Политтехнолог История четвертая: «Был жестоко наказан за измену…»

В двух кабинетах рекламной компании «Магнит и Эдичка» – у генерального директора, а заодно и учредителя, Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича, которого все зовут Михаилом Ивановичем, а чаще Мишей, и у меня, Эдуарда Григорьевича Пахалко, его заместителя и компаньона, на столах стоят два телефона прямой связи. Это такие усеченные пирамиды темно-вишневого цвета с вырезом сверху, на котором покоится телефонная трубка. Именно покоится, потому как за год, что они стоят на наших начальственных столах, они ни разу не звонили. Причина их молчания очень проста: эти странные монолитные аппараты, без экрана, кнопок или хотя бы давно вышедшего из обращения диска для набора номера, соединяют мой и Мишин кабинеты. А они расположены рядом, вышел в свою дверь, сделал десять шагов по холлу – и уперся в дверь соседнего. Если не хочешь появляться в холле, то вообще можешь открыть дверь, соединяющую два кабинета напрямую, через стену, что мы всегда и делаем.

Не знаю, где эти аппараты добыл Миша – у него такое множество друзей и знакомых из самых разных, как принято иногда говорить, страт общества, что просто диву даешься. Когда я спросил, откуда это добро, то получил в ответ множественное тыкание указательным пальцем куда-то вверх. Понятно, что сверху, но вот откуда – из каких-то кабинетов нашей областной власти, от военных или из самой Москвы, я так и не узнал. Да и какая, в принципе, разница? Ну стоит себе и стоит на столе такое необычное украшение. Я быстро к нему привык, и даже не замечал.

И тут вдруг в самом конце рабочего дня (!), в пятницу (!!), тринадцатого числа (!!!), этот телефон зазвонил. Меня это так потрясло, что я целую минуту непонимающе на него пялился, и лишь потом сумел совладать с собой и поднял трубку.

– Зайди ко мне, – почему-то зло буркнул Миша.

Я даже не попытался понять, что же такое могло стрястись, чем мог я или кто-то другой из нашей команды вызвано такую злость у моего начальника и компаньона. Просто минуту посидел, утихомиривая почему-то слишком часто бьющееся сердце, изумленное воскрешением к жизни вечно молчащего телефона. Потом встал, вышел в холл, медленно доковылял до двери Мишиного кабинета и постучал в нее – постучал впервые за все годы работы в фирме «Магнит и Эдичка»!

– Войдите! – свирепо рявкнул Миша.

Переступив порог, я удивленно застыл.

– Ишик ёп! – почему-то по-татарски скомандовал уже более спокойным голосом Миша.

Я послушно закрыл дверь и медленно пошел по направлению к столу, неотрывно глядя на своего начальника. Зрелище действительно было из разряда экстраординарных, почему-то в голове мелькнул фрагмент старинной песни «не повторяется такое никогда»… Да уж.. Мишин шикарный компьютерный стул стоял почти вплотную к стене, а сам он словно вдавил свое тело в спинку и забросил ноги в туфлях крест накрест на краешек стола.

– Что, удивлен? – скорбно вздохнул мой шеф и напарник.

Я так обрадовался возвращению его голоса в почти нормальное состояние, что быстро юркнул в кресло для посетителя, поудобнее устроился и поинтересовался:

– Что случилось?

Миша нехотя сбросил ноги со стола:

– Случился конец нашему имиджу победителей на выборах, которые проводят своего кандидата, а противника топят, даже самого проходного.

– Как это? – поразился я. – Кто это мог наш непоколебимый имидж поколебать? До выборов-то еще далеко, мы еще никакого заказа не брали.

Миша раздраженно передернул плечами:

– Это до официального объявления выборов далеко. Но мы-то с тобой знаем, что работа уже давно идет, и знаем, кого в областную Думу будут выдвигать.

И выжидательно уставился на меня. Я согласно кивнул:

– Да, знаем. Но нас это никак не касается.

– Касается, и еще как касается.

– Я чего-то не знаю?!

– Щас узнаешь, – зловеще завертел глазными яблоками Миша.

– Давай серьезно, а? – попросил я.

Ответом был тяжелый, тягучий вздох, минутное молчание и скорбное признание:

– Понимаешь, Эдик, мы вписались в очередную выборную кампания. Причем отказаться я никак не мог.

Я прекрасно знал, кого выдвигают местные власти на освободившееся место в областной Думе, понимал, что у такого кандидата выиграть просто нереально, и отказ участвовать в выборах будет самым правильными решением, поэтому взвился:

– Это почему не мог? Знаешь, что дохлое дело, а вписался, да?! Захотел наш имидж убийц кандидатов в депутаты убить?

Миша вдруг заулыбался, как-то неестественно, льстиво, и даже хихикнул:

– Ты круто сказал: убить имидж убийц.

Меня это окончательно разозлило. Видимо, я поменялся в лице, потому что Миша замахал на меня согнутыми в локтях руками, словно отгоняя наваждение:

– Сейчас все объясню! Заказчик прекрасно понимает, что шансов мало. Тем не менее настаивает на нашем участии, мы должны его выборную кампанию вести, понимаешь? Бюджет неограниченный! Никакой отчетности, все на честном слове, на полном доверии! Для начала выделяет 10 миллионов.

– Рублей или долларов? Или каких-нибудь экзотических тугриков или иной невероятно популярной во всем мире валюты?

– Эдик, прекрати свои глупые шутки! Ну пойми, нельзя от таких предложений отказываться! Нельзя-а-а!!!

– Нельзя, – со вздохом согласился я. – Ты хоть имя кандидата назовешь?

– Летучий голландец…

От такого ответа я впал в ступор. Вообще-то ФИО этого человека – Петров Айзек Валерьевич. Мы с ним несколько раз пересекались на рыбалке, куда меня повадился каждый месяц, независимо от времени года, вывозить триумфально введенный нами в депутаты областной Думы Боровой. По национальности Айзек на сто процентов русский. Такое странное имя дал ему отец, ныне веселый полковник запаса, в честь друга, спасшего его на афганской войне.

А прозвище Летучий голландец мой одногодка получил в два этапа. Сначала стал Голландцем, организовав микроскопическую турфирму, которая отправляла людей исключительно в эту европейскую страну. Потом турфирму передал в управление своему двоюродному брату, так как увлекся беспилотными летательными аппаратами. Причем не мелкими, которые до определенных событий (ну вы понимаете, о чем это я) использовали исключительно для съемок красивых кадров с высоты. Его интересовали серьезные, большие беспилотники. Говорят, достиг в этом больших успехов, зарегистрировал (или запатентовал?) свои изделия и хорошо продавал их коммерческим структурам. Предлагал военным, которые от его беспилотников отказались. Хотя, похоже, дело было совсем не так. Этот бизнес у Айзека попыталась перекупить, причем, как говорили, задешево. Он отказался – и получил много неприятностей. Кончилось все тем, что, как утверждает молва, свои изделия он сжег, техническую документацию тоже, чтобы не досталась врагу. И перешел на оптовую продажу продуктов, достигнув в этом деле впечатляющих высот. Но вот Боровой предполагал (хотя это было больше похоже на твердое убеждение), что ничего Летучий голландец не уничтожал, и серьезно мечтает о том, чтобы вернуться к своим любимым птичкам. Так что если он вдруг решил стать депутатом областной Думы, то вполне возможно для того, чтобы получить, скажем так, охранную грамоту, чтобы продолжать разработку и выпуск беспилотников.

Все это моментально всплыло в моей памяти, выстроившись в стройную систему. А дальше все мои блестящие умозаключения уперлись в мощную, непробиваемую стену и сузились до одной мысли: выиграть выборы у Ивана Ивановича Иванова невозможно! Конечно, не из-за его хрестоматийных ФИО, а из-за репутации и положения этого человека. Недавно его назначили министром строительства в областном правительстве. До этого он тоже занимал какие-то должности в этой структуре – я не интересовался, какие именно. Еще говорили, что на новой должности он железной рукой наводит порядок. Взяток не берет и как будто бы вообще никогда не брал. Да это и не мудрено: ему это совершенно не нужно, он зять очень серьезного бизнесмена, ведущего дела в Москве. Задача перед Ивановым, похожа, стоит иная – делать карьеру. И с ней он прекрасно справляется. За два года пройти путь от заместителя начальника отдела до министра – темп поистине феерический! Непонятно, зачем ему понадобилось депутатство. Но если понадобилось, то не стоило сомневаться, что очень скоро, пройдя через положенные законом процедуры, он непременно станет народным избранником.

Из состояния ступора меня вывел Миша, который стоял рядом со мной, тряс мое плечо и жалобно бормотал:

– Ну Эдик, ну ничего уже не поделаешь… Надо поработать, надо как-то выборы выиграть… Ну ты же всегда что-то придумывал… Ну придумай и на этот раз…

Ругать его, в чем-то упрекать было уже поздно, да и бесполезно. Так что мне только и оставалось, что тяжело вздохнуть:

– Ну что ж, давай работать…

В поиске зацепок, кончика ниточки, за который можно потянуть и распустить клубок негатива про Ивана Ивановича Иванова, мы с Мишей бились долго и безуспешно. Я ходил злой, Миша печально вздыхал. До выборов оставалось чуть больше месяца, а удача так и стояла к нам спиной. Я уже окончательно распрощался с мечтой о победе на выборах. Но вдруг он пришел – этот замечательный миг, дающий надежду, заряжающий энергией! Произошло все буднично. Ко мне в кабинет неспешно вошел мой шеф и партнер, важно прошествовал к столу, устроился в кресле. И все это было сделано молча, с лучезарной улыбкой. У меня радостно забилось сердце:

– Миша, не томи! Ты что-то откопал?

В ответ – величественный, царский наклон головой:

– Откопал. Не буду говорить, каким образом – ты все равно не поверишь… Ответь-ка мне, Иванов ведь красивый?

– Красивый, – согласился я. – И что из этого следует?

– И жена может его ревновать?

– Может, конечно. Если повод есть. А он есть?

– Есть! – возликовал Миша. – И не просто повод есть, а был, понимаешь ли, эксцесс!

– Какой? Ну давай, говори, не тяни!

– Вероника Иванова, жена нашего оппонента на выборах, как-то в подпитии жаловалась своей хорошей знакомой на каком-то девичнике, что Ваня ей изменяет. И она его, козла такого, выследила с помощью детективного агентства и привела в чувство…

Миша многозначительно замолчал. Я не мог держать паузу, и спросил:

– Эта знакомая хоть название агентства запомнила?

– А как же! Я с этой знакомой лично знаком, она натура утонченная, любительница поэзии. Поэтому и запомнила – Адам Мицкевич.

Я хмыкнул:

– Хорошо знаком с одним Мицкевичем. Но его зовут не Адам, а Петр, Петр Адамович.

Миша радостно вспыхнул:

– Так агентством руководит Петр Адамович Мицкевич, это его агентство! А поэта я назвал потому, что наша осведомительница таким образом его фамилию запомнила.

Он достал из кармана брюк записку, протянул мне:

– Вот тебе адрес и телефон. Немедленно звони и договаривайся о встрече!

Я впал в ступор. Петр, Петька, Петруччио Мицкевич – руководитель и хозяин детективного агентства?! Да это невозможно в принципе! Если это действительно он – а данные полностью совпадают – то мы учились с ним на одном курсе, хотя и на разных факультетах. Поскольку в педагогическом университете парней было немного, друг друга мы знали и хорошо общались. А после первого курса группа из шести студентов отправилась на шабашку в крестьянское хозяйство на юге области, которым командовал дядя одного из нас. Там мы бетонировали полы в коровниках. Заплатили нам хорошо. Но вот работа была тяжелая: приходилось гравий и песок брать из реки, нагружая вручную тракторную тележку, потому что экскаватор был сломан. Потом месить раствор (бетономешалка была задействована на строительстве летней дачи какого-то важного для областичеловека из Москвы) и таскать его, тоже вручную. Мицкевича все звали то Петька, то Петруччио, только я упорно произносил полное, неисковерканное имя – Петр. Воспитывали нашего товарища-студента, как следовало из его рассказов, исключительно женщины, даже дяди или деда в его семье не просматривалось. Поэтому являлся Петр чрезвычайно культурным, воспитанным и дисциплинированным пареньком, лекции, в отличие от остальных студентов педагогического университета мужского пола, пропускал только по причине болезни. Телосложения был явно не спортивного – тонкий, худой. И физический труд на шабашке оказался для него тяжким. Ребята даже на полном серьезе рассматривали вариант его досрочной отправки домой. Но я вступился за Петра, и его оставили. За это был наказан – до самого конца нашей работы таскал с ним носилки – то с гравием, то с бетоном. Моего напарника водило из стороны в сторону, неважно, был он впереди или сзади. Я скрипел зубами, но терпел.

Из состояния онемения меня вывел Миша – тряс за плечо.

– Извини, воспоминания нахлынули, – вздохнул я. Заметив настороженность в главах своего начальника, успокоил его. – Все будет нормально, с Петром у меня хорошие отношения и приятные общие воспоминания о студенческих годах.

Второй раз я впал в ступор в его детективном агентстве. Но не от обстановки: здесь все было к месту и хорошо устроено, включая даже зачем-то висевший в вестибюле портрет железного Феликса Дзержинского. Первый этаж здания, все четыре квартиры, с отдельным входом, секретарь, приемная, кабинеты. Видал я учреждения намного круче. Застыл я, увидев Мицкевича. Он очень сильно изменился, стал мужиком. Нет, роста он остался, как и был, среднего, но вот все остальное… Прежде всего лицо. В студенческие годы вызывало в памяти воробья с длинным тонким носом – такой же узкий ромб. А вот сейчас, если продолжить аналогии с птицами, это был орел – что-то уверенное в себе, в своей силе, хищное читалось в его лице при первом же взгляде. Плюс шоколадный загар, модная стрижка и отсутствие очков – а ведь в студенческие годы были такие мощные линзы! Плечи стали ощутимо мощнее. Нет, они не превратились в богатырские, так как Петр не широк в кости. Но чувствовалось, что водолазка и костюм прячут накачанное мужское тело.

Я стоял как ударенный током. Видимо, вид у меня был глупым, потому что Мицкевич рассмеялся:

– Не ожидал меня увидеть, да еще в таком качестве, да еще и такого?

Он напряг мышцы, и даже одежда не смогла скрыть их движение.

Я помотал головой:

– Не ожидал.

Петр спрятал улыбку и совершенно серьезно произнес:

– И все это благодаря тебе.

Я думал, что большего потрясения, чем вид моего преображенного однокурсника, быть не может. Оказалось, еще как может!

– Как это благодаря мне?!

Петр полуобнял меня, по коридору провел в свой, самый дальний кабинет, показал на кресло, в которое я послушно опустился. Потом сел за свой рабочий стол и продолжил:

– Просто на пятом курсе я подумал: почему ты можешь, а я нет? Стал качаться, бегать. После универа пошел в библиотеку, хотя и не хотел этого делать. Но моя семья настояла, потому что я сразу стал директором. Но через два года ушел. Знал про твой успех в рекламной фирме, а ведь ты учился совсем на другое. Снова подумал: почему ты можешь, а я нет? И организовал вот это детективное агентство.

– Так просто взял и организовал? – не поверил я.

– Ну не совсем просто, – согласился Мицкевич. – Я очень-очень хорошо разбираюсь в компьютерах, могу писать очень сложные программы, есть хакерские навыки, тоже ничего себе. Зарплата директора библиотеки не очень высокая, так что я подрабатывал. Когда писал программу для одного богатенького товарища, точнее, для его фирмы, его хорошо обокрали. Там было все – откровенное воровство, подтасовка документов, выкачивание коммерческих сведений с помощью встроенных программ. Я провел расследование, причем широкое – и в технике, и среди людей, установил всю цепочку. Получилось быстро и так удачно, что мошенники смогли вывести только небольшую часть средств. И вот этот товарищ сказал: а почему бы тебе не стать детективом? В благодарность я получил очень хорошую сумму, которую и потратил на создание агентства. Сейчас в нем вместе со мной семь человек. Работой загружены – во! – и провел ладонью над головой.

Я не успел ничего сказать – Петр меня опередил:

– По себя можешь не рассказывать, я в принципе про тебя знаю, все-таки хозяин детективного агентства. Лучше расскажи, что тебя ко мне привело. Помогу всем, чем могу, потому что чувствую себя твоим должником. Я не забыл, как тебя на шабашке носилками мучил.

Мы весело расхохотались.

Я не стал юлить, выложил все напрямую. Словам Петра не очень поверил, думал, что он откажет, сошлется на профессиональную этику. Ничего подобного. Он встал, подошел к одному из закрытых шкафов, занимающих сразу три стены кабинета, достал папку, вложил мне в руки:

– Вообще-то мы должны были уничтожить все материалы, но я этого делать не стал: было подозрение, что они могут понадобиться. Поэтому одно условие: читаешь здесь, фотографии делай только при крайней необходимости, после использования стираешь. Здесь весь материал об измене интересующего тебя Иванова, даже постельная сцена есть, можешь посмотреть. Выполняли заказ жены Иванова. Я пока позанимаюсь делами в соседнем кабинете. Закончишь – постучи вот в эту стену.

И вышел. Я покачал папку на руке – ничего себе вес! Это же сколько бумаг надо в нее насовать? Открыл наугад – и понял, почему она такая тяжелая: в ней лежало несколько компьютерных дисков. Можно было предположить, почему их столько: на каждом отдельный видеоматериал, какой-то эпизод. Но отчего их такое количество? Решив раньше времени не пытаться разгадать эту загадку, пролистал содержимое папки к началу, к первой странице. И обалдело замер. В центре белоснежного листа бумаги была всего одна, небольшого размера фотография, под ней – фамилия, имя и отчество. На меня смотрела черно-белая улыбающаяся Анжела Власовна Каменева. Моя одноклассница и однокурсница. Безответно в меня влюбленная и не скрывающая свои чувства. Фото было старое, явно студенческих лет. Не знаю, насколько она изменилась за это время, если вообще изменилась, меня это совершенно не волновало. Удивительно, почему Анжелка выбрала предметом своей страсти именно меня? Я прекрасно знаю, в том числе и по жизненному опыту, пусть и не очень солидному, что в любом учебном заведении – неважно какого оно ранга – обязательно есть девушка и парень, в которых влюблена большая часть школьников или студентов противоположного пола. Каменева была как раз такой фигурой поголовного обожания со стороны мальчишек, а со временем юношей. И при этом никого не хотела видеть рядом с собой, кроме меня.

Вспомнилось гуляние нашего одиннадцатого «А» класса вскоре после выпускного вечера. Провели его без родителей, совсем рядом с городом, в расположенном на старых карьерах, давно превратившихся в любимое место отдыха горожан, заведении «Старый пескарь». Не знаю, кто придумал столь глупое название, которое народ быстро сократил да названия рыбы. Это никак не отражалось на популярности вольно раскинувшейся на большой площади гостиницы, имевшей в своем распоряжении как притиснутые к берегу огромного извилистого озера скромные вагончики, так и двухэтажное здание с номерами класса «люкс». Добавьте сюда два длинных песчаные пляжа с грибками и тентами, с обустроенными туалетами, киоском, торгующим всякой необходимой на отдыхе мелочевкой от продуктов питания до солнцезащитных очков, с лодками, катамаранами, катером с «бананом», расположенными поблизости укромными уголками для рыбаков и многим другим – и станет понятна притягательность «Старого пескаря» для притомившихся на работе горожан. Причем наплыв посетителей был круглогодичный, во все сезоны. Мы еще в январе арендовали на сутки люксовый корпус с солидной территорией, огороженной высоким сплошным забором – правильно, народ не должен наблюдать, как отрывается элита.

Наш одиннадцатый «А» отрывался на славу! Не пили только двое – я, напрочь утративший интерес к спиртному после того, как родители угостили меня водкой в раннем детстве, и соседка по поселку, где мы жили, рьяная поборница трезвого образа жизни, каковой является и сегодня, несмотря на раннее замужество и трех детей, а может, и благодаря данным обстоятельствам. А я выступал в роли таксиста, так как права имел, недавно мне исполнилось 18, и отец без возражений давал кататься свою «Ауди Ку5». Пару раз сгонял в город за забытыми вещами, в том числе и решетками для шашлыка, а утром развозил пьяненьких одноклассников.

Пили они, надо сказать, совершенно по-разному. Кто-то из девчонок неспешно смаковал шампанское, кто-то налегал на виски не хуже парней. Анжелка, насколько я мог заметить, тянула красное сухое вино, за ночь не больше трех фужеров. Улучив момент, подсела ко мне, расположившемуся на пластиковой скамейке, стоящей в стороне от главных событий, развернувшихся около праздничного стола и зоны с мангалами, где периодически безнадежно сгорали оставленные без внимания шашлыки. Глубоко и протяжно вздохнув, она сказала:

– Эдик, я должна высказаться.

Я тоже вздохнул – понимал, о чем пойдет речь, и очень этого не хотел. Тем не менее милостиво разрешил:

– Высказывайся.

Моя одноклассница – сказочно красивая, с прекрасно уложенными волосами, в обалденном платье с откровенным вырезом, жалобно попросила:

– Только ты не перебивай меня, пожалуйста, дослушай до конца. Обещаешь?

– Хорошо, обещаю.

Анжелка жалобно выпустила из груди воздух, словно прощаясь с жизнью, минуту молчала, потом решительно тряхнула головой:

– Эдик, не думай, что я пьяная, это всего второй бокал, и то я наливаю половину. Просто я не могу не сказать тебе всего, что чувствую. Мы окончили школу, может быть, никогда с тобой больше не увидимся, поэтому я скажу. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Может, думаешь, что я дура, что все это глупости, что со временем мои чувства к тебе пропадут. Как там говорится: время лечит? Но я вся в маму, а она однолюб. Отец умер, когда мне было девять лет, а она до сих пор не то что замуж не вышла, но ни одного мужика к себе не подпускает. А ведь она красивая, очень красивая… Эдик, ты должен знать, что я тебя никогда не разлюблю. Если позовешь меня – пойду за тобой хоть куда. Сделаю для тебя все, о чем ты меня только попросишь. Вот…

Она виновато и жалко улыбнулась:

– Ну вот, я все сказала. Думай обо мне что хочешь. Я не прошу, чтобы ты никому про наш разговор не говорил, потому что знаю, что ты благородный человек, ни за что этого не сделаешь.

Встала и ушла к одноклассникам, хохочущим над какой-то пошлостью Димки Майорова, который на них мастак. Я сидел пришибленный, чувствуя себя виноватым. Но в чем я виноват? Ну не нравится она мне, пусть и очень красивая, очень обаятельная, и по ней сохнет половины парней нашей гимназии! Так бывает. Недаром же говорят: сердцу не прикажешь…

Словам Анжелки о том, что мы можем никогда не увидеться, не суждено было сбыться. Потому что сбыться им не дала она сама. Поступила учиться в тот же университет, что и я, на тот же самый факультет. Она не преследовала меня, не стремилась влиться в компании, где я крутился. Просто была где-то рядом, неподалеку, и нередко я видел ее, как бы правильнее сказать – на втором плане, что ли, уголком зрения. Засветится, поймет, что я ее увидел – и уйдет.

После того, как я чуть не загремел в тюрьму, она позвонила, мы условились о встрече. Шел дождь. Мы сидели к первом попавшемся нам кафе, пили кофе и разговаривали. Часа два, не меньше. Разговаривали о всякой ерунде, о мелочах. Иногда смеялись, вспоминая забавные эпизоды из школьной и студенческой жизни. Мне с ней было легко, но я не предложил встретиться еще раз, хотя чувствовал, что она этого ждала. Мы уже прощались, когда Анжелка сказала:

– Эдик, мои слова – помнишь, в «Старом пескаре»? – остаются в силе. Могу их повторить. Повторить?

Я покачал головой:

– Нет, не надо, я их хорошо помню.

С тех пор я ее не видел.

И вот она смотрит на меня с первой страницы досье на Иванова Ивана Ивановича, образовавшееся по заказу его ревнивой жены, оплатившей слежку. Да уж! Папка была полна эпизодами измены, которые, как я понял, были записаны на компьютерных дисках. Сколько же их? Пересчитал. Шестнадцать. Мне почему-то стало не по себе, я почувствовал какую-то обиду: почему это она с ним? И удивился: что это, я ревную, что ли? Как так?! По какому праву? Сам отказался от Анжелки, прямо в глаза признавшейся мне в любви. Она взрослая незамужняя женщина, может делать со своей личной жизнью что хочет. Гуляла (а может, и сегодня гуляет) с женатым мужчиной? Так подобное происходит сплошь да рядом. Я взял себя в руки и быстренько изучил печатные документы – рапорты о слежке. Наиболее интересным оказался последний из них. В нем сообщалось о том, как жена Иванова устроила ему разнос, он валялся в ногах, обещал никогда не изменять супруге, глубоко раскаивался и даже плакал.

Я задумался. По моим понятиям, весь компрометирующий материал сыщики должны были передать заказчику. И ни в коем случае не оставлять себе копии. Что, Петр не соблюдает правила профессиональной этики? Должны же быть они и у частных детективов!

Я пару раз стукнул в стену. Через минуту появился Мицкевич, внимательно посмотрел на меня:

– Изучил? Что-то ты быстро управился.

Я подал плечами:

– Да ответ на главный вопрос я получил. Буду думать, что дальше делать. – И, не удержавшись, спросил: – А почему ты копии документов сохранил? И почему используешь диски, а не флэшки – слишком большие эпизоды измен, что ли?

Петр заулыбался:

– Диски используем с небольшой памятью, они дешевле флэшек. А копии оставил, потому что заказчица передала только половину оговоренной суммы, потому ей качество записи постельных сцен не понравилось.

– Серьезно? – удивился я. – Что, и так бывает?

– Бывает. Я бы тебе советовал все же посмотреть последний диск, может, пригодится. Кстати, обращу твое внимание, что заказчица его копию не получила. Я буду за стенкой.

Петр достал из папки диск, обошел стол, вставил его в компьютер, тюкнул несколько раз по клавиатуре, повернул ко мне монитор и вышел.

Я думал, что насмотрелся в своей жизни столько и такого, что ничего уже меня удивить не может. Но то, что увидел, поразило меня до глубины души. Иванов валялся в ногах Анжелки! Она стояла в середине гостиничного номера в сорочке, онхватал ее за колени, целовал их – и говорил, говорил! Страстно, с придыханием, влюбленно заглядывая ей в глаза:

– Анжелочка, душа моя, радость моя! Я жить без тебя не могу! Не нужны мне ни карьера, ни богатства, мне только ты нужна! Давай уедем с тобой – куда ты хочешь! У меня деньги есть, почти сто миллионов. Нам хватит. И мы еще заработаем, я умею деньги зарабатывать. Ты ни в чем не будешь нуждаться, у тебя будет все, что ты захочешь!

Не ручаюсь, что запомнил слово в слово, но было что-то близкое к этому. И в таком духе минут пятнадцать. Кончилось все тем, что Анжелка со смехом его отстранила и пообещала подумать и завтра ответить. Потом они оделись и вместе вышли из номера.

Появившийся после стука в стену Петр вопросительно повел в мою сторону подбородком:

– Ну как?

Я поднял вверх большой палец правой руки. Спросил:

– Ты не знаешь, что она ему ответила? Отказала? Или не успела, потому что жена на него наехала?

Пет усмехнулся:

– Конечно, знаю. Отказала. Могу звуковую запись дать послушать.

– Ну ты даешь! – восхищенно воскликнул я.

– А что здесь такого? Надо же было дело до конца довести. Вот ей снизу к сумочке жучок и примостили.

– А если бы она его нашла? – ужаснулся я.

– Ну это вряд ли. Жучок под цвет сумочки, небольшой такой квадратик. Да и сняли его практически сразу после ее разговора с Ивановым, в котором она отказалась от его предложения. Так что все нормально. Что-то еще есть ко мне?

– Нет. Огромное спасибо! – я обнял Петра, похлопал по спине.

– Ну, будь здоров! – с чувством сказал Мицкевич. Я заметил, что на глазах у него блестят слезы, поэтому быстро повернулся и вышел.

Если события последнего дня несколько раз вгоняли меня в ступор, то после моего предложения о том, как мы можем выбить из выборной гонки Ивана Ивановича Иванова, загнали в такое состояние Мишу, моего начальника и компаньона. Он часто-часто моргал глазами, пытаясь переварить информацию и сосредоточиться. Потом развел руками:

– Но это вообще за гранью!

– Что, телепередачек на темы морали и нравственности насмотрелся?! – взорвался и заорал я. – Может, что другое предложишь? Это наш единственный шанс выиграть эти выборы! Проиграем – на следующих выборах никто к нам не обратится!

Миша, впервые за все время, как мы знаем друг друга и дружно работаем, услышав мой крик и увидев искаженное злостью лицо – представляю, каким я был красавчиком! – съежился в своем кресле и умоляюще попросил:

– Пожалуйста, сядь и объясни по порядочку, по пунктикам, как ты умеешь.

Я сел, отдышался и методично начал раскладывать все по полочкам:

– Пункт первый. Это наш единственный шанс на победу. Пункт второй – личность Анжелы Власовны Каменевой.

– А что с ней не так? – не утерпел и прервал меня Миша. – Работает начальником отдела в областном министерстве образования, на хорошем счету.

– Это какие источники тебе такое сообщили?

– Ну, – Миша неопределенно помахал в воздухе рукой, – мои источники, из отдела кадров министерства.

– Не тот источник у тебя в образовании, – ухмыльнулся я. – Копается в бумажках, дальше них ничего не видит. Мои источники на этот раз понадежнее будут.

Миша встрепенулся, выжидательно уставился на меня. Я отрицательно покачал головой. Не буду же говорить, что снова обратился к Мицкевичу. Петр сразу все понял, вопрос задал, похоже, для приличия: «Хочешь эту красотку снова под Иванова подложить? Попробуй. Если получится, техническую поддержку я тебе обеспечу». Я тяжело вздохнул: «Спасибо. Как думаешь, если получится, снимет свою кандидатуру Иванов?». Петр заулыбался: «Он-то, может, и не снимет, но если жена решит с ним порвать, ее папочка сразу своего родственничка на ноль помножит, вышвырнет с государственной должности, закроет все кошельки. Останется Иванов с разбитым корытом». Я засомневался: «А если все-таки вымолит прощение?» Петр сдвинул брови: «Ты мне не веришь, что ли? Мы эту панночку – а она польских кровей – очень хорошо изучили, составили подробный психологический портрет. Она до такой степени упертая, что сильно жалеет, что первый раз простила. Второго раза точно не будет!»

На этом можно было бы и остановиться, но я почему-то сказал Мицкевичу, что Анжела была моей одноклассницей, и мне интересно узнать про нее немного больше – если Петр что-то знает. Умолчал, что она была в меня влюблена. Хозяин детективного агентства оживился: «Интересная она личность! Красивая, обаятельная, умная. Работала в коммерческой структуре, что-то типа секретаря-делопроизводителя. А карьеру сделала после того, как один человек из министерства образования, отвечающий за прием гостей, познакомился с ней в какой-то компании. Мне не удалось выяснить, было ли что-то у них. Наверное, было, потому что он пригласил ее в министерство. На небольшую должность. Но после того, как она оказалась в команде, сопровождавшей большого чиновника из Москвы, ее сразу же сделали начальником, с очень хорошей зарплатой. Скоро квартиру дали, в престижном жилом комплексе. Отдел маленький, всего два человека. Основную работу ведет второй сотрудник. Анжела, говорят, тоже хорошо в работе разбирается. Но ее основное дело – сопровождение гостей. Не все из гостей, конечно, любвеобильны. Но те, кто решается на отношения с Анжелой, как утверждает молва, не жалеют об этом».

У меня заныло сердце: словно меня предал или сильно обидел близкий человек. Я одернул себя: неужели ревную? Какая глупость! Погруженный в свои мысли, не сразу понял, что Петр трясет меня за плечо: «Эй, очнись, вернись в реальность!» Вернулся, виновато улыбнулся: «Вот думаю, как это дело провернуть…» Кажется, мой университетский товарищ поверил, сочувственно хмыкнул: «Мой опыт подсказывает, что лучше быть предельно откровенным. Предлагай ей хорошие деньги – ведь у тебя есть такая возможность?» Я согласно покивал головой.

Нет, что это такое со мной творится в последнее время? Я опять отвлекся, задумался, как сказал Петр, выпал из реальности. До меня донесся голос Миши:

– Мне третий раз повторить? Ты уверен, что сможешь ее убедить?

– Уверен, – твердо заявил я, – иначе бы и не брался за это дело.

– Ну… тогда надо думать, как вам устроить встречу, как бы случайную.

– Нет, – возразил я. – Я сам должен прийти к ней, в открытую. Узнаю распорядок ее рабочего дня, выберу удобное время и место.

Вариант был найден быстро: Анжела, оказывается, как сказал Мицкевич, к которому я снова обратился, любила постоянство. И в рабочие дни, если не было никаких «спецзаданий» (при этих словах Петр закатил глава наверх – нам с ним все было понятно), она обязательно трижды – в 15-минутные перерывы и в обед – спускалась в столовую при министерстве. И всегда сидела одна за маленьким, на две персоны, угловым столиком. Вот в обеденный перерыв я и подсел к ней. Сделал это специально в конце трапезы, когда она доедала мороженое на десерт. Анжелка была поражена до глубины души:

– Откуда ты взялся?

Я хмыкнул:

– Да живу я в этом городе. Понимаешь, есть у меня к тебе серьезное дело…

– Что случилось? Что-то ты плохо выглядишь.

Я и сам знал об этом – утром посмотрел в зеркало. Решение встретиться с одноклассницей стоило мне бессонной ночи, отвратительного настроения, бледности и кругов под глазами. Но отступать было некуда. И я пошел напролом:

– Анжела, нужна твоя помощь.

– Помощь? – искренне удивилась она.

– Да. У меня просьба: выслушай все до конца. Можешь меня ударить, обматерить, но сделай, пожалуйста, это после того, как я все тебе выложу. Буду краток, мне очень нелегко это тебе предлагать, но… Понимаю, что деньги для тебя не самое важное, но начну с них. Ты можешь за одну услугу получить столько, сколько не заработаешь за много лет, а может, и за всю жизнь. Надо соблазнить Иванова, и сделать это в определенной гостинице, в определенном номере. Имея такие деньги, ты сможешь начать свой бизнес. Ты умная, молодая, энергичная, у тебя получится. Захочешь открыть бизнес здесь – тебе помогут.

Я замолчал и с трудом поднял на Анжелу глаза. Она смотрела на меня с удивлением. А я ожидал что-то типа омерзения, злости, ненависти. Ничего этого не было – только безграничное удивление.

Молчание продолжалось минуты две. Потом моя одноклассница, которая в открытую признавалась мне в любви и которую я просил О ТАКОМ, тихо спросила:

– Это деловое предложение или просьба о помощи?

– Просьба о помощи, – как можно спокойнее сказал я, хотя внутри все клокотало, кричало и сжималось от боли.

– Хорошо, – удивительно спокойно сказала Анжела, – но деньги я не возьму.

– Возьмешь, – жестко возразил я. – И изменишь свою жизнь. Я даже не прошу, я умоляю тебя это сделать.

Анжела рассмеялась:

– Ну ты, Эдик, прямо благодетель! Заботишься обо мне… Может, моя жизнь меня вполне устраивает и я ничего в ней менять не собираюсь?

Я еще до начала тяжелой для меня беседы решил не отступать от тактики танка, и продолжал ломиться напрямую:

– Не обманывай себя, тебя твоя нынешняя жизнь не устраивает. Ты вон даже обедать садишься отдельно, не хочешь смотреть людям, своим сослуживцам, в глаза. На работе ни с кем, кроме напарницы, не общаешься. Я не благодетель, но тебя немного знаю. То, что я предлагаю, будет для тебя лучшим выходом. С ответом можешь не торопиться. Три дня подумать тебе хватит? И не смотри на меня, пожалуйста, так, словно я тебя на расстрел веду. Мне самому это очень противно. Но я хорошо все обдумал, и считаю, что для всех будет лучше, если ты сделаешь то, что я от тебя прошу.

– И для Иванова будет лучше? – неожиданно улыбнулась Анжела.

Я пожал плечами:

– Знаешь, я об этом не думаю, и тебе не советую. Это жизнь, а она, как ты знаешь, штука жестокая.

Анжела, сидящая за своим стулом неестественно прямо, каким-то непонятным образом умудрилась выпрямиться еще больше и, неотрывно глядя мне в глаза, сказала, почти не разжимая губ:

– Хорошо, я согласна. Жду звонка, где, что и как.

Я не успел ответить, так стремительно она вскочила, опрокинув стул, и быстро, почти бегом пошла к выходу.

Дальше, как потом сказал Петр, все было делом техники. Когда через неделю он пригласил меня к себе и докладывал (именно докладывал – как-то по-военному коротко, четко, по пунктам, бесстрастно, только факты), я ни разу его не перебил и ни о чем не спросил. Со слов Мицкевича выходило, что операция прошла очень успешно. Сначала была устроена встреча в ресторане (будто случайная) Анжелы и нашего противника по выборной кампании. Даже был записан их разговор, но я не стал его слушать. Второй раз они встретились через день вечером в парке. Немного погуляв и поев мороженого, отправились в ближайшую гостиницу, сняли номер и поднялись наверх.

Видеозапись с постельной сценой (а была и она) я смотреть не стал. Рассказывая об этом, Петр сбился с тона военного доклада, неожиданно дрогнувшим голосом сказал: «Он опять предлагал ей уехать, говорил, что есть деньги, что он обеспечит ей достойную жизнь. По-моему, говорил искренне и честно, потому что…». Я его перебил: «А что Анжела?» Петр дернул плечами: «Категорический отказ». И, вздохнув, продолжил свой сухой доклад. Из него следовало, что информацию об измене вместе с диском передала жене Иванова ее подруга – я не стал интересоваться деталями. Составленный Мицкевичем психологический портрет обманутой женщины подтвердился: измену она не простила, ее отец уже на следующий день заблокировал счета, через которые «подкармливал» (слова Петра) Иванова. И кандидатура на выборах в депутаты областной Думы была отозвана. Более того, Иван Иванович по собственному желанию уволился из министерства.

– В общем, полная победа, – бесстрастно констатировал хозяин детективного агентства. И добавил. – Деньги за проделанную работу мы уже получили.

– Да, полная победа – согласился я. А после минутного молчания спросил. – А что с Анжелой?

Петр, похоже, ждал этого вопроса, потому как оживился и посмотрел на часы – через минуту я понял, для чего:

– Ведет себя очень спокойно. Взяла деньги, уволилась с работы, причем без отработки. Кстати, скоро она сядет в поезд, следующий во Владивосток, отправление через пятьдесят минут.

Стараясь не показать, что спешу, я поблагодарил Петра за проделанную работу, попрощался и неторопливо вышел из его кабинета. Представил, как он заулыбается перед своим экраном, куда поступает изображение с нескольких видеокамер, глядя, как я бегу к машине. Ну да Бог с ним, пусть улыбается.

Я успел, перехватил Анжелу прямо около вагона. Она, как мне показалось, даже не удивилась моему появлению, словно ждала этого. Слабо улыбнулась:

– Привет, Эдик. Мне бы вроде надо тебя материть, а лучше ударить, но я тебе благодарна – за то, что решилась поменять свою жизнь.

– Ты к кому-то едешь или так, не зная куда? – спросил я.

– К Маше Свищевой, помнишь такую, 30-летнюю студентку из нашей группы? Она давно меня зовет к себе. Она живет даже не во Владивостоке, а намного севернее, в поселке в Приморского крае, директор школы. Замуж вышла, двойню родила. Обещала и мне мужа хорошего найти. Так что у меня все будет хорошо. Прощай!

Она порывисто обняла меня – даже не обняла, а неловко ткнулась в плечо, потом оттолкнула, повернулась и вошла в вагон.

…Я сидел за своим рабочим столом и тупо пялился на экран компьютера. Там было открыто в ряд несколько окон с видеоизображениями отелей далекого острова в теплом тропическом океане. Золотом сверкали помпезные здания, плескалась нереального цвета синева меленьких, лениво набегающих волн, поблескивал кварцевый песочек, загорелые красотки то ли лежали, то ли восседали с бокалом в руках на шикарных шезлонгах. Я выбирал место, куда поеду снимать стресс от выборной кампании, прекрасно понимая, что ни в какое теплое место не отправлюсь.

Миша вошел тихо, деликатно. Сел на кресло и молча смотрел на меня. Я оторвался от бездумного созерцания сменяющих друг друга рекламных красот, спросил:

– Миша, что-то срочное?

– Да нет. Просто хотел предложить: давай напьемся?

От таких слов всю мою хандру как рукой сняло. Я расхохотался:

– Ты же знаешь, что я не пью! Да перестань ты париться, казнить себя! Все хорошо. Все у нас получилось. Врать не буду: угрызения совести испытываю, и довольно сильные. Но это уж, извини, издержки профессии. И если ты хочешь спросить, не откажусь ли я от участия в следующих выборах, то отвечу: ни за что не откажусь! И думай обо мне что хочешь. А что касается Иванова, то считай, что он просто был жестоко наказан за измену жене… И не надо читать мне мораль, учить поступать благородно!

– Нет, – запротестовал Миша, – не хочу я ничего такого делать. Ты вот заявление на отпуск написал. Куда поедешь?

– В Октябринкс, – неожиданно для себя ответил я. И понял, что действительно хочу поехать в город своего детства, с которым у меня связано так много хорошего и так много плохого – и обязательно поеду!