Полина. Перерождение певицы.

Тело било током, как будто в вену попал чистый кофеин. Полина стояла за кулисами, из последних сил улыбалась своему менеджеру Диме и пыталась угадать, какой из криков в темноте зовёт её первым. Её кожа ещё дрожала после софитов, глотку саднило от крика в две октавы, в ушах стоял звон, будто кто-то намеренно бил по ушным перепонкам сковородкой. Впереди была толпа - не просто публика, а её собственные, выношенные ею фанаты, те, которые ночами покрывали вк и телеграм своими мемами с её лицом.

- Ты как? - Дима прислонился к стене, мотая на пальце чёрную резинку для волос, которую он всегда держал для неё.

- Норм, - Полина вцепилась в край задника и медленно, по миллиметру, втягивала в себя рёв из зала. Как будто там, за шторой, не просто люди, а биомасса, один организм, который и жрать может, и гладить. Она вдруг поняла, что страшно хочет обратно на сцену, прямо сейчас, в этот свет, где всё разрешено, где можно даже упасть - и публика будет ловить, лишь бы не отпускать.

- Осталось пять минут, - сказал Дима, и она услышала на секунду одну тень: его голос был не его, будто его украли, размочили в спирту и вернули обратно. Полина посмотрела ему в лицо, но глаза не встретились - он смотрел куда-то в пол, перебирал в руках свой смартфон, как колоду карт таро.

- Ты точно себя хорошо чувствуешь? - осторожно спросил менеджер.

Она кивнула, и голос внутри заколотил пяткой по грудине: «Да. Хоть с плешью на лбу и синяком под глазом, только дайте выйти!». Полина попыталась вспомнить, когда последний раз выходила на сцену абсолютно здоровой, но в памяти всплывали только вариации ушибов и микротравм, в которых она стала разбираться как хороший автосервис - что и чем залить, где подмотать, а что просто забинтовать.

Дима, не дождавшись её реакции, посмотрел в сторону доступа к сцене - там уже стоял звукорежиссёр, толстяк в серой майке с лого «ПОЛИНА», и демонстративно крутил провод микрофона, как лассо. Полина почувствовала, как ноги снова становятся ватными и как будто вены наполнились изнутри расплавленным полистиролом. Она сделала шаг к свету, не разбирая, реально ли ходит или уже поплыла. Где-то за шторой, где сцена, уже шипела и подвывала арктическая толпа: «Поли-и-и-на, Поли-и-и-на!» Потом быстро сменилось на «Мы любим тебя!», и она даже усмехнулась - это был хороший клич, точно уловленный продюсером рефлекс.

За мгновение до выхода она выдернула из волос остатки сломанной заколки, скрутила в кулак, чтобы не бросить где попало, а потом со злой механической точностью воткнула себе в ребро под костюм: это должен был быть якорь, чтобы не унесло. Запахи сцены уже въедались под кожу и щипали глаза - то ли адреналин, то ли химия спрея из гримёрки.

Она шагнула на сцену, как на лёд, и её лицо разошлось на тысячи частей: уста, уже затвердевшие от улыбки, глаза, в которых плясали сразу страх и нехватка сна, что-то мимолётно дрогнуло в щеке, как если бы там бегала мышь. Толпа встретила её всплеском, и внутреннее раздражение оборвалось - она вдруг почувствовала: их крик не разъедает, а собирает её обратно. Зал был мрачен, как стая воронов, и только шквал фонариков в первых рядах напоминал, что здесь не каталажка, а всё ещё концерт.

Первое слово ей почти не удалось расслышать - хрип, застрявший где-то между остатком кашля и тягучей кислой усталостью. Она думала, что сорвётся после первой же фразы, но голос будто прорастал сквозь недостаток воздуха: он знал свою работу, даже если всё остальное в организме барахлило.

В зале гудело, как в глубокой воде, и Полина почувствовала, как внизу живота нарастает тугое, плавучее отвращение к себе. Не к публике - к тому, что сейчас будет им продавать. Это было как стоять на рынке и кричать «Свиные щечки!», когда у тебя за пазухой только варёные, но никто не замечает подмены - все только рады, что очередная звезда всё ещё жива и машет руками.

Начиная второй куплет, она коротко посмотрела вбок, где Дима уже угрюмо щурился из-за декорации, потом перехватила взглядом первую девочку с заплаканным лайном на скулах прямо в рядке, и вся эта сцена вдруг снова стала не театром, а своей территорией, где она обязана не падать мордой в асфальт. Полина почувствовала, как ухо словило легкий писк - знакомый сигнал, что мониторный звукорежиссёр перепутал баланс, и вместо подушки в её микрофон летит тонкая бритва, срезая последние огрызки голосовых связок.

«Держись вертикально, не сгибайся, не вались вперед», - внутренний голос, у которого в последнее время появилось неприятное свистящее эхо. Она подсознательно локтем зафиксировала микрофон, будто держит флагшток на вывеске. Всё ниже пояса затянулось липким брезентом, сгибаться не хотелось даже при самой большой боли.

На третьей песне, когда андраш наполнил зал синтетической копотью и сокрушительным басом, Полина вдруг почувствовала, как перестает ощущать время между аккордами. Она знала: это значит, что становится по-настоящему хорошо - или совсем плохо, когда блокирует себя и не понимает, что делает. Мозг, на автопилоте, подсовывал ей полузабытые движения, выкрутасы из старых концертов, бессмысленные кульбиты со стойкой и размахивание руками, будто без этого не бывает представления. В какой-то момент она отдёрнула себя, замерла в центре освещенного пятна, и впервые за выступление ощутила себя главным, единственным объектом в огромной толпе ликающих фанатов.

Это чувство длилось ровно один вдох.

На выдохе мир слегка накренился, как если бы сцену под ней поставили на некачественные ролики. Свет прожекторов потёк, распался на полосы, и Полина машинально сжала микрофон крепче - не из страха упасть, а из старой привычки: если держишься за звук, звук держит тебя. Толпа продолжала реветь, но этот рёв стал глухим, ватным, будто её голову медленно погружали под воду.

Она поймала себя на странной мысли: слишком тихо. Для такого зала, для такого крика - слишком. Как будто кто-то аккуратно убавил общий канал, оставив только фон, только пульс.

Полина сделала шаг назад и едва не промахнулась мимо края светового пятна. Нога поехала, сцена показалась неожиданно гладкой, чужой. Она выпрямилась, подняла подбородок - улыбка включилась сама, отточенная годами, - и продолжила петь, хотя уже не была уверена, что именно звучит из её рта. Слова распадались на отдельные согласные, как стекло на гравии.

Где-то сбоку мелькнуло лицо Димы. Он больше не щурился - теперь он смотрел прямо, слишком прямо, и в этом взгляде было что-то не из рабочих сигналов. Не «держи темп», не «ещё куплет», а голое, животное: заметь.

Она не заметила.

На последнем припеве тело вдруг перестало быть цельным. Руки - отдельно, ноги - отдельно, голос - вообще как будто остался где-то на предыдущей песне. В груди образовалась пустота, и в эту пустоту хлынул холод, резкий, почти приятный. Полина знала это состояние. Оно иногда накрывало перед сном, в отелях, когда выключаешь свет и вдруг ловишь мысль: а если не проснуться?

Только сейчас она не лежала. И свет был слишком яркий.

Когда песня закончилась, зал взорвался. Автопилот сработал безупречно: она подняла руку, махнула, сделала шаг вперёд, поклонилась. Второй шаг вышел лишним. Пол качнулся навстречу, и она поняла - всё.

Последнее, что она успела почувствовать, прежде чем сцена пошла вверх, - это странный металлический привкус во рту. Не кровь. Что-то иное. Как если бы она лизнула монету.

Потом свет выключили.

Очнулась Полина уже в гримёрке.

Не сразу - сначала пришло тело. Оно болело целиком, без локализации, как после аварии, в которой не было удара, но было долгое, вязкое сопротивление. Она лежала на диване, укрытая чьим-то пиджаком, пахнущим чужим парфюмом и потом. Воздух был тяжёлый, наэлектризованный - здесь плакали, ругались, шептались.

- …давление упало, - сказал кто-то тихо, будто из-под воды.

- Скорая уже в пути.

- Я говорил, что она не вытащит второй сет…

Полина попыталась открыть глаза, но веки будто склеили изнутри. Она шевельнула пальцами - получилось, и это почему-то показалось важным. Значит, ещё здесь. Значит, не конец.

- Полин, слышишь меня? - Дима был где-то рядом. Его голос снова был неправильным, чужим, как в начале. - Полин, моргни, если слышишь.

Она моргнула. Мир вспыхнул белым пятном, потом медленно собрался обратно: потолок с трещиной, лампы, столик, заваленный косметикой, бутылка воды без крышки. На секунду ей стало почти смешно - вот так и умирают, среди блёсток и ватных палочек.

- Всё, - выдохнул кто-то. - В сознании.

Полина хотела сказать что-нибудь резкое. Шутку. Мат. Хоть что-то живое. Но язык был тяжёлый, как будто его заменили на мокрую ткань.

- Воды… - получилось с трудом.

Ей сунули бутылку. Первый глоток обжёг горло, второй пошёл легче. На третьем она вдруг отчётливо поняла: ей плохо не как обычно. Это не перегруз, не срыв, не классическое «переорала». Это что-то иное, ползущее изнутри, медленное, уверенное.

- Мы отменяем афтепати, - жёстко сказал Дима кому-то за её головой. - Всё, точка.

- Да ты с ума сошёл, там уже всё готово…

- Я сказал - отменяем.

Полина хотела возразить. Афтепати были частью ритуала, способом вернуться в тело, сбросить сцену, раствориться в знакомых лицах. Но мысль зацепилась и оборвалась, как короткий замыкатель.

- Не… - выдохнула она. - Поеду.

В гримёрке повисла пауза.

- Полин, - Дима наклонился ближе, - ты сейчас не в том состоянии.

Она посмотрела на него и впервые за вечер действительно сфокусировалась. Под глазами у него были тени, на лбу - пот. И ещё что-то. Сомнение? Страх? Ложь? Она не смогла разобрать.

- Я сказала, - повторила она тише, но жёстче. - Поеду.

Полина переодевалась медленно, как будто тело больше не подчинялось привычной логике «быстро - дальше». Концертный костюм соскользнул на пол тяжёлой шкурой, пропитанной потом, светом и чужими ожиданиями. Она осталась в белье перед зеркалом и на секунду задержала взгляд на отражении - не оценивая, не критикуя, а словно проверяя: ты ещё здесь?

Ответ был неочевиден.

Кожа выглядела чужой: слишком бледной под лампами, с неровными пятнами там, где грим не до конца перекрыл усталость. На ключице темнел свежий синяк - она не помнила, откуда он. Полина провела по нему пальцем, надавила чуть сильнее, чем нужно, и боль отозвалась лениво, с задержкой. Это насторожило. Боль должна быть честной. Быстрой.

- Всё нормально, - сказала она отражению вслух, просто чтобы услышать собственный голос вне сцены. - Ты справишься, малышка.

Голос был хриплый, но живой.

Она натянула простое чёрное платье, мягкое, без формы, в котором можно было раствориться. Волосы собрала в низкий хвост, не глядя, пальцами, как дома. С лица смыла сценическую улыбку - ватные диски быстро стали серыми, будто она стирала не косметику, а следы чьей-то чужой жизни. В конце остались только глаза: слишком тёмные, слишком внимательные.

В гримёрке уже почти никого не было. Ассистенты разошлись, звукорежиссёр исчез, кто-то унёс коробки с мерчем. Остался Дима. Он сидел на краю стула, уткнувшись в телефон, и делал вид, что листает почту.

- Машина ждёт, - сказал он, не поднимая головы.

- Я знаю.

Она взяла телефон, проверила уведомления - десятки сообщений, поздравления, голосовые, мемы, куски чужих эмоций, сваленные в один цифровой мешок. Полина не ответила ни на одно. Сейчас это казалось почти неприличным - впускать ещё кого-то внутрь.

У двери она на секунду остановилась, поймала себя на желании вернуться, сесть обратно на диван, укрыться тем самым пиджаком и никуда не ехать. Переждать. Но внутри уже включился другой механизм - упрямый, старый, сценический. Если уж упала - встань и иди до конца.

В коридоре пахло пылью, проводами и остывшим адреналином. Лифт ехал слишком долго. Полина прислонилась к зеркальной стенке, закрыла глаза. Пол под ногами был надёжный, холодный - хороший знак.

Машина ждала у служебного выхода. Чёрный седан, чистый до стерильности. Водитель, Игорь, вышел, открыл дверь, кивнул - как всегда, без лишних слов, будто они оба участвовали в заговоре молчания.

- Куда едем? - спросил он, когда машина мягко тронулась.

- На… - она назвала адрес и вдруг споткнулась на середине фразы, словно слово застряло где-то между мыслью и языком. - Ты знаешь.

- Знаю, - спокойно ответил Игорь, не оборачиваясь.

Машина выехала на проспект, и Москва распахнулась перед ней ночным телом. Огни тянулись длинными мазками, светофоры мигали лениво, как усталые веки. Город был красив в этом состоянии - когда ему всё равно, кто ты и сколько тебя любят. Он просто есть.

Полина смотрела в окно, и стекло отражало её лицо поверх улиц: двойная экспозиция - женщина и город, наложенные друг на друга. Она вдруг поймала себя на мысли, что давно не ездила вот так, без экрана, без попытки спрятаться от самой себя. Обычно в машине она либо говорила, либо листала ленту соц.сетей, либо спала. Сейчас - просто смотрела.

Тело постепенно остывало. Дрожь ушла, но вместо неё пришла тяжесть, как после долгого плавания. В голове было странно пусто. Мысли не цеплялись друг за друга, скользили и исчезали. Это пугало больше, чем боль.

- Игорь, - сказала она внезапно. - Ты сегодня как?

Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Коротко, внимательно.

- Нормально, - ответил он. - Вы хорошо выступили.

- Ты всегда так говоришь.

- Потому что вы всегда хорошо выступаете, - промолвил он. - Кстати, вода как всегда на месте, я даже специально крышку открыл.

Она усмехнулась и снова отвернулась к окну. За МКАДом город стал реже, темнее, но всё равно не отпускал - фонари стояли, как часовые. Полина подумала о том, что Москва никогда не спит полностью. Даже если выключить свет, она всё равно будет где-то гудеть, дышать, ждать.

Внутри что-то слабо кольнуло - не боль, а напоминание. Как если бы организм осторожно постучал изнутри: обрати внимание. Полина положила ладонь на живот, прижала, вдохнула глубже. Сердце билось ровно, но как будто слишком отдельно от неё.

- Всё нормально, - снова сказала она, уже без уверенности, и не поняла - себе или телу.

Машина свернула, и впереди показались огни нужного дома - тёплые, обещающие, слишком спокойные. Полина выпрямилась на сиденье, поправила платье, поймала своё отражение в стекле в последний раз.

Женщина в окне выглядела собранной. Почти здоровой. Почти счастливой.

Это «почти» она тогда ещё не умела читать.

- Спокойной ночи, - попрощалась она с водителем, который открыл для неё дверь автомобиля.

Врата апартаментов открылись почти бесшумно. Не распахнулись, не хлопнули, а именно разошлись, как если бы пространство заранее знало, кого впускает. Полина шагнула внутрь и на секунду остановилась, давая глазам привыкнуть к свету. Он не был райским, а больше похожим на свет от мучительных языков пламени в огненной геенне.

Однако, когда её очи привыкли к здешним софитам - показалось заманчиво тепло. Не по температуре, а по ощущению. Мягкий жёлтый свет, приглушённая музыка без слов, большие окна от пола до потолка. За ними Москва лежала ниже, разлитая огнями, спокойная и далёкая, как декорация. Внутри пахло алкоголем, дорогими духами и чем-то съедобным, сладковато-пряным.

Людей было немного. Человек двенадцать, не больше. Те, кого не нужно представлять. Лица из индустрии, студий, закрытых чатов. Продюсер с вечной усталостью в глазах. Телеведущая, которая всегда говорила слишком мягко. Два музыканта, один из которых когда-то писал ей песни, а второй утверждал, что никогда не хотел славы. Пара человек, которых она знала давно, но так и не поняла до конца. Все свои. По негласным правилам.

Когда её заметили, разговоры не оборвались, но сменили тон. Как будто кто-то незаметно подкрутил регулятор. Полина это почувствовала сразу. Она сняла пальто, отдала его девушке у входа, и сделала шаг вперёд.

- Ну наконец-то, живая легенда, - сказал кто-то с улыбкой.

- Ты была невероятна, Полин.

- Я смотрел из зала, это было… да!

Слова сыпались ровно, без напора. Восхищение здесь не кричало, не липло. Оно лежало между репликами, в паузах, в взглядах, которые задерживались чуть дольше нормы. Полина отвечала привычно. Кивала, улыбалась, касалась чьих-то плеч, позволяла обнять себя. Тело двигалось автоматически, но внутри было ощущение, что она идёт по мягкому ковру, под которым скрыта пустота.

Ей протянули бокал. Прозрачный, холодный, с тонкой долькой лайма. Полина взяла его, не задумываясь. Лёд тихо звякнул о стекло, и звук показался слишком отчётливым.

- Подожди, подожди, - сказал мужчина у стола, тот самый продюсер. - Давайте сначала как следует!

Он постучал ложкой по бокалу, и разговоры стихли. Не сразу, но охотно. Все повернулись к нему, а потом к Полине. Она почувствовала это движение, как давление воздуха.

- Я не люблю говорить тосты, - начал он, и кто-то тихо усмехнулся. - Но сегодня особый случай. Конец тура. Аншлаг! Ни одного провала. Ни одной отмены. И человек, который всё это вытянул на себе...

Он поднял бокал.

- За Полину! За её голос. За то, что она до сих пор выходит на сцену так, будто ей есть что сказать.

Кто-то сказал "да". Кто-то просто поднял стекло. Полина на секунду замешкалась, потом тоже приподняла бокал. В этот момент она вдруг отчётливо поняла, что стоит в центре круга. Не сцены, не света. Людей. Лишь темные фигуры. И это было даже более обнажённо.

- Спасибо, - сказала она. Голос прозвучал ровно. Даже слишком. - Это было важно для меня. И для всех нас.

Она сделала глоток. Небольшой. Вкус был холодный, нейтральный. Лайм щекотнул язык. Ничего лишнего. Всё как надо.

Аплодисментов не было. Здесь так не делали. Вместо этого разговор снова потёк, разбился на ручьи. Кто-то подошёл ближе, кто-то отошёл к окнам. Музыка стала чуть громче.

Полина отошла в сторону, ближе к стеклу. Поставила бокал на подоконник, не выпуская из рук. В отражении она снова увидела себя, теперь поверх города и огней. Лицо выглядело спокойно. Почти расслабленно. Только взгляд был странный. Слишком внимательный, как будто она ждала от реальности подвоха.

Тело снова напомнило о себе. Не болью, а слабым, неприятным ощущением, как при начинающемся недомогании. Полина глубоко вдохнула, выдохнула. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно, но ритм не сбивался.

- Ты как? - спросила женщина рядом. Та самая телеведущая. - Всё нормально?

- Да, - ответила Полина. - Просто устала.

Она снова взяла бокал и сделала ещё один глоток, чуть больше предыдущего. Лёд снова звякнул. На этот раз звук показался ей глухим, как будто стекло стало толще.

Полина не обратила на это внимания. Пока ещё нет.

Полина сделала ещё шаг вглубь апартаментов. Пространство здесь было устроено так, чтобы никто никому не мешал. Большой стол с закусками стоял чуть в стороне, диваны образовывали полукруг, у окон оставалось свободное место. Вечеринка не давила, не навязывалась. Она была похожа на паузу между делами, а не на праздник.

К ней подходили по одному. Без спешки.

- Ты вообще человек или нет, - сказала девушка с короткой стрижкой, арт-директор одного из каналов. - Я думала, ты рухнешь на третьей песне.

- Я тоже так думала, - ответила Полина.

Они обменялись улыбками. Не широкими, а короткими, понимающими. Такими улыбаются люди, которые давно видели друг друга без макияжа и иллюзий.

- Но ты вытянула, - сказал кто-то сзади. Это был музыкант, с которым она познакомилась десять лет назад. - Ты всегда тянешь.

Полина пожала плечами.

- Просто не люблю бросать начатое.

Ей снова наполнили бокал. Она заметила это только по изменившемуся весу в руке. Жидкость была всё та же. Прозрачная. Спокойная. Как будто не имела к ней никакого отношения.

Музыка сменилась. Стала чуть тише, медленнее. Кто-то сел на диван, кто-то встал у окна с видом на реку. Город за стеклом двигался медленно, почти лениво. Машины внизу казались игрушечными, неопасными.

Полина снова поймала себя на том, что прислушивается к телу. Это было непривычно. Обычно она либо игнорировала его, либо подавляла. Сейчас же сигналы были слишком явными. Лёгкое головокружение. Слабость в коленях. Будто усталость вдруг решила догнать её разом.

- Сядь, - сказал кто-то. Не вопрос, а просьба.

Она послушалась. Диван был мягкий, приятный. Когда Полина опустилась, напряжение в спине немного отпустило. Это было похоже на облегчение, но не до конца. Как будто проблема отступила на шаг, но не исчезла.

- За тебя, - снова сказали рядом. Но уже тише. Без тоста.

Она кивнула и пригубила. На этот раз вкус показался странным. Не резким. Скорее пустым. Как вода, которая долго стояла в открытом стакане.

Полина нахмурилась, но тут же отвлеклась на разговор. Кто-то рассказывал о новом проекте. Кто-то жаловался на контракты. Всё звучало знакомо, почти уютно. Эти люди знали её давно. Видели разные версии Полины. Им не нужно было ничего доказывать.

Именно поэтому ей вдруг стало не по себе.

Она не смогла сразу понять почему. Просто внутри возникло ощущение, что что-то здесь лишнее. Не человек. Не слово. Момент. Как неправильно поставленная нота, которую слышишь только ты.

Полина медленно поставила бокал на столик перед собой. Посмотрела на стекло. На лёд. На отражение света внутри жидкости. Всё выглядело нормально.

Слишком нормально.

Она глубоко вдохнула и задержала дыхание на пару секунд. Сердце ответило ровно, но где-то глубже, под этим ритмом, появилось слабое, тревожное дрожание.

Полина выдохнула и попыталась расслабиться.

Пока ещё она была уверена, что контролирует ситуацию.

Полина сидела, откинувшись на спинку дивана, и смотрела, как люди вокруг неё двигаются, меняют позы, тянутся за бокалами. Всё происходило плавно, без резких жестов, словно вечеринка существовала в замедленном режиме. Это успокаивало. Или должно было успокаивать.

Она положила ладони на колени и вдруг заметила, что пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть. Не так, чтобы бросалось в глаза, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Полина сжала руки в кулаки, разжала. Дрожь не исчезла, просто стала глубже, ушла под кожу.

В голове появилось лёгкое давление, как если бы кто-то медленно накачивал воздух в замкнутое пространство. Не боль. Скорее неприятная плотность, из-за которой мысли начали двигаться ленивее. Полина поймала себя на том, что перестала следить за разговором. Слова доносились, но не складывались в смысл.

- Ты вообще слышишь меня? - спросил мужчина напротив.

Она моргнула.

- Прости, да. Задумалась...

Он кивнул, не придав значения. Разговор продолжился, но Полина уже не слушала. Внимание всё сильнее смещалось внутрь. Туда, где тело вело себя неправильно.

Сердце билось чаще, чем нужно, и это было заметно. Не паникой, а отчётливым, ровным ускорением. Как если бы она шла быстрым шагом, хотя сидела неподвижно. Полина положила руку на грудь, через ткань платья почувствовала удары. Они были сильнее обычного.

Её бросило в жар. Щёки потеплели, лоб слегка вспотел. При этом внутри появилось ощущение холода, неприятного, липкого. Контраст был странным, выбивающим из равновесия. Она потянулась к бокалу, потом остановилась. Внезапно стало ясно, что пить не хочется. Совсем. Горло пересохло, но мысль о глотке вызвала слабое отвращение.

Полина огляделась. Никто не смотрел на неё внимательно. Люди были заняты собой, разговорами, своими мыслями. Это немного успокоило. Значит, пока ничего не видно. Значит, можно не делать резких движений.

Она медленно поднялась с дивана. Встала уверенно, без покачивания, но внутри что-то сместилось, как плохо закреплённый груз. Пол под ногами показался мягким. Не ватным, нет. Просто не таким надёжным, как должен быть.

Полина сделала шаг. Потом ещё один. Сосредоточилась на ощущениях, как когда-то на сцене, когда выходила с температурой. Дыши ровно. Не показывай. Всё пройдёт.

- Полин, - сказала женщина у стола. - Ты куда?

- В уборную, - ответила она. - Сейчас вернусь.

Голос прозвучал нормально. Это придало уверенности. Если голос в порядке, значит, всё остальное тоже можно удержать.

Она шла к коридору, ведущему вглубь апартаментов, и с каждым шагом чувствовала, как напряжение в теле растёт. В ушах появился едва заметный звон. Не тот, сценический, к которому она привыкла, а тонкий, неприятный, будто рядом работал какой-то прибор.

Полина остановилась у стены и на секунду оперлась ладонью о холодную поверхность. Кожа ощутила прохладу, но облегчения это не принесло. Внутри всё продолжало медленно, упрямо выходить из равновесия.

- Чёрт, - прошептала она.

Это было первое слово за вечер, которое она сказала не для кого-то.

Она выпрямилась и пошла дальше. Коридор тянулся чуть дольше, чем ей показалось сначала. Свет здесь был ярче, резче. Полина почувствовала, как зрачки болезненно реагируют, как в голове снова нарастает давление.

Она уже не думала о вечеринке. И даже не о том, что ей плохо.

Где-то на самом дне возникло другое ощущение. Тихое, почти рациональное.

Что-то пошло не так.

Дверь в уборную была приоткрыта. Полина толкнула её плечом и вошла внутрь, почти не глядя. Здесь было пусто. Свет резкий, белый, без полутонов. Зеркало во всю стену сразу поймало её отражение и бросило обратно, без скидок и фильтров.

Она остановилась перед раковиной и вцепилась в край столешницы. Пальцы побелели. Дрожь усилилась, стала заметной. Теперь её уже нельзя было списать на усталость.

Полина подняла глаза.

Из зеркала на неё смотрела женщина с расширенными зрачками и слишком неподвижным лицом. Улыбки не было. Не было даже привычного напряжения в уголках рта. Кожа казалась серой, как будто свет высасывал из неё остатки тепла.

- Нет, - тихо сказала она. - Не сейчас.

Голос сорвался на последнем слове. В ушах зашумело сильнее. Звон превратился в плотный гул, перекрывающий всё остальное. Сердце билось так, будто пыталось вырваться, но при этом каждый удар становился слабее предыдущего.

В животе скрутило. Резко, болезненно. Полина согнулась, оперлась локтями о раковину, пытаясь вдохнуть глубже. Воздух не доходил. Лёгкие работали, но ощущение было такое, будто кислорода в комнате стало меньше.

Она потянулась к крану, открыла его. Холодная струя воды ударила по пальцам. Это помогло на секунду. Только на секунду.

Перед глазами поплыли тёмные пятна. Полина моргнула раз, другой, но они не исчезли. Наоборот, начали медленно разрастаться, соединяться между собой. Пространство сузилось, как будто мир решил оставить ей только самый центр кадра.

- Помогите, - хотела сказать она.

Получился только выдох.

Полина почувствовала, как ноги перестают держать. Не резко. Они просто отказались быть опорой. Колени подогнулись, и она сползла вниз, ударившись плечом о тумбу. Боль была, но далёкая, неважная, как сигнал, пришедший слишком поздно.

Где-то за дверью звучали голоса. Смех. Музыка. Жизнь продолжалась, не замечая сбоя.

Полина лежала на холодном кафеле и смотрела в потолок. Свет лампы расплылся, стал мутным кругом. Мысли больше не шли цепочкой. Они вспыхивали и тут же гасли.

Сцена. Софиты. Крик зала. Машина. Окно. Бокал.

В голове вдруг стало удивительно ясно.

Это не обморок. Это не переутомление. Это конец.

Её накрыла волна паники, но даже она была странно вялой. Тело больше не хотело бороться. Сердце сбилось, пропустило удар, потом ещё один. Полина попыталась вдохнуть, но грудь не поднялась.

Последней мыслью, чёткой и резкой, была не боль и не страх.

Кто-то это сделал. Меня отравили.

Потом свет погас. Не резко. Не хлопком. Просто выключился.

И вместе с ним исчезла Полина Майорова.