоторые начинают креститься и отходить назад. Мужики среднего возраста и староста сначала просто ошеломлённо смотрят. Потом староста хмурится и говорит громко: «Девка… с такими бумагами? Это что за порядки в твоей InternalCorp? У нас женщины по дому, а не с кровью на документах ходят!»

Часть парней ржёт нервно: «Во даёт, тёлка с пушкой», но большинство напрягается. Кто-то даже руку на топор или ружьё кладёт инстинктивно. Мой уверенный тон и кровавый символ их одновременно и пугает, и злит — потому что я выгляжу как человек, который уже убивал. А девушка, которая убивает, для них — нарушение всего естественного порядка. Я спокойно, профессионально и чуть холодно отвечаю:

— InternalCorp, старший агент Коллор. Где в последний раз видели нечисть? Рекомендую не мешать работе.

Староста (краснея от злости и смущения): «Ты… ты нам тут указывать будешь, девка? Мы тут сами разберёмся. Нечисть — это по-мужски дело. А ты… иди-ка лучше домой, пока не поздно. Не позорь себя.»

Одна из бабок (громко, почти истерично): «Гляньте на неё! Кровь на печати! Это ж она сама нечисть и есть! Девка с оружием — точно порченая!»

Кто-то из мужиков (покрепче, с бородой): «Покажи-ка ещё раз свои бумаги… Кто тебя вообще сюда послал? Мужик у тебя есть? Отец знает, чем ты занимаешься?»

При этом некоторые (особенно те, у кого уже пропали родственники от нечисти) молчат и смотрят на меня с надеждой, но вслух ничего не скажут — боятся осуждения остальных. Через 1–2 минуты напряжение вырастет до предела. Кто-то может попытаться физически меня «остановить» — не агрессивно, а «по-отечески»: взять за руку и сказать «Пойдём в дом, поговорим по-человечески». Но кровавый символ InternalCorp + моя уверенность сделают своё дело: открыто нападать на меня побоятся. Скорее будут саботировать — «не помним», «не видели», «сами справимся». Они не прогонят сразу (потому что выгляжу опасно и официально), но и помогать толком не будут. Будут водить кругами, задавать встречные вопросы про «как же так, девка одна», про семью, про то, «кто тебе разрешил». А за спиной — густой гул: «Совсем с ума посходили в этой InternalCorp… Девок на нечисть посылают…»

—:Местные отказываются сотрудничать, — говорю в рацию.

В этот момент из ближайшей избы выбегает маленький чёртёнок, перемазанный кашей. Я лениво хватаю его за хвост, сворачиваешь одним движением — хруст, визг, и он обмякает, бросаю тушку в сторону, как мусор.

«Если ваш бог заставляет вас так страдать, то не очень-то он вас и любит. Скорее всего это классический диктатор, который просто наслаждается вашими страданиями.» После этого спокойно приседаю, беру пробы почвы в пробирку, потом достаю ещё один прибор и качаю воздух. Первые 3 секунды — мёртвая тишина. Даже ветер затихает. Бабки (несколько сразу, голоса срываются на визг):

— Богохульница!!! Она Бога хулит! Диктатор?! Да она антихрист в юбке!

— Гляньте, она чёрта за хвост скрутила, как котёнка! Это ж ведьма настоящая!

Староста (лицо багровое, голос дрожит от ярости):

— Ты… ты в нашем селе Бога хулить будешь?! После всего, что мы пережили?! Убирайся отсюда, пока мы тебя на колья не посадили! InternalCorp или нет — здесь Божья земля!

Мужики (особенно те, кто постарше и набожнее):

— Да она сама нечисть! Приехала, Бога оскорбила, чёрта при всех убила… Мы тебя сюда не звали! Уезжай, пока целая!

Молодые парни — уже не ржут. Кто-то инстинктивно крестится, кто-то пятится. Но находятся и те, кто злится сильнее:

— Слышь может, мы тебя сейчас сами «образумить» попробуем? Чтобы знала своё место.

Когда кто-то из самых горячих мужиков (тот самый с топором) делает резкий шаг вперёд и пытается схватить тебя за руку или за плечо — я активирую защитную руну. Она вспыхивает ярко-красным, воздух вокруг слегка искажается, мужика отбрасывает назад на пару метров, он падает на землю. Никаких ожогов, но очень больно и унизительно. Это становится последней каплей. Полная религиозная паника

Бабки начинают громко читать молитвы, крестить воздух, некоторые падают на колени. Кто-то кричит: «Изгоняем беса! Во имя Отца и Сына!» Толпа начинает медленно смыкаться, но уже с опаской — руна их напугала. Несколько мужиков всё-таки бросаются в мою сторону — не убивать, а «схватить и связать», чтобы «отвезти к батюшке на отчитку». Руна будет срабатывать несколько раз, но если их много, придётся либо отступать к мотоциклу, либо переходить на более жёсткие меры (оружие/артефакты). Часть людей (те, кто уже отчаялся от нечисти) молчат и смотрят со смесью ужаса и надежды. Но открыто поддержать «богохульницу» никто не рискнёт. Я в их глазах — открытая еретичка, ведьма и богохульница, которая ещё и угрожает оставить их один на один с нечистью. Я стою посреди улицы, толпа уже орёт, бабки воют молитвы, мужики лезут вперёд. После того как защитная руна отбрасывает первого, кто попытался меня схватить, но я спокойно достаю пистолет, поднимаю ствол вертикально вверх и делаю два-три выстрела. Зачарованные пули с громким хлопком и яркой вспышкой уходят в небо, оставляя за собой светящиеся красные следы, как трассеры на стероидах. Звук очень громкий, неестественный, с каким-то потусторонним эхом. Одновременно активирую графеновые крылья — тонкие, чёрные, почти невидимые в обычном свете, но сейчас они слегка раскрываются за спиной, как у насекомого или демона, переливаясь матовым блеском. Приподнимаюсь над землёй на 30–40 см, чтобы все видели. Когда выстрелы заставляют толпу резко замолчать (кто-то падает на колени, кто-то закрывает уши), и говорю громко, чётко и холодно, глядя прямо на них:

— Занимались ли вы охотой на ведьм?

Именно вы порождали мастительных духов и детей огня — души тех, кого сжигали заживо. InternalCorp, код "Карантин-Альфа". Оцепить периметр села. Никого не выпускать и не впускать до особого распоряжения. — Это уже в рацию, но достаточно громко, чтобы все слышали). Бабки и старухи визжат, истерят, многие падают на колени и начинают биться в припадке. «Антихрист! Антихрист прилетел на чёрных крыльях!» Кто-то пытается ползти прочь, кто-то кричит «Спаси и сохрани!»

«Ты… ты нас всех под монастырь подводишь… Карантин?! Мы что, прокажённые теперь?!» Часть мужиков в ярости хватает вилы, топоры, ружья. Кто-то кричит: «Стреляй в неё! Это не человек!» Но большинство просто в шоке — графеновые крылья + зачарованные пули + мои слова про «вы сами порождали детей огня» бьют прямо в их коллективную вину и страх.

Молодёжь: многие просто бегут в избы или прячутся. Те, кто остался, смотрят на меня уже не как на «странную девку», а как на существо из другого мира. Всё-таки мои слова про охоту на ведьм и сожжённых заживо действуют как последний гвоздь: Для них это уже не просто оскорбление. Это прямое обвинение в том, что их предки (а возможно и они сами) своими руками создавали ту самую нечисть, с которой теперь борются. Это разрушает всю их картину мира: «мы — праведные, а нечисть — от дьявола».

«нечисть — это вы сами её породили своей жестокостью».

Рация все ещё в руке:

— Повторяю для особо одарённых. Если кто-то нарушит карантин — он будет утилизирован на месте. Наша задача — сохранить гражданских от влияния нечисти. А те, кто её породил, не выпускаются. Они теперь на одном уровне с магалами, демонами и прочими носителями. InternalCorp, карантин-Альфа подтверждён. Оцепление по полной схеме.

Староста (голос срывается, он почти хрипит):

— Утилизирован?! Ты… ты нас всех за людей не считаешь?! Мы тебя сюда звали помогать, а ты нас с демонами ровняешь?! Да кто ты такая, чтобы судить нас Божьим судом?!

Бабки (крики переходят в вой):

— Она нас всех убить хочет! Утилизировать! Это антихрист пришёл! Дети огня… она нас всех сожжёт заживо, как мы… как наши предки…

— Господи, за что нам такое наказание?! Девка с крыльями демона нас в ад отправляет!

Крепкие мужики (те, кто ещё держит топоры и ружья):

Один из них, самый здоровый, поднимает ружьё и орёт:

— Да стреляйте в неё, мужики! Пока она нас всех не перестреляла! Это не агент, это бес в образе девки!

Несколько выстрелов всё-таки гремят в мою сторону. Пули либо отскакивают от защитной руны с яркими искрами, либо графеновые крылья создают лёгкое силовое поле — эффект очень зрелищный и пугающий. Часть молодых просто разбегается по домам. Кто-то кричит: «Она сказала, что мы — как маги и демоны! Нас теперь всех уничтожат!»

Из-за горизонта быстро приближаются несколько чёрных дронов InternalCorp. Они занимают позиции по периметру села, создавая видимые светящиеся барьеры (красновато-фиолетовые линии в воздухе). По рации меня подтверждают: «Карантин-Альфа принят. Группа зачистки будет через 18 минут. Держи периметр.» Толпа начинает метаться. Кто-то пытается прорваться к лесу через огороды. Кто-то, наоборот, запирается в домах и баррикадируется. Несколько самых отчаянных или самых верующих мужчин собираются в небольшую группу и идут с иконами, крестами и охотничьими ружьями — они искренне считают, что я — главный демон, которого нужно изгнать любой ценой. Я в их глазах теперь окончательно перестала быть человеком. Действую жёстко, последовательно и без малейшей жалости — именно так, как и должна действовать агент InternalCorp в такой ситуации. Я всё ещё парю на полметра над землёй, графеновые крылья слегка сложены, защитная руна мерцает тусклым красным светом. Дроны InternalCorp уже висят по периметру села, создавая видимые барьеры. Толпа внизу постепенно затихает — не от успокоения, а от полного оцепенения ужаса. После команды на карантин я спокойно опускаюсь на землю, сворачиваю крылья в компактный рюкзак за спиной и говоришь в рацию:

— Я поем. Держите периметр. Тех, кто остаётся внутри своих домов и не пытается выйти — не трогаем и боеприпасы не тратим. Самоизоляция. Пусть сидят.

Наконец достаю из своего тактического рюкзака сухпаёк InternalCorp и ем прямо посреди улицы, стоя. Холодно, методично, как на любом другом задании. Когда несколько бабок и женщин пытаются подойти поближе и предлагают «нормальную человеческую еду» — пироги, борщ в миске, хлеб, молоко — не поворачиваю голову. Отвечаю громко, чтобы все слышали, тем же ровным, безэмоциональным тоном:

— Нет. Спасибо. Я не буду ничего брать от вас. Подозреваю, что вы можете попытаться меня отравить. После всего, что здесь произошло, это было бы логично с вашей стороны.

Бабки, которые принесли еду, замирают с мисками в руках. Одна из них роняет пирог в грязь и начинает плакать:

— Мы… мы хотели как лучше… а она думает, что мы её отравим… Господи, что же мы сделали, что к нам такое чудовище прислали…

Староста (голос уже совсем охрипший, но всё ещё пытается сохранять достоинство):

— Ты нас всех с демонами сравняла, карантин ввела, а теперь ещё и есть нашу еду отказываешься, потому что «отравим»?! Да ты сама яд в человеческом облике! Мы тебе ничего плохого не сделали, а ты нас тут как прокажённых держишь!

Одна из более смелых женщин (мать семейства, голос дрожит):

— Мы же не все такие… Некоторые из нас просто хотят, чтобы нечисть ушла. А ты нас всех под одну гребёнку… Даже поесть нормально не даёшь. Что же ты за человек-то?

Один из мужиков сплёвывает и говорит громко:

— Вот видишь? Она даже нашей еды боится. Значит, сама знает, что заслужила.

Большинство жителей действительно уходят по домам и запираются. Они понимают: пока сидишь внутри периметра своего двора или избы — меня не трогают. Многие выбирают самоизоляцию из страха перед «утилизацией». Те, кто пытался предложить еду, теперь чувствуют себя глубоко униженными. Отказ от «нормальной человеческой еды» бьёт по ним очень сильно — для них это был последний способ почувствовать себя «людьми», а не «носителями нечисти».

В селе устанавливается мёртвая, тяжёлая тишина. Изредка слышны молитвы из-за закрытых ставен, плач детей или приглушённые голоса. Никто больше не пытается подойти близко. Иногда в рацию коротко докладываю:

— Периметр стабильный. Гражданские в самоизоляции. Жду группу зачистки.

«Демон с крыльями отказывается есть нашу еду, потому что мы, по её мнению, отравители и породители нечисти. И при этом говорит, что не будет тратить на нас боеприпасы, если мы просто сидим по домам.»

Одна из женщин всё ещё держит в руках миску с борщом и дрожащим голосом говорит: «Мы же хотели как лучше…»

Я медленно поднимаю взгляд, вытираю рот тыльной стороной перчатки и отвечаю холодно, с лёгкой издёвкой в голосе:

— Как лучше? Под одну гребёнку? Ничего не напоминает?

После этих слов достаю из рюкзака несколько небольших чёрных органайзеров, расставляю их по ключевым точкам улицы: у колодца, возле церкви (или часовни), у центрального дома старосты. В каждый – активированные антидемонические зелья — они начинают медленно испускать бледно-фиолетовый пар с лёгким озоновым запахом. Затем достаю пачку рун-очистителей втыкаю в землю по периметру улицы и у входов в дома — тонкие металлические пластинки с гравированными символами, которые тихо гудят и постепенно распространяют очищающее поле. Они работают медленно, час за часом, выжигая мелкую нечисть и ослабляя влияние более сильных сущностей. Делаю молча, методично, не глядя на людей. Женщина с борщом роняет миску и пятится, бормоча:

— Под одну гребёнку… Она нас с теми, кто ведьм сжигал, сравнивает… Боже мой…

Староста (голос уже почти сломанный):

— Ты… ты нас теперь ядом своим травишь? Эти твои зелья и руны… Это что, новая инквизиция? Мы вам не враги! Мы просто хотели жить по-своему!

— Она нас очищать будет! Как нечисть! Рунами какими-то колдует! Это же бесовские печати! Она нас всех медленно убьёт, а потом скажет, что «очистила»!

Мужики, которые ещё не разбежались:

— Слышь, «агент». Ты нас всех под одну гребёнку ровняешь с теми, кто нечисть породил. А сама стоишь тут с крыльями и рунами и говоришь, что мы — как демоны. Да ты хуже любой нечисти!

Руны и органайзеры начинают работать. Воздух в селе постепенно становится тяжелее, с лёгким металлическим привкусом. У чувствительных людей (особенно у детей и пожилых) могут начаться головные боли, тошнота или видения — это побочный эффект очищения. Мелкая нечисть начинает визжать и растворяться где-то в подвалах и сараях. Большинство жителей действительно уходят в дома и запираются. Они выбирают самоизоляцию: сидят по избам, молятся, не выходят даже во двор. Некоторые пытаются заклеивать окна и двери тряпками, чтобы «не дышать моим ядом». Те, кто ещё пытается протестовать, быстро затихают — после напоминания про «под одну гребёнку» и предупреждения про утилизацию за нарушение карантина мало кто решается выйти. Я стою посреди села, периодически проверяя показания сканера. Графеновые крылья сложены, но руна защиты активна. Все органайзеры с антидемоническими зельями уже стоят по ключевым точкам, медленно наполняя воздух очищающим паром. Сканер над ладонью показывает, как мелкая нечисть в подвалах и сараях начинает корчиться и растворяться. Я выпрямляюсь, отряхиваю перчатки и смотрю на кучку людей, которые всё ещё стоят в отдалении. Голос всё такой же ровный, холодный, без капли эмоций:

— Если вы хотели жить по-своему — тогда зачем нас вообще звали?

И да, зеркало можно повернуть и в обратную сторону. Сейчас вы чувствуете ровно то, что чувствовали ваши жертвы.

Староста делает шаг назад, лицо серое, как пепел. Голос дрожит:

— Мы звали… мы звали помощь, а не карателя! Не ведьму с крыльями, которая нас судит за дела наших дедов! Ты… ты нас всех равняешь с теми, кто сжигал… Мы же просто жили, как умели…

Бабка – самая громкая из них, но теперь голос срывается на хрип:

— Зеркало в обратную сторону… Она нас мучает, как мы… как наши предки тех ведьм… Господи, прости нас! Она нас всех заживо жжёт этими своими рунами! Я чувствую… я уже чувствую, как внутри жжёт!

Один из мужиков, тот, что раньше хватался за топор, теперь просто стоит с опущенными руками, глаза красные:

— Ты говоришь, мы теперь как они… как те, кого мы…

— Значит, ты нас всех здесь заживо сжигать будешь? Медленно? Этими своими зельями и рунами?

Другая женщина – молодая мать, прижимающая к себе ребёнка:

— Мы… мы просто боялись нечисти… Мы хотели, чтобы вы её убрали, а не нас самих… А теперь ты говоришь, что мы — те же самые… Что мы чувствуем то же, что чувствовали те, кого…

Она начинает тихо плакать, не в силах закончить фразу. Руны продолжают работать. Воздух в селе становится всё тяжелее, с металлическим и озоновым привкусом. У многих начинаются головные боли, тошнота, кошмары наяву — классические симптомы очищения от «мастительных духов» и «детей огня». Люди сидят по домам, запершись, молятся шёпотом, некоторые бьются в припадках. Большинство действительно остаётся в самоизоляции. Выходить боятся — помнят про «утилизацию». Те, кто выходит во двор по необходимости, делают это быстро и молча, стараясь не смотреть в мою сторону. Несколько самых набожных собираются в одной избе и начинают читать отчитки, пытаясь «изгнать» как главного беса. Но руны подавляют даже их молитвы — они чувствуют, как сила их веры слабеет.

Я сидижу на своём мотоцикле, периодически поглядывая на сканер. Они звали помощь против нечисти. И теперь медленно «очищает» их, заставляя прочувствовать на своей шкуре то, что когда-то делали с другими. «Нет, сжигать никого не будем. Мы не звери». Слова ещё висят в воздухе, когда со стороны поля, за околицей, раздаётся низкий, тягучий голос — будто скрежет косы по сухой кости:

— Раз… Два… Жатва.

Все резко оборачиваются. Из тумана, поднимающегося над полем, выходит Жнец — высокая фигура в потрёпанном чёрном балахоне с капюшоном, полностью скрывающим лицо. В руках — огромная, изогнутая коса, лезвие которой светится тусклым, голодным красным светом. За спиной у него колышется плащ из теней, а вокруг ног вьются полупрозрачные души — маленькие, исковерканные силуэты, которые тянутся к селу. Жнец не смотрит на меня. Его «взгляд» (там, где должно быть лицо) направлен прямо на жителей. Он делает шаг вперёд, и голос снова звучит, теперь ближе и громче:

— Урожай созрел… Души, пропитанные страхом, виной и старой кровью. Самое вкусное.

Толпа в панике. Бабки падают на колени, мужики хватаются за кресты и ружья, кто-то кричит: «Это из-за неё! Она его призвала!» Староста хрипит: «Господи, это смерть пришла… за нами…» Я спокойно поворачиваешься к Жнецу, достаю кусаригаму (серп на цепи), несколько раз крутишь её в руке, чтобы удобно легла в ладонь, и иду прямо на него. Графеновые крылья слегка раскрываются за спиной, защитная руна вспыхивает ярче. Жнец наконец замечает меня. Голова под капюшоном чуть поворачивается.

— Маленькая жница… пришла отобрать мой урожай? — голос звучит с лёгкой насмешкой. — Эти души уже отмечены. Их предки сами засеяли поле.

Он взмахивает своей огромной косой — широкий горизонтальный взмах, который должен был бы срезать сразу несколько душ из села. Воздух ревет. Я ныряю под лезвие, раскручиваю цепь кусаригамы и бью грузилом ему по запястью, пытаясь выбить косу из рук. Цепь обматывается вокруг древка его косы. Жнец дёргает на себя, используя инерцию — подлетаю ближе на крыльях и бью серпом снизу вверх, целясь в капюшон. Лезвия сталкиваются с громким металлическим визгом и вспышкой искр. Коса Жнеца тяжёлая, древняя, пропитанная смертью. Моя кусаригама — лёгкая, быстрая, зачарованная InternalCorp. Начинаю крутить цепь, пытаясь запутать его оружие и лишить манёвра, одновременно нанося короткие режущие удары серпом. Жнец рычит и контратакует: резкий удар косой сверху вниз. Отскакиваюсь в сторону, крылья помогают резко сменить траекторию. Цепь кусаригамы хлещет его по ногам, грузило бьёт в колено — он слегка приседает, но не падает. Вокруг уже полный хаос: жители в ужасе наблюдают за схваткой двух «косцов». Кто-то молится, кто-то просто оцепенел. Руны и зелья, которые я расставила, начинают светиться сильнее — они реагируют на присутствие Жнеца, усиливая очищение. Я кричу ему во время очередной серии ударов (серп — цепь — серп):

— Этот урожай не твой. Эти души — под карантином InternalCorp.

Жнец смеётся низко и хрипло:

— Ты тоже жнёшь, маленькая. Только притворяешься, что спасаешь.

Драка продолжается: я использую скорость и цепь для контроля дистанции, он — силу и радиус косы. Каждый удар сопровождается вспышками, когда зачарованные лезвия сталкиваются. Земля под наси покрывается инеем от высвобождаемой энергии смерти. Я кручу цепь последний раз — мощный замах серпом, пытаясь зацепить Жнеца за капюшон. Но он оказывается быстрее, чем казался. Резкий поворот древка косы, и моя кусаригама вылетает из рук с громким звоном. Оружие улетает в сторону, втыкается серпом в землю в нескольких метрах от меня. Жнец медленно опускает свою огромную косу. Он не бьёт. Вместо этого он поднимает косу вертикально и указывает на меня не лезвием, а тупым концом древка — спокойный, почти снисходительный жест.

— Бой окончен, — произносит он низким, шелестящим голосом. — Прими поражение. Теперь не мешай. Урожай уже мой.

Я тяжело дышу. Графеновые крылья слегка дрожат за спиной. Руны вокруг села всё ещё светятся, но чувствую – силы на пределе. До этого я несколько часов подряд держала в напряжении всю деревню: подавляла их агрессию руной, следила за периметром, расставляла очистители, отвечала на их выпады. Адреналин уходит, и тело даёт о себе знать — руки дрожат, дыхание сбитое, зрение слегка плывёт. Я вынуждена отступить на несколько шагов. Жнец кивает, будто одобряя мой выбор, и поворачивается обратно к селу. Он делает шаг вперёд, и вокруг него начинают собираться полупрозрачные силуэты — души, которые уже почти готовы сорваться с жителей. Я активируешь рацию, голос хриплый, но всё ещё ровный:

— InternalCorp, это агент… Код "Жнец". Карантин потерял смысл. Он уже здесь. Души идут на жатву. Подкрепление… срочно.

Ответ приходит почти сразу — сухой, профессиональный голос диспетчера:

— Принято. Группа зачистки в воздухе, ETA 7 минут. Держись. Если Жнец начал сбор — карантин действительно перестаёт быть приоритетом. Переходим в режим "Урожай". Местные видят всё от начала до конца.

Я – их «демон с крыльями», которая только что держала их в страхе, расставляла руны и говорила про зеркало и сожжённых, — проиграла. Оружие выбито, отступаю. Для них это выглядит как суд Божий: «Вот пришла та, кто нас судила, а теперь её саму поставили на место. И теперь настоящая Смерть пришла за нами». Староста падает на колени, крестится дрожащей рукой:

«Господи… Она проиграла… Значит, это наказание нам всем…»

Бабки — кто-то плачет, кто-то шепчет молитвы, но уже без истерики, а с каким-то отупевшим смирением:

«Она нас мучила… а теперь сама отступила… Мы все умрём…»

Несколько мужиков смотрят на меня уже не с ненавистью, а с жалостью и страхом: «Даже она не смогла… А мы её ещё и гнали…»

Стаю в стороне, пытаясь восстановить дыхание. Кусаригама лежит в грязи. Жнец медленно идёт дальше в село, и чувствую, как воздух становится тяжелее — он уже начинает собирать «урожай». Некоторые жители хватаются за сердце, у кого-то подкашиваются ноги — первые признаки, что души начинают отделяться. Жнец медленно идёт между домами, его коса делает плавные, почти ленивые взмахи. Каждый взмах — и из изб вырываются полупрозрачные силуэты душ. Люди падают там, где стояли: кто на пороге, кто у окна, кто прямо посреди улицы. Никто не кричит в последние минуты — только тихий стон, хрип и тишина.

Через семь минут в небе появляются чёрные силуэты транспортников InternalCorp. Они заходят на посадку жёстко, поднимая пыль и листья. Из них выбегают бойцы в полной экипировке: чёрные тактические костюмы, такие же графеновые крылья, тяжёлое вооружение и рунные щиты. Возглавляет группу старший агент — высокий мужчина в маске, с кровавым символом InternalCorp на груди. Они опаздывают ровно настолько, чтобы увидеть финал. Жнец делает последний взмах косой над центром села, собирает последний «сноп» душ и просто растворяется в тумане, уходя в поле. На земле остаётся только тишина и тела. Вся деревня усыпана трупами. Люди лежат в самых разных позах: кто-то сжимает икону, кто-то — топор, кто-то — ребёнка. Бабки, мужики, молодые, старики — все. Воздух пропитан запахом озона, смерти и антидемонических зелий. Руны, которые я расставила, всё ещё слабо светятся, но теперь они просто дочищают остатки мелкой нечисти. Старший агент подходит ко мне и говорит спокойно, без эмоций:

— Докладывай.

Я отвечаю всё тем же ровным голосом, хотя внутри уже пусто:

— Карантин-Альфа. Местные отказались сотрудничать, проявили агрессию. Применила стандартные меры сдерживания и очищения. Появился Жнец высокого уровня. Силы были на исходе после подавления агрессии населения. Бой проигран. Жнец собрал урожай. Карантин потерял смысл.

Старший кивает, смотрит на море трупов и отдаёт короткие команды по рации:

— Группа, периметр на обеззараживание. Полная зачистка последствий. Физика — сбор тел, кремация на месте. Ментал — стирание следов у выживших, если такие есть. Амнезия класса В для всех свидетелей за пределами периметра. Деревню объявляем мёртвой зоной. Официальная версия — массовое отравление неизвестным газом или вспышка редкой инфекции.

Один из агентов подходит и тихо говорит:

— Ты в порядке? Выглядишь так, будто сама прошла через жатву.

Пожимаю плечами:

— Задание выполнено. Нечисть… и её источники… устранены.

Старший агент в конце подходит снова, кладёт руку мне на плечо (редкий жест):

— Ты сильно перегнула с местными. Но… в итоге Жнец пришёл сам. Иногда так бывает. В отчёте напишем, что деревня была уже сильно заражена до твоего прибытия. Ты не виновата.

Я стою и смотрю, как догорают последние костры. Село мертво. Полностью. Я сделала ровно то, что должна была сделать агент: сохранила гражданских от влияния нечисти… точнее, тех, кого ещё можно было считать гражданскими. А тех, кто породил нечисть, больше нет.