Полиция Конохи: Отдел внутренних расследований

Сцена 1: Стоки

Дождь в Конохе никогда не смывает кровь — он лишь разбавляет её, загоняя глубоко в почву.

Вода барабанила по жестяному козырьку, выбивая ритм, который почти заглушал пульсацию в висках. Проклятая мигрень — вечная плата за использование глаз. Каналы чакры в голове давно превратились в перетянутые, готовые лопнуть струны. Я нащупал в подсумке блистер с дешевыми солдатскими пилюлями — скверным хёроганом, от которого позже будут трястись руки, — выдавил одну и проглотил, не запивая. Горькая пыль осела на языке.

Я стоял у границы Сектора 4 — промзоны у реки Нака. Здесь, в гуле трансформаторов, питающих барьер деревни, воздух пах озоном Райтона и стоячей водой.

— Ты опоздал, Рэн.

Голос принадлежал Текке Учихе. Он замер под навесом, демонстративно поправляя высокий воротник синей униформы Полиции Конохи. Герб клана — веер «учива» — на плече сиял безупречно, оттеняя мой помятый, просоленный потом жилет. Текка был из «элиты». Из тех, кто верит, будто работа в Полиции — это привилегия, а не грязная обязанность по уборке мусора за другими шиноби.

— Миссия ранга D затянулась, снимал кошку даймё с дерева, — соврал я, доставая сигарету.

Текка скривился. Он знал, что я лгу: моим «деревом» сегодня был архив, где я часами перебирал отчеты времен Третьей мировой.

— Тело внизу, у водосброса, — бросил он, не глядя на меня. — Патруль нашёл его час назад. Мы сразу поставили барьер тишины, чтобы не поднимать панику.

— Кто погибший?

— Генин. Танака Кенджи, четырнадцать лет. Выпуск прошлого года.

Я кивнул и шагнул под ливень. Металлическая лестница вела в бетонное чрево коллектора. С каждым шагом запах становился невыносимее: смесь плесени, нечистот и чего-то приторно-сладкого. Так пахнет только выжженная дотла чакра.

Внизу, в полумраке, едва разогнанном тусклым светом печатей, лежало то, что осталось от человека. Поток омывал ноги парня, но торс застрял в решетке фильтра. Стандартная экипировка Листа: синие сандалии, бинты на лодыжках. Протектор на лбу перечеркивала глубокая рваная царапина.

— Дезертир? — спросил я, приседая на корточки.

— Скорее идиот, — Текка спустился следом, осторожно выбирая чистые участки бетона, чтобы не запачкать сапоги. — Переоценил силы на тренировке. Похоже на неудачную попытку освоить стихию Молнии.

Я снял перчатку. Кончики пальцев покалывало — фоновая чакра здесь была тяжелой, гнетущей. Я коснулся шеи парня. Холодная. Трупное окоченение уже начало сковывать мышцы.

— Райтон не оставляет таких следов, Текка, — тихо произнес я.

— О чем ты? Взгляни на ожоги.

Я вздохнул, закрыл глаза и направил энергию к зрительным нервам. Мир на мгновение погас, а затем вспыхнул резким контрастом, пронизанным цветными венами потоков.

Шаринган.

В радужке провернулись томоэ. Боль привычно кольнула глазницы, но я давно научился её игнорировать. Теперь я видел не просто труп, а угасшую, изуродованную карту чакры.

— Какого чёрта... — вырвалось у меня.

Это была не Молния. Система циркуляции чакры мальчика была уничтожена. Тенкецу — все триста шестьдесят одна точка — оказались выжжены изнутри, словно в него вкачали объем энергии Хвостатого зверя. Каналы разорваны в клочья, но самое жуткое обнаружилось в районе живота.

Очаг чакры всё еще тлел. Но её цвет... Вместо привычной голубой энергии я видел грязно-фиолетовый, пульсирующий сгусток, который будто продолжал перестраивать ткани организма. Я перевел взгляд на шею. Без додзюцу это выглядело как сильный ожог, но Шаринган обнажил структуру: клетки эпидермиса мутировали, наслаиваясь друг на друга и образуя геометрически правильный узор.

Это не человеческая кожа. Это чешуя.

— Это не тренировка, — я деактивировал глаза, чувствуя, как по виску стекает капля пота. Зрение вернулось в норму, но образ фиолетовой скверны застыл перед глазами. — Его накачали какой-то дрянью, меняющей саму природу чакры. Это не обычные пилюли, Текка. Это Киндзюцу.

Текка напрягся. Его лицо окаменело, он понизил голос, хотя нас окружал лишь шум воды:

— Слушай меня внимательно, следователь. Сейчас не время для теорий заговора. Клан и так под прицелом. Если мы напишем в отчете, что в Конохе, под носом у Третьего, кто-то проводит эксперименты с запретными техниками... Знаешь, что будет?

— Придет АНБУ, — ответил я.

— Именно. Люди Данзо. Они только и ждут повода, чтобы войти в Квартал Учиха с обыском. «Проверка безопасности». Они перевернут каждый дом. Фугаку-сама дал ясное указание: любые инциденты с генинами, не имеющие признаков атаки врага, классифицировать как несчастные случаи.

Я затянулся, глядя на мертвого мальчика. У него под ногтями забилась грязь и что-то серое — пепел или крохотные чешуйки кожи.

— Значит, политика важнее жизни шиноби? — спросил я, выпуская дым в сторону соплеменника.

— Безопасность клана важнее всего, — отрезал Текка. — Напиши: «Разрыв сердца вследствие неконтролируемого выброса чакры». Дело закрыто.

Он развернулся. Плащ с гербом Учиха хлопнул на ветру, врывающемся в коллектор.

— Ты ведь понимаешь, что это не конец? — крикнул я ему в спину. — Эта фиолетовая чакра... она холодная, Текка. Я чувствовал такую лишь раз — когда мы находили лаборатории в Стране Звука во время войны.

Текка замер на секунду, но не обернулся.

— Пиши отчет, Рэн. И забудь, что видел. Иногда Шаринган показывает слишком много.

Он исчез в пелене дождя.

Я остался один. Достал кунай, присел к телу и аккуратно соскоблил образец «чешуи» в маленькую пробирку. Затем сложил несколько печатей и коснулся лба мертвеца. Простейшее фуиндзюцу — запечатать остаточный след чакры, пока тот не рассеялся окончательно.

Если Фугаку хочет закрыть папку — я её закрою. Но я не закрою глаза.

Этот запах... змеиный яд и сырая земля. Тот, кто это сделал, всё еще в деревне. И он голоден.

Сцена 2: Воля Огня (и пепла)

Штаб Военной Полиции Конохи напоминал крепость внутри крепости. Массивное здание из темного дерева, украшенное гербом Учиха, нависало над кварталом, точно надгробная плита. Внутри пахло старой бумагой, оружейным маслом и дешевыми благовониями, которыми тщетно пытались перебить дух неистребимой сырости.

Воду с плаща я стряхнул еще в прихожей. Дежурный чунин бросил на меня короткий взгляд и тут же уткнулся в свиток — репутация шла впереди меня. В штабе я слыл тем самым Учихой, который не активирует Шаринган без приказа и предпочитает компанию гражданских в барах обществу соплеменников.

Я шел по коридору, освещенному тусклыми бумажными фонарями; половицы привычно скрипели под мокрыми сандалиями. Путь лежал в самый конец — к раздвижным дверям с золотой росписью, за которыми скрывался кабинет капитана. Стук костяшек по деревянной раме, тяжелое, как удар гонга, «Войди», и я отодвинул сёдзи.

В комнате царил идеальный порядок, от которого сводило зубы. На стенах висели свитки с безупречной каллиграфией: «Порядок», «Контроль», «Честь». В углу на лакированной подставке покоились катана и веер гунбай. Фугаку сидел за низким столом в позе сэйдза. Кисть в руке замерла над бумагой, но головы он так и не поднял.

— Докладывай, Рэн.

Я опустился на одно колено, склонив голову согласно этикету. Капли дождя с волос падали на безупречный татами.

— Инцидент в Секторе 4, Фугаку-сама. Жертва: Танака Кенджи, генин. Официальная версия патруля — передозировка боевыми стимуляторами.

Фугаку аккуратно положил кисть на подставку и наконец посмотрел на меня.

— Это официальная версия. Ты здесь, чтобы её подтвердить?

Я достал из подсумка отчет, в который запечатал наблюдения, и положил его на край стола.

— Нет. Я здесь, чтобы её опровергнуть.

Взгляд капитана был темным и непроницаемым. Он не активировал додзюцу, но давление его чакры ощущалось физически — плотная, подавляющая аура элитного шиноби заполнила пространство.

— Объясни.

— СЦЧ мальчика выжжена, а тенкецу уничтожены изнутри так, будто в каналы вкачали чужеродную энергию колоссального объема. Плюс мутация эпидермиса: на шее начала расти чешуя. Это Киндзюцу, капитан. Эксперименты с проклятыми печатями или агрессивной клеточной регенерацией.

Фугаку взял свиток, но не стал его открывать. Пальцы лишь плотнее сжались на бумаге.

— Киндзюцу... Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что в деревне действует нукенин или шпион ранга S, обладающий знаниями уровня Саннина. Нам нужно поднять тревогу и передать тело в АНБУ для вскрытия в отделе Яманака. Они смогут вытянуть остаточные образы из мозга, если...

— Нет, — отрезал Фугаку. Слово упало, как нож гильотины.

— Капитан? Это угроза всей деревне. Если мы промолчим...

— Если мы заявим, что в Конохе используют запретные техники, — перебил он, и голос стал еще жестче, — завтра же Данзо Шимура объявит на Совете, что следы ведут в наш квартал.

Он встал, и тень его мощной фигуры накрыла меня, скрывая свет фонаря.

— Ты забыл, где мы живем, Рэн? После атаки Девятихвостого нас отселили на окраину и обложили надзором. АНБУ дежурят на крышах по периметру двадцать четыре часа в сутки, выискивая любой повод, любую искру. Труп найден в стоках, ведущих от наших полигонов, а убитый — генин без клана. Стоит заговорить о темных техниках, и подозрение падет на нас. Скажут, что Учиха возрождают наследие Мадары или тайно готовят суперсолдат.

— Но это не мы! — я поднялся с колен. Нарушение субординации, но я слишком устал, чтобы играть в эти игры. — Именно поэтому мы должны найти ублюдка сами. Чтобы доказать невиновность.

Фугаку резко обернулся. В его глазах на мгновение полыхнуло красным — Шаринган отозвался на всплеск моих эмоций.

— Ты наивен. В политике Конохи правда не имеет значения — имеет значение только восприятие.

Он поднес отчет к свече. Я дернулся вперед, но замер, пригвожденный к месту его Ки — жаждой убийства, которая была не атакой, а ледяным предупреждением. Пламя лизнуло бумагу. Схемы чакроканалов и зарисовки чешуи превращались в ничто на моих глазах.

— Официальная причина смерти: несчастный случай на тренировке. Разрыв сердца от перенапряжения, — произнес глава клана, глядя на догорающий свиток. — Тело кремировать завтра утром, родственникам выплатить компенсацию из фонда Полиции.

— Но у него могла остаться семья...

— У клана тоже есть семья, Рэн. И я защищаю её так, как должен.

Фугаку вернулся за стол, давая понять, что разговор окончен.

— Ты хороший следователь, но плохой Учиха. Лояльность деревне ослепляет тебя. Иди. И, Рэн... — он по-прежнему не смотрел на меня, но я кожей чувствовал его внимание. — Не пытайся играть в героя. Герои в нашем мире оставляют лишь имена на мемориальном камне. Нам нужны живые солдаты.

Я поклонился — механически, без тени уважения — и вышел в коридор, с силой задвинув сёдзи. Удар дерева о дерево гулким эхом разнесся по пустому зданию.

Руки дрожали от бешенства. Плевать на запреты, я достал сигарету и затянулся прямо здесь, выпуская дым в потолок. Фугаку думает, что прячет грязь под ковер, спасая нас, но он ошибается: спрятанная гниль всегда проедает пол насквозь. И идет она не от Данзо, а из самого сердца деревни.

Я вспомнил пустые глаза мальчика и фиолетовое тление в его животе. Нужно попасть в морг Госпиталя до рассвета, пока тело не превратили в горстку безопасного пепла. Там работает один ирьенин, который задолжал мне жизнь еще со времен войны в Стране Травы. Если закон молчит, заговорит улица.

Затушив сигарету о лакированную стену штаба и оставив на ней черное пятно, я вышел в ночь. Дождь стал только сильнее.

Сцена 3: Холодный стол

Госпиталь Конохи обычно рисуют символом надежды — сияющим под солнцем зданием, где лучшие ирьенины спасают жизни героев, но у любого света неизменно есть тень.

Морг ютился на подвальном уровне «C», куда не спускался основной лифт, так что добираться пришлось по винтовой лестнице, насквозь пропитанной запахом хлорки и застоявшегося воздуха. Здесь не было окон, а монотонное гудение вентиляции больше напоминало тяжелое, предсмертное дыхание зверя. Миновав пост охраны, я набросил на часового простейшее гендзюцу — легкое отведение глаз, — и чунин продолжил клевать носом над кроссвордом, искренне уверенный, что мимо прошла лишь пустота.

Дверь в секцию патологоанатомии защищал фуин-замок третьего уровня, но стоило мне приложить ладонь к панели и пропустить импульс чакры нужной частоты, как механизм щелкнул, признавая «своего». Не зря я когда-то вытащил здешнего начальника смены из-под обстрела в Стране Дождя.

Внутри стоял такой холод, что изо рта вырывался пар. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды металлических ячеек, а в самом центре комнаты, под слепящей хирургической лампой, замер ирьенин в грязном халате.

— Ты не должен быть здесь, Учиха.

Доктор Хензо не обернулся, сосредоточенно склонившись над столом с вскрытым телом: в его руке гудел Чакра-но-Мес( Скальпель чакры) — голубое лезвие энергии, с шипением рассекающее плоть.

— А ты не должен курить в стерильной зоне, Хензо, — ответил я, кивнув на дымящуюся сигарету, балансировавшую на краю лотка с инструментами.

Старый медик хмыкнул, деактивировал скальпель и повернулся, демонстрируя лицо, пересеченное рваным шрамом от куная, и повязку на левом глазу.

— Фугаку прислал приказ о кремации, — прохрипел он, наконец забирая сигарету. — «Несчастный случай». Я должен сжечь мальчишку через три часа, так зачем ты пришел ворошить угли, Рэн?

— Потому что у «несчастного случая» была чешуя, Хензо.

Я подошел к холодильнику под номером 14, где на табличке наспех, обычным маркером, было выведено: «Танака Кенджи».

— Открывай.

Хензо вздохнул, выпустив струю дыма в сторону вытяжки, и нажал на рычаг. Металлический поддон выехал с тяжелым лязгом. Тело мальчика уже начало сереть, и без одежды мутации проступили отчетливее: ромбовидные уплотнения тянулись не только по шее, но и вдоль позвоночника, напоминая костяной гребень.

— Я успел сделать токсикологию, пока ждал приказ, — Хензо подошел к заваленному свитками столу и протянул мне лист с диаграммами. — Думал найти следы передозировки пилюлями Акимичи или стимуляторами из Песка, но наткнулся на это.

Я взял отчет, вглядываясь в заключение, подчеркнутое жирным красным цветом.

— Цитотоксин класса «Хеби»? — прочитал я вслух.

— Условное название, — пояснил Хензо. — Взгляни на клетки печени под микроскопом.

Я прильнул к окуляру, понимая, что Шаринган здесь бесполезен — требовалась чистая оптика. В линзе виднелись разрушенные ядра и мембраны, истонченные до предела.

— Они старые, Рэн, — тихо произнес медик за спиной. — Биологически этот четырнадцатилетний парень сейчас соответствует восьмидесятилетнему старику. Вещество, введенное в кровоток, форсировало деление клеток, ускорив митоз в тысячи раз. Это дало колоссальный всплеск чакры — на полчаса он, возможно, стал ровней джоунину, — но затем ресурс организма просто исчерпался. Лимит Хейфлика был достигнут за один вечер, и он умер от старости.

Холодок пробежал по спине. Техника, дарующая силу в обмен на саму жизнь.

— Откуда этот токсин?

Хензо замялся, нервно затушил окурок и тут же потянулся за новым.

— Официально такого вещества не существует. Неофициально... я видел похожие формулы в архивах времен Второй мировой. Это разработки Орочимару.

Имя Саннина-предателя повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как запекшаяся кровь.

— Значит, кто-то в Конохе использует его наследие, — прошептал я.

— Или он сам вернулся, — добавил Хензо. — И Рэн, посмотри на разрез на груди. Я его не трогал.

В районе сердца виднелся аккуратный, хирургически точный надрез, уже затянутый черными нитками.

— У парня вырезали кусок сердечной мышцы, пока он был еще жив. Это биопсия, Рэн. Кто-то проверял, как приживается мутаген. Это не просто убийство — это сбор данных.

В коридоре послышались шаги — тяжелые, размеренные, отбиваемые армейскими ботинками, а не мягкими сандалиями шиноби.

— Охрана? — рука рефлекторно скользнула к подсумку.

— Хуже. Корпус Чистильщиков, — Хензо побледнел. — Они пришли за телом раньше срока.

Он схватил меня за плечо и втолкнул в густую тень стеллажей, где в банках плавали заспиртованные органы.

— Уходи через мусоропровод. Живо!

Дверь распахнулась от мощного удара, и в морг вошли двое в серых безликих плащах. Их лица скрывали белые фарфоровые маски без рисунков — «Корень», АНБУ подчиняющиеся лично Данзо.

— Доктор Хензо, — голос из-под маски звучал глухо и механически. — Поступил новый приказ: тело объекта 47-Б подлежит немедленной утилизации. Мы забираем его.

Я замер, перестав дышать, и погасил Шаринган, чтобы не выдать себя случайным всплеском энергии.

— Но у меня распоряжение от Учиха Фугаку... — начал Хензо, и его голос предательски дрогнул.

— Приказ лорда Данзо имеет приоритет в вопросах национальной безопасности. Отойдите от стола.

Один из оперативников грубо забросил тело Кенджи в черный мешок, а второй принялся сгребать со стола все документы: отчеты, диаграммы, пробирки. Они зачищали следы под ноль. Вмешиваться было нельзя — нападение на «Корень» означало бы измену деревне, и Фугаку сам бы казнил меня ради спасения клана.

Когда дверь закрылась и шаги стихли, Хензо осел на пол, привалившись спиной к столу. Его трясло.

— Ты видел? Они знали... знали, что я нашел токсин.

Я вышел из укрытия, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Они забрали бумагу, Хензо, но не то, что у тебя в памяти. Мне нужно имя. Кто в деревне имеет доступ к таким реагентам и способен синтезировать это дерьмо?

Медик вытер пот со лба дрожащей рукой.

— Есть один поставщик в «серой зоне», на границе Района Красных Фонарей. Он достает редкие яды для ирьенинов-отступников. Если кто-то варит мутаген Орочимару в Конохе, ингредиенты идут через него. Его зовут Гинджи, он держит лавку под вывеской «Аптека Белого Змея»... ирония, да? Но Рэн, не ходи туда. Если «Корень» подчищает хвосты здесь, там тебя наверняка ждет засада.

Я проверил кунаи в подсумке.

— Я не за травами пришел, док, а за ответами.

Я направился к техническому люку мусоросброса.

— Рэн! — окликнул меня Хензо. — Спасибо. За то, что не дал мне стать соучастником, просто промолчав.

— Не за что. Лучше выпей — сегодня будет долгая ночь.

Скользнув в шахту, пахнущую гнилью и медицинскими отходами, я почувствовал странное облегчение. Теперь у меня была цель: конкретный дилер в конкретном переулке. И если «Корень» хочет играть в прятки, я покажу им, почему Учиха считаются лучшими охотниками Листа.

Сцена 4: Неон и Ржавчина

Район Красных Фонарей пульсировал в ночи, словно инфицированная рана. Здесь не действовали законы Хокаге — здесь правил золотой рё и дешевое удовольствие.

Дождь смешивался с неоновым светом вывесок, превращая лужи в разноцветное масло. Воздух застыл, густой от запаха жареного мяса, дешевых духов подрабатывающих куноичи и сладкого дыма опиумных курилен.

Я поднял воротник, скрывая лицо. Жилет Полиции остался в мусорном баке за три квартала отсюда: в этом месте герб Учиха — мишень, а не щит. Гражданский серый плащ с водоотталкивающей пропиткой и бандана, скрывающая лоб, помогали раствориться в толпе.

«Аптека Белого Змея» притаилась в тупике между игорным домом и борделем. Витрина была забита пыльными банками с заспиртованными гадами и сушеными жабами. Вывеска мигала: буква «З» перегорела, и получалось издевательское: «Аптека Белого... мея».

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, но звук мгновенно утонул в уличном гуле. Внутри пахло камфорой и застарелым страхом. За прилавком, заваленным весами и свитками, сидел Гинджи — маленький лысеющий человек с бегающими глазами. Он лихорадочно пересчитывал пачку мятых купюр.

— Мы закрыты, — буркнул он, не поднимая головы. — Приходи завтра, если нужна виагра из рога носорога.

— Мне нужно кое-что посильнее, Гинджи.

Он замер и медленно поднял голову. Узнав мой голос, торговец побледнел так, что стал похож на один из своих спиртовых экспонатов.

— Рэн-сан... — он судорожно сглотнул, пряча деньги. — Я... я выплатил взнос за этот месяц. Лейтенант Яширо заходил вчера.

— Я здесь не за деньгами. Мне нужен рецепт. Цитотоксин класса «Хеби». Компоненты: яд фиолетовой гадюки, вытяжка из корня кровавика и чакра-стабилизатор.

Гинджи дернулся, словно от удара током. Рука потянулась под прилавок, где, я знал, лежал заряженный арбалет.

— Не надо, — тихо предупредил я.

В полумраке на мгновение вспыхнул алый отблеск. Я поймал его взгляд, активируя Шаринган. Простейшее гендзюцу — «Демоническая Иллюзия: Сковывание Взглядом» — сработало безупречно. Гинджи обмяк. Ему казалось, что тело пронзают стальные штыри; он не мог пошевелиться, лишь хрипел.

— Кто покупал ингредиенты, Гинджи? — я перегнулся через прилавок.

— Я... не знаю имен... — выдавил он. — Они приходят в масках...

— АНБУ?

— Нет... другие... без рисунков... но был один посредник... парень...

— Имя!

— Кабуто... — прошептал он. — Очкарик из корпуса медиков... Он забирал реагенты. Платил старыми купюрами времен Второй мировой.

Кабуто. Приемный сын Ноно Якуши. Тихий генин, вечно проваливающий экзамен. Идеальное прикрытие.

— Куда он их носит?

— Не знаю... клянусь... Он упоминал Северную лабораторию под старым храмом...

Внезапно волоски на затылке встали дыбом. Это было не предчувствие, а саки — ледяная жажда убийства, острая, как игла. Я развеял иллюзию и швырнул Гинджи на пол.

— Вниз!

Витрина взорвалась внутрь тысячей бритв. Три сенбона вонзились в дерево стеллажа ровно там, где секунду назад была моя голова. Я перекатился за массивный дубовый прилавок.

— Они здесь... — проскулил Гинджи.

На улице под ливнем замерли три фигуры. Серые плащи, белые маски. Корень. Один из них уже складывал печати — слишком быстро даже для джоунина.

Стихия Ветра: Великий Порыв!

Фасад аптеки просто перестал существовать. Ударная волна сжатого воздуха разнесла здание в щепки, швырнув меня и Гинджи в глубь кладовой. Банки с формалином бились, заливая пол вонючей жижей. Я ударился спиной о стеллаж, дыхание вышибло из легких. Мигрень вспыхнула с новой силой, смешиваясь со звоном в ушах.

Гинджи не повезло. Осколок стекла торчал из его горла; информатор захлебывался кровью, а глаза стремительно стекленели.

— Цель обнаружена. Устранить свидетеля, — донесся механический голос из пролома.

Я поднялся, игнорируя боль в ребрах. Чакра бурлила в каналах, отзываясь на адреналин. Их трое. Ближний бой, стрелок и сенсор. Против машин Данзо в лоб не пойдешь. Нужно бежать, но сначала — ослепить их.

Я выхватил четыре куная с привязанными тончайшими лесками.

— Стихия Огня: Техника Драконьего Пламени!

Струя огня в помещении, залитом спиртом и химикатами, была безумием, но выбора не осталось. Вспышка превратила остатки аптеки в ад. Оперативники среагировали мгновенно: боец впереди сложил печати Стихии Воды. Водяная Стена заблокировала пламя, и именно этого я ждал.

Пар.

Огонь встретился с водой, и всё вокруг заполнилось густой белой мглой. Видимость — ноль. Шаринган высветил три синих силуэта чакры. Я метнул кунаи в несущие балки, натягивая лески крест-накрест. Боец ближнего боя рванул сквозь пар, нацелив танто мне в сердце. Он не заметил проволоку, усиленную чакрой, и споткнулся на долю секунды.

Этого хватило. Прыжок в сторону, взрывная печать на спину врага.

— Кай!

Грохот потряс руины. Оперативника отбросило в стену. Его плащ дымился, но я знал, что броня АНБУ выдержит. Однако строй был нарушен. Пробив заднюю дверь, я вывалился в грязный переулок. Дождь мгновенно смыл копоть с одежды.

Я рванул по лабиринтам улочек. Сверху просвистел вакуумный сюрикен, срезав угол кирпичного здания в сантиметре от моего плеча. Они гнали меня, как зверя на флажки.

Я нырнул в канализацию, с трудом отвалив тяжелый люк. Спрыгнул в темноту, приземлившись в сточную воду по колено. Здесь, в зловонном мраке, у меня было преимущество. Прижавшись к склизкой стене, я сложил печать Скрытия в Тумане. Влаги в коллекторе было предостаточно, чтобы размыть силуэт.

Наверху остановились тени. — След потерян. Он ранен, далеко не уйдет. Блокируйте выходы в Секторах 5 и 6. Данзо-сама хочет его голову.

Люк закрылся. Луч света исчез. Я сполз по стене прямо в жижу. Дыхание было хриплым, левая рука горела — задело собственной техникой огня. Туго перетянул ожог бинтом, затягивая узел зубами.

Кабуто. Лаборатория. Старый храм. Гинджи мертв, след ведет к Орочимару, а за спиной охотится «Корень». Я посмотрел на свое отражение в темной воде: Шаринган все еще горел, томоэ медленно вращались.

— Похоже, ты был прав, Итачи, — прошептал я в пустоту. — Я пытаюсь достать до дна, а вода становится всё мутнее.

Я больше не следователь. Я — мишень. И единственный способ выжить — выстрелить первым.

Путь лежал на север.

Сцена 5: Ворон в клетке

Квартал Учиха встретил меня тишиной, но это не был мирный покой спящей деревни — скорее напряженное молчание затаившегося зверя. Высокие стены, отделяющие клан от остальной Конохи, теперь казались не защитой, а тюремной оградой. На угловых башнях периодически вспыхивали блики: наблюдатели АНБУ следили за периметром. Они следили всегда.

Квартира располагалась на последнем этаже ветхого жилого блока на окраине. Унылое пристанище для тех, кто либо не пробудил Шаринган, либо, подобно мне, давно разочаровал старейшин. Каждый шаг по лестнице отдавался в обожженном боку тупой, выматывающей болью.

У двери я замер. Тонкая нить чакры, натянутая между косяком и ручкой — простейшая «Печать Сторожа», — была цела. Визуально всё выглядело нетронутым, но запах... Сквозь привычный аромат старой древесины и пыли пробивался едва уловимый дух вороньего пера и дорогих благовоний.

Внутри кто-то был.

Я медленно извлек кунай, перехватив его обратным хватом, и активировал Шаринган, игнорируя протест воспаленных нервов. Сквозь дерево двери я увидел чакру: спокойную, ровную и ледяную. Выбивать дверь не пришлось — я просто открыл её и вошел.

В комнате царил полумрак, лишь свет уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи, нарезая пространство на черные и белые полосы.

— Ты забыл снять обувь в прихожей, Рэн-сан.

Фигура сидела на подоконнике открытого окна. Мальчишка. Ему не было и двенадцати, но на коленях покоилась маска АНБУ в форме ласки, а за спиной висел короткий клинок — чокто. Итачи Учиха. Гений клана, капитан особого отряда и, если верить слухам, личный палач деревни.

Я запер замок и бросил кунай на стол.

— Если пришел убить меня, Итачи, мог бы сделать это в переулке. Не пришлось бы потом оттирать кровь с татами.

Итачи повернул голову. Глаза оставались черными, без томоэ, но от этого взгляда становилось не по себе: он смотрел не на меня, а куда-то сквозь.

— Я здесь не по приказу Данзо. И не по приказу отца.

— Тогда зачем? — я подошел к шкафчику, достал бутылку саке и плеснул в чашку. Руки предательски дрожали. — Пришел проверить, как поживает позор семьи?

— Я пришел предупредить, — голос Итачи был мягким, почти печальным. — Ты копаешь землю там, где зарыты старые бомбы. Взрыв заденет не только тебя.

Он кивнул на стол. Там, придавленная точильным камнем, лежала фотография. Мертвый генин Кенджи. На снимке он еще улыбался, сжимая в руках первый протектор, но теперь поверх лица красными чернилами был нанесен грубый крест. Рядом покоилась перечеркнутая эмблема Военной Полиции.

— Это оставили не мои люди, — произнес Итачи. — Предупреждение от «Корня». Они знают о морге. Знают об аптеке.

— Они убили моего информатора, — я залпом осушил чашку. Алкоголь обжег горло, но не притупил гнева. — Они проводят эксперименты на детях, Итачи. На наших генинах. Ты в АНБУ, ты не можешь не знать. Это Орочимару? Или Данзо возомнил себя богом?

Итачи молчал. Ветер шевелил его длинные волосы, собранные в хвост.

— Деревня — сложный механизм, Рэн-сан. Иногда, чтобы спасти большинство, приходится жертвовать единицами. Тень необходима, чтобы свет мог существовать.

— Не читай мне проповеди Третьего, — огрызнулся я. — Я был на войне и знаю цену жертвам. Но когда своих же ребят пускают на мясо ради мутаций чакры — это не «Воля Огня». Это гниль.

Я подошел вплотную, заглядывая ему в глаза.

— Скажи мне, Итачи. Где находится «Лаборатория Север»?

Мальчик медленно надел маску. Теперь на меня в упор смотрела пустая фарфоровая морда.

— Старый храм Сенджу в лесу за монументом Хокаге. Под ним катакомбы.

Я замер. Координаты были получены.

— Почему ты помогаешь мне? Это ведь нарушение приказа.

Итачи встал на край подоконника. За его спиной в ночи распахнулись призрачные черные крылья — морок гендзюцу, стая ворон, готовая сорваться с места.

— Потому что я не могу пойти туда сам, — голос из-за маски звучал глухо. — Мой путь ведет в иную тьму. Но если в этой деревне еще осталась справедливость... возможно, она сейчас в твоих руках, Рэн-сан.

— Итачи! — окликнул я его. — Если я пойду туда, назад дороги не будет. Фугаку объявит меня нукенином.

— Ты уже всё решил, — ответил он. — Вода в деревне мутная. Смотри не утони.

Он исчез, растворившись в вороньей стае, которая с карканьем разлетелась в разные стороны, оставив на полу лишь несколько черных перьев. Шуншин высшего уровня.

Я остался один под шум дождя, заливающего комнату. Подойдя к столу, я взял приказ Фугаку о закрытии дела. Плотная бумага, официальная печать, аккуратная ложь: «Несчастный случай». Щелкнула зажигалка, огонек лизнул край документа. Я смотрел, как пламя пожирает бюрократию, превращая её в прах.

Всё кончено. Полицейский Рэн Учиха погиб сегодня в той аптеке. Остался только шиноби.

Я подошел к старому сундуку в углу, сбил замок рукоятью куная и откинул крышку. Внутри пахло оружейным маслом и порохом. Достав джоунинский жилет — потертый, с зашитой дырой от копья на груди, — я надел его поверх гражданской одежды. Вес снаряжения привычно лег на плечи, возвращая забытое спокойствие.

Я проверил подсумки: десять взрывных печатей, две дымовые шашки, моток чакропроводящей лески, три куная и последняя банка пилюль. Затянул на лбу протектор — металл холодил кожу, а поцарапанный символ Листа всё еще тускло блестел.

Я не герой и не спаситель мира. Я не остановлю переворот и не изменю систему. Но сегодня ночью я выжгу хотя бы одну язву на теле этой деревни.

Закрепив за спиной простую катану без украшений, я вышел из квартиры, не оборачиваясь. Запирать дверь не было смысла — мне больше нечего было здесь охранять.