Политтехнолог История третья: «И замминистра одолели»

– Наконец-то мы по выборам получаем легкое дело! – радостно известил меня Миша, не входя, а влетая в мой кабинет.

Чтобы читатель понял, в чем дело, придется представиться и напомнить, если кто не читал рассказы о наших предыдущих подвигах и приключениях. Миша, а если полностью, то Магнихантуллаев Миннимуннавир Ибратуллаевич – генеральный директор и владелец рекламной компании «Магнит и Эдичка». В ее названии он указан как Магнит, а я – Эдичка, то есть Эдуард Пахалко, заместитель генерального директора и второй совладелец. В развитии нашей фирмы наступил момент, когда по моему настойчивому предложению она стала включаться в проведение выборных кампаний. Мы уже сделали депутатами девять человек: пятерых провели в городские Советы, двоих – в районный Совет, еще одного – в областную Думу. Но рассказываю я только про то, как мы добиваемся попадания кандидатов, с которыми работаем, в законодательный орган самого высокого из названных рангов. Потому что на уровне городов, поселков и даже районов ничего особенного не происходит, там свои заморочки, свои проблемы, которые достаточно легко преодолеваются. А с областной Думой – совсем иное дело. Кстати, в эту избирательную кампанию, третью по счету и вторую в областную Думу, мы пропихнули туда сразу трех своих кандидатов. Всех троих вели параллельно. Попахать нам с Мишей и нашим девочкам пришлось – будь здоров! Но чтобы не было путаницы, буду рассказывать о каждой отдельно.

Похоже, Миша искренне радовался тому, что у нас наклевывалась очередная выборная кампания.

– И кого же мы должны убрать на этот раз? – полюбопытствовал я. – И почему вдруг дело кажется тебе легким?

Миша плюхнулся на кресло перед моим столом и демонстративно закинул ногу за ногу. Он не любит сидеть в такой позе, а если принимает ее, значит, чем-то был очень-очень доволен. Это подтверждала и его широкая, во все скуластое лицо, улыбка:

– Наш противник – заместитель министра здравоохранения области Мигранов Роберт Максумович. Его недавно назначили на эту должность. У знающих его людей в ходу две клички – Бульдозер и ВВОЗ.

– Интересно, – хмыкнул я. – Ну, погоняло Бульдозер, наверное, можно объяснить тем, что он прёт к цели, сметая все на своем пути, так? А по поводу второго слова я ничего не понял.

Миша благодушно потянулся и закинул руки за голову:

–Это аббревиатура из четырех слов – вор в особом законе.

– Почему это – в особом?

– Ну-у, – Миша замялся, – наверное, потому, что никаких законов он не признает и ворует в особо крупных размерах. Ну, назвал его кто-то так, кличка прилепилась.

– Ну, тогда надо называть его ВВОКР – вор, ворующий в особо крупных размерах.

– Да фиг с ними, с его погонялами, – махнул рукой Миша. – Главное в другом. Все знают, что он ворует. Значит, найти компромат на него будет просто.

– Ага, и именно потому, что он такой испачканный и его в любой момент могут поймать на взятке, его и сделали заместителем министра здравоохранения области? – задумчиво сказал я. – Нет, Миша, легко нам не будет. По-моему, здесь возможны два варианта. Первый – у Мигранова, как его там по батюшке, я не запомнил? Ага, Роберт Максумович. Так вот, у Мигранова Роберта Максумовича очень хорошая, основательная крыша, через которую никакая грязь не просочится, даже если будешь выливать эту грязь цистернами. Второй вариант: он все делает документально так чисто, что к нему не подкопаешься. Возможно такое? Ну, хотя бы чисто теоретически?

Опустившиеся руки Миши поползли наверх и снова сомкнулись на затылке:

– Да, об этом я как-то не подумал…

Минуту помолчав, он вопросительно посмотрел на меня:

– Но ведь это не означает, что мы откажемся?

– Конечно, нет, – успокоил я его. – Просто надо понимать, что на этот раз мы можем и не выиграть. Я серьезно это говорю! Два раза нам повезло, а в третий раз… Ты это имей, пожалуйста, в виду, когда будешь договариваться с нашим заказчиком об условиях. Стопроцентной гарантии не давай. Ни в коем случае!

Миша молча встал и, ничего не сказав, медленно вышел. От бравурности и резкости в его походке, с которыми он влетал в мой кабинет, не осталось и следа. А после встречи с заказчиком, состоявшейся вечером этого же дня, рассказал, что Боровой с пониманием отнесся к его аргументам, что противник серьезный, успех не гарантирован, и просто просил постараться. Финансовая сторона вопроса нас вполне устроила, и мы включились с избирательную кампанию. Наши три женщины – сотрудницы фирма «Магнит и Эдичка», которых мы с Мишей в глаза и за глаза называем девочками несмотря на то, что одна из них пенсионерка, занялись официальной частью выборов. Ну а мужская составляющая команды приступила к поискам, чего уж скрывать, компромата, грязного белья кандидата-противника.

Первым делом я отправился в небольшой городок Билибийск – он расположен рядом с моим родным городом Октябринском. Мигранов там родился, вырос, окончил школу, туда же вернулся с дипломом врача. В местной больнице, кстати, единственной в городке, но большой, занимающей сразу четыре внушительных здания, работал врачом-реаниматологом.

О первом визите в Билибийск даже и рассказывать нечего. Школьные учителя и те одноклассники Мигранова, что не разъехались по стране и не покинули ее пределы, интересующей меня информацией не поделились. Я старался изо всех сил, но тщетно. Роберта все мои собеседники, включая педагогов, называли Роба. Обычно в школьные клички дети, народ наблюдательный и беспощадный, вкладывает глубокий смысл. А вот с Робой он как-то не просматривался. Лишь один одноклассник попытался объяснить: «Роба – это же что-то серое, неяркое, скучное. Ну, рабочая одежда, сами понимаете. Наверное, поэтому так его называли. Мигранов был каким-то скучным, ни с кем особо не дружил, не активничал, ничем особенным не отличался. Неинтересный был товарищ. Где-то в седьмом классе сказал, что будет врачом, потому что они много зарабатывают и имеют большой калым. Так и сказал – калым. Тогда платной медицины, по-моему, еще не было, ну если и была, то не в таких масштабах, как сейчас. Мы посмеялись – и все. А он вон куда вылез – замминистра стал! Учился так себе, отличные оценки только по химии и биологии имел, даже в олимпиадах участвовал. При этом в мединститут после школы не прошел по конкурсу, поступил после армии, и то, кажется, через рабфак». Сообразив, что я не понимаю, что это такое, собеседник объяснил: «Ну, тогда отслужившие в армии вечерами в институтах – тогда институты были, не университеты, как сейчас – занимались на специальных курсах. После них хоть на тройки сдай вступительные – тебя зачисляли. Только так он смог в мединститут попасть».

Это была самая яркая из услышанных мной характеристик Мигранова. Остальное – скука скучная, скука смертная. Действительно, роба – невзрачная рабочая одежда. Но, самое для меня печальное, что не обнаруживались никакие скелеты в шкафу. Ну не будешь же убеждать избирателей, что им не надо голосовать вот за этого кандидата, потому что в школе он не был яркой личностью…

Потратил я на эти, как выяснилось, безрезультатные разговоры почти весь день, с раннего утра до пяти часов вечера. Хотел побеседовать с главврачом, но он, узнав, что я корреспондент (пришлось такую легенду выдумать) и собираю информацию на материал про его высоко взлетевшего бывшего врача-реаниматолога, от встречи вообще категорически отказался, сославшись на свою невероятную занятость.

Минут 15 я сидел в машине, прикидывая, что же делать дальше. Возвращаться домой совсем без результата не хотелось. Поэтому стал напряженно вспоминать, что мои родители рассказывали о Мигранове. Я в их беседы особо не вслушивался, но иногда случалось уловить что-то интересное. Отец был корреспондентом городской газеты, и говорят, очень хорошим корреспондентом, мама – заведующей юридическим отделом городской администрации. Значит, они просто должны были знать всякие разные интересные вещи про руководителей нашего Октябринска. Что же они говорили про Мигранова? Так… Ага, вспомнил! Что он вор, каких мало, но его покрывает глава администрации, потому что Мигранов лично лечит всю его семью, в числе которых дочь с одной почкой. Более того, он же лечил и всех заместителей главы, выделяя им одноместные палаты и обеспечивая всеми необходимыми лекарствами. Что он нахал, каких мало, с людьми не считается, орет на них, в том числе матом. Таких «каких мало» было еще несколько. Но какой мне от них толк? Никто из участников схем воровства их не раскроет. Грубость по отношению к подчиненным – плохо, но это не уголовно преследуемое дело. По остальным пунктам, которые я перебирал, выходило, что серьезно зацепиться не за что.

И тут я вспомнил еще один эпизод. Как-то весной, то ли перед Первомаем, то ли перед Днем Победы, нам, студентам, на последней лекции, завершившейся часа в три дня, объявили, что завтра занятий не будет. Продлили таким образом нам праздник еще на один день. Я решил сделать родителям сюрприз, не стал звонить, а заехал заглянуть в свою квартиру, чтобы убедиться, что все в порядке, закрыть воду, и выехал на трассу.

Дома я застал отца и Петрова Ивана Сергеевича, ныне главврача Октябринска, а тогда заведующего хирургическим отделением. Я знал, что этот врач вырезал желчный пузырь у обеих моих родителей. И они не то чтобы дружили семьями, но были в хороших отношениях. Мужики сидели в беседке с наскоро наструганной закуской в виде какой-то колбасы и огурцов-помидоров. Бутылка виски еще не была открыта. Отец обрадовался моему появлению, велел сгонять в магазин за шашлыком. Я съездил, купил пару кило маринованного мяса, уголь, лаваш, зелень, сыр и еще кое-чего по мелочи. Пожарил шашлык, сам тоже его поел – и уехал в деревню, к бабушке, куда отец еще в обед отвез маму.

Мысли мои заработали в таком направлении: Петров о махинациях Мигранова должен был знать. Он неоднократно видел меня. Более того, после смерти мамы и отца он был в числе друзей и знакомых моих родителей, которые приезжали выразить мне соболезнование. Надеюсь, он не забыл меня. Может, с его помощью появится хоть какой-то серьезный компромат на кандидата в депутаты областной Думы Мигранова, у которого мы должны выиграть. Шанс небольшой, но лучше такой, чем вообще ничего.

В общем, я поехал в Октябринск. Решил не беспокоить никого из знакомых, остановился в гостинице, снял номер, поужинал. Потом позвонил Мише, сказал, где нахожусь – и завалился спать.

В восемь часов утра я уже сидел в рабочем кабинете главврача. Иван Сергеевич не только меня, сына своих знакомых, принял, но даже отменил ежедневную планерку. Я помнил его невысоким круглым мужчиной. За пять лет он округлился окончательно. Казалось, что ни один его орган не имеет даже подобия острого угла. Круглое лицо, круглые глаза и рот, нос картошкой, и даже толстые, как сосиски, пальцы были приятно округлыми. Но больше всего меня поразили уши: они никак не могли иметь форму овала, тем не менее имели, напоминая два маленьких наполовину спущенных воздушных шарика. И все эти округлости несли в себе что-то доброе и надежное. Я сразу решил, что не стоит ходить вокруг да около, а непременно надо назвать истинную цель моего визита. Петров отнесся к этому абсолютно спокойно.

– Давай сделаем так, – сказал он, увлекая меня в расположенный за его огромным рабочим столом кабинетик. – Я тебе все рассказу, но при одном условии: это останется между нами. Не знаю, что ты сможешь из этого использовать, по-моему, ничего не сможешь. Но я все же расскажу, а ты думай.

Закрыл за собой дверь кабинетика:

– Это не для посторонних ушей.

Усадил меня в кресло, предложил коньяку. Я отказался. Иван Сергеевич вздохнул:

– А я тяпну…

Занюхав рюмку коньяка рукавом, начал рассказывать. Информация была интересная. Более того, она могла бы стать убойной, будь подтверждающие ее документы или иные осязаемые свидетельства. Но как раз их и не было.

Да, на счету Мигранова было много махинаций и воровства. Одна покупка магнитно-резонансного томографа чего стоит! Оборудование ценою в 140 миллионов рублей реально купили всего за 40 миллионов, документально оформив полную стоимость. Было оно не новое и не в комплекте. А затем в здании, где его установили, произошел пожар. Томограф, естественно, оказался очень сильно поврежденным. Причиной возгорания назвали короткое замыкание проводов. Откуда оно могло взяться, если незадолго до пожара проводку ремонтировали, прозванивали, и все было в порядке? Сгоревшее оборудование, естественно, списали. Через год было закуплено новое. Куда делись 100 миллионов? А по документам – все в порядке.

Закуп лекарств, продуктов питания тоже были широким полем для махинаций. Прикормленные фирмы заранее знали условия, выигрывали тендеры. Но по документам все было в полном ажуре.

Иван Сергеевич рассказывал, загибая пальцы на одной, а затем на другой руке. Дойдя до цифры десять, сказал:

– По документам полный порядок, ни к чему не докопаешься. Те, кто в этих махинациях участвовал, ни за что в них не сознаются. Так что, Эдуард, ищи что-то другое или в другом месте. Я, как ты знаешь, возглавлял хирургическое отделение. К нам тоже поступало немало оборудования, был выполнен капитальный ремонт здания с его перепланировкой. Но и здесь документально все чисто.

Я ожидал чего-то в таком роде. Но принять это было слишком тяжело. Поэтому сделал последнюю попытку:

– Все понятно. Но вот есть у меня непроверенная информация, что у Мигранова в Билибийске была смерть больного по его халатности. Как вы думаете, можно это как-то использовать?

Петров пожал плечами:

– У меня тоже есть непроверенная информация по этому случаю. О том, что глава нашего города сам, без водителя, ездил к главе города Билибийска, просить за Мигранова. И наш Роберт Максумович уже буквально через пару дней перебрался к нам в Октябринск. Его сразу поставили начальником управления здравоохранения. Это сейчас в нем всего восемь человек, которые занимаются в основном контролем, охраной труда и статистикой. А тогда это была мощная структура, через нее шло оборудование, проходили торги на поставку медикаментов, продуктов и еще много чего. Через год Мигранов реформировал местное здравоохранение. Осталась только городская больница № 1, куда в качестве филиалов вошли все остальные. И все это при одобрении и местных, и областных властей. Кстати, в областной газете Мигранова хвалили за проведенную реорганизацию, за сокращение коек и принесенную бюджету экономию. Большая статья была. Так что и его бегство из Билибийска, и последующие шаги документально, я убежден, оформлены как надо. Да и тот случай со смертью пациента, наверное, из халатности переквалифицировали в смерть по естественным причинам – их можно массу найти, если надо. Никакого расследования, кстати, не было. А еще по одной непроверенной информации, смерть случилась потому, что Мигранов, вместо того чтобы наблюдать за больным после операции, укатил к своей любовнице. Он ее, кстати, перетащил в Октябринск, она и сегодня заведует поликлиникой.

Иван Сергеевич минуты две молчал, откинувшись на кресле и низко опустив голову. Потом посмотрел на меня:

– Еще вопросы есть?

У меня их было много, но я задал один, самый главный:

– И где же все-таки мне поискать компромат на Мигранова?

Петров оживился, хлопнул себя по лбу:

– Совсем про нее забыл! Есть у Мигранова теща, Клавдия Петровна. Дочь ее забрала из деревни в город. Она за что-то Мигранова невзлюбила. Он ее тоже. Он с женой перебрался в областной центр, а тещу здесь оставил. Говорят, она очень этим недовольна.

Я с удивлением перебил Ивана Сергеевича:

– Но ведь это только в анекдотах тещи плохие. В жизни они со своими зятьями обычно хорошо уживаются. Здесь что не так?

– Не знаю. Но был такой случай. Положили Клавдию Петровну в неврологическое отделение, так, с ерундой какой-то. И она стала там зятя ругать и всем подряд рассказывать, что он построил баню за 15 миллионов – за такие деньги тогда можно было шикарный домище купить со всеми необходимыми постройками, бассейном и участком соток на 15-20. Кто-то из персонала Мигранову позвонил, он тещу из больницы забрал, лечили ее дома. Найди ее, может, она что интересное расскажет. Координаты можешь взять у секретаря, у нее они есть.

Взглянув на часы, Иван Сергеевич всполошился:

– Ух ты, мне же в администрацию ехать надо! Так что давай прощаться.

Координаты я, конечно же, взял. Съездил на квартиру к Клавдии Петровне. Соседка, услышав мои настойчивые звонки, сообщила, что теща Мигранова уехала в какую-то деревню к своей знакомой, обещала вернуться послезавтра утром. Названия деревни она, конечно же, не знала. Пришлось возвращаться в областной центр с пустыми руками. Миша, которому я кратко доложил об итогах своего вояжа, сокрушенно качал головой:

– Прав ты был, Эдик… Серьезный орешек нам попался… Жаль будет, если проиграем выборы.

Я пробовал бодриться:

– Счет станет девять один в нашу пользу.

Миша грустно посмотрел на меня:

– Эта единичка помножит все наши победы на ноль. Ты, Эдик, иди, отдыхай с дороги. И подумай, может, что в голову ценное придет. Нам нельзя проигрывать.

Я и без него прекрасно понимал, что нельзя. Полночи ворочался без сна, пытаясь придумать какой-нибудь необычный ход. Безрезультатно!

А следующее утро началось с недоброй вести. Недоброй в первую очередь для меня. Ну а также для нашего общего дела. И принес ее Миша. Зайдя ко мне в кабинет, он сказал:

– Поскольку ты компромат на нашего Мигранова до сих пор не нашел, то займутся этим профессионалы. Завтра в больницах начнутся финансовые проверки. Будут искать следы украденных миллионов. Заодно там что-то по лечебной части проверят – я этого не понимаю, поэтому подробности не узнавал. Надеемся, найдется что-то серьезное, и замминистра здравоохранения нашей области вдруг, перетрудившись на своем ответственном посту, поймет, что надорвал свое здоровье, и по этой причине снимется с выборов.

– И кто инициировал эти проверки? – угрюмо спросил я.

– Как кто? Боровой, конечно. У него на такие дела и денег, и авторитета хватит.

– Прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист, – недовольно пробурчал я.

– Чего-чего? – то ли не расслышал, то ли не понял Миша.

Пришлось повторить и объяснять:

– Сергей Есенин, стихотворная строка из сборника или цикла, уж не помню точно, под названием «Москва кабацкая».

– Не понял! – удивился мой начальник и партнер. – Чего это тебя на поэзию потянуло? И при чем здесь наша избирательная кампания?

– Сейчас объясню, милый друг, – с напором начал я.

Миша сразу напрягся. Он прекрасно знал по прежнему опыту, что после такого обращения последует рассказ о том, в чем он принципиально не прав. С аргументами и, как правило, по пунктам. И часто он признавал свое поражение.

– Потому что обо мне и нашей фирме дурная слава пойдет. А это не нужно ни мне, ни нашему делу, ни тебе. Один главврач обязательно свяжут проверку с разговором со мной, второй – с тем, что я пытался с ним поговорить, а он отказался…

– Но это же глупо! – пробовал протестовать Миша. – Ты не обладаешь такой властью, чтобы по твоему щелчку начинались проверки.

– Я тоже это знаю – птица не того веса, не того калибра. Но причинно-следственная цепочка явно проглядывает! Не дали мне убойный компромат на Мигранова – получите проверку! А проверяющие обязательно много чего интересного накопают, ты сам назвал их профессионалами. Будут у главврачей неприятности. Они на меня сильно обидятся. Можно, конечно, это пережить, ведь на обиженных воду возят. Но слушок-то разойдется! Осадочек-то останется! И в следующий раз никто со мной откровенно разговаривать не станет! Как мы тогда будем следующие выборы, если кто-то вообще захочет с нами дело иметь, выигрывать, а? Знаешь, что мне отец про журналистику говорил? Что главной фигурой в ней является фигура умолчания, то есть ты что-то знаешь, но молчишь. Он и в жизни советовал мне об этом принципе не забывать.

Миша задумчиво пощипывал нос:

– Ну и что нам делать?

– Звони своему Боровому. Сергей Александрович, кажется? Как Есенин.

Миша крякнул:

– Так ты на него намекал, когда о стихах трепался? Слишком тонко. Извини, мы пролетарского происхождения, толстокожие, ваших умных намеков не понимаем. Нам прямо, в лоб надо!

Кажется, он обиделся. Пришлось обнимать его за плечо и успокаивать:

– Ты чего, Миша? Мы с тобой уже через такое прошли! И в этой кампании победим. Есть у меня интересные мысли. А сейчас звони Боровому. Договаривайся о встрече. Нам плохой след за собой оставлять никак нельзя.

До встречи у нас еще было время, и Миша стал рассказывать мне про Сергея Александровича Борового, которого живьем я еще не видел, да и информацией о нем обладал самой поверхностной. Человек, которого мы должны были вывести в депутаты областной Думы, оказался личностью очень интересной. Его отец, Александр Захарович, в молодости был призером чемпионата СССР и Европы по самбо. Лет 30 назад, а то и больше, уехал в Австрию, организовал там нефтяной бизнес, потом еще какие-то. А вот сын его, гражданин нашей страны, получать высшее образование приехал в Россию. После этого стал заниматься бизнесом. Начал с небольшого городка в области, где открыл сеть компактных торговых супермаркетов «Мандарин». После открытия там пяти магазинов взялся за следующий город. За семь лет создал целую империю из 48 супермаркетов во всех крупных населенных пунктах области. Говорят, что в деле он очень пунктуален, в торговле придерживается самых высоких стандартов. Даже высота ступенек и температура в его магазинах не случайные, а точно выверенные. К тому же ассортимент отличается богатством. Располагаются «Мандарины» в исключительно удачные местах, на пересечении людских потоков. И натиск всяких «Магнитов», «Пятерочек» и прочих сетей им вроде нипочем. Кроме торгового бизнеса Боровой открыл еще несколько. Теперь у него вторая по величине риелторская фирма в области. Плюс три гостиницы и два горнолыжных курорта. И еще – десять так называемых колхозных рынков (или базаров). А я-то до недавнего времени был уверен, что столь выгодные объекты торговли сохранили за собой местные власти. Значит, ошибался. Что, власти у нас такие глупые или такие алчные, жадные до денег? Думать на эту тему совсем не хотелось, и я отодвинул эту мысль подальше.

Встреча состоялась в лучшем ресторане города – «Сметанник в масле». На входе, на боковой стене висел стенд со всякими объявлениями и официальными документами. В ожидании появления Миши я с ними познакомился и с удивлением узнал, что ресторан также принадлежит Боровому. Это меня почему-то жутко расстроило и разозлило. Увидев меня в таком состоянии, Миша удивился:

– Что с тобой? Тебе надо излучать уверенность и позитив, чтобы произвести впечатление на Сергея Александровича.

– Каким образом? – мрачно выдавал я. – Думаешь, этот олигарх, владелец заводов, газет, пароходов, в вестибюле чьего ресторана мы стоим, будет нас слушать? Прощай, моя репутация человека-могилы, которому можно все секреты доверять!

– Ну и дурак ты, – убежденно констатировал Миша, – еще не видел человека, а уже сдался. А если я сообщу тебе, что Боровому принадлежит даже здание, где располагается городской суд, что ты на это скажешь?

– Здание суда? – поразился я.

– Ну да! Суд его арендует, а сейчас как раз власти решают вопрос о его выкупе. За хорошие деньги. А досталось это здание нашему владельцу заводов, газет, пароходов, как ты его ругаешь, четыре года назад за гроши, потому что было в аварийном состоянии. Учись, студент, как деньги надо делать!

Миша схватил меня за руку и потащил в зал. Едва мы успели туда войти, как нам навстречу шагнул круглолицый, крепкий мужчина среднего возраста, с поразившей меня прической – собранными сзади в косичку волосами:

– Здравствуйте, господа! Я Тимофей Маркович, управляющий рестораном. Прошу за этот столик. Сергей Александрович будет с минуты на минуту. Что закажете?

На секунду замерев, словно к чему-то прислушиваясь, он пояснил:

– Все за счет заведения.

И застыл, словно статуя, вопросительно глядя на нас. Миша деловито раскрыл книжку меню, а я буркнул:

– Мне чашку хорошего крепкого горячего чая – и всё!

Управляющий приветливо, даже как-то ласково мне улыбнулся и отошел.

Я ожидал увидеть кого угодно, но просто окаменел и потерял дар речи, когда напротив нас сел высокий молодой человек спортивного телосложения и, улыбнувшись, представился, сделав паузу между фамилией и именем с отчеством:

– Боровой… Сергей Александрович.

И протянул мне руку:

– Привет, Эдик!

У Миши округлились глаза. У меня отвалившаяся от изумления челюсть никак не хотела возвращаться в нормальное положение. Я его узнал сразу: это был Серега, с которым мы неоднократно пересекались на скалодроме и в бассейне. На скалодроме, кстати, мы с ним иногда работали в паре.

– Не думал, что это ты у нас олигарх! – изумленно выдавил я.

– А я не думал, что это ты – знаменитый политтехнолог! – заулыбался он в ответ.

– Да уж! – крякнул Миша, качая головой.

– Говорят, ты отказываешься есть в моем ресторане? – продолжал улыбаться Боровой.

– И что, вкусно кормят? – недовольно огрызнулся я, сверкнув взглядом в сторону продавшего меня управляющего, который это заметил, но в ответ и глазом не моргнул.

– А вот ты и попробуй!

Кормили действительно вкусно. Блюда и мне, и Мише выбрал Серега. Я несколько раз пытался величать его по имени-отчеству, но он каждый раз морщил: «Эдик, ну перестань ты, ради Бога!». Пришлось переходить на привычное – Серега.

Мои опасения по поводу возможного падения имиджа как политтехнолога Боровой понял. Беседа протекала спокойно, без какого-либо напряжения. Потом мы говорили о самых разных вещах, не имеющих к выборам никакого отношения. О деле речь шла в общей сложности минут пятнадцать, причем только в начале и в конце обеда. Приступая к десерту, Серега сказал:

– Можете мне не верить, но я скажу истинную правду. Родился и вырос я в Австрии. Но отец воспитал меня патриотом России. Это касается не только владения русским языком. Поэтому учиться я приехал сюда. Почему отец остается за границей? Из-за бизнеса. Он у него раскручен, успешен и имеет перспективы дальнейшего развития. Отец мне, конечно, помогал на этапе становления. И предупреждал, что мне будет очень тяжело, потому что Россия не приспособлена, он даже говорил, не предназначена для ведения частного бизнеса. Из-за давления государства и жадности чиновников, от которых предприниматель сильно зависит. Он оказался абсолютно прав! Знаете, сколько мне пришлось давать взяток, кормить этих сраных, тупых бюрократов?!

Из уст Сереги, от которого, насколько я знал, никто никогда не слышал ни единого не то что бранного, но даже грубого слова, определение «сраные» звучало как страшное ругательство. Скажи знающим его людям, что он в речи употребил такой оборот, никто бы не поверил. Так что можно было делать однозначный вывод: достали его эти бюрократы по полной программе!

Говорил Боровой негромко, но убедительно и убежденно, с какими-то напором и силой, словно вколачивал слова, как гвозди в доску, к тому же говорил зло (это тоже было невероятно, и в это никто, расскажи им, не поверит!):

– Надоело давать им взятки, надоело лебезить! Поэтому я просто должен стать депутатом областной Думы! Причем останавливаться на этом не собираюсь. Немного пообтешусь, наберусь опыта – и в Госдуму! Так что победа на этих выборах в твоих интересах, Эдик! Выиграем сейчас – ваша фирма через какое-то время будет вести мои выборы в Госдуму.

– А как же твой бизнес? – не выдержав, перебил я его чеканную речь.

Боровой улыбнулся:

– У меня хорошая команда, справится. А мне надо для начала обезопасить свой бизнес, а потом гнуть свою линию по изменению подхода к бизнесу и налогообложению. Эдик, сколько дней ты просишь?

Я молча поднял вверх руку с тремя оттопыренными пальцами. Боровой покачал головой:

– Нет. Даю два дня. И не пытайся спорить! Уточню: у тебя два дня – и это всё! А потом начнется проверка медицинских учреждений. Не обижайся, но мне нужен результат.

И, отодвинув в сторону не доеденный десерт, сказал:

– И эти два дня даю только потому, что верю в тебя. Ты, Эдик, наверное, не знаешь, но в среде деловых людей тебя считают легендой, почти волшебником, который выбивает из выборной гонки такие фигуры, которые выбить вроде никак нельзя. Так что соверши еще одно волшебство!

Боровой пожал нам руки и ушел. Миша, задумчиво ковыряя вилкой в десерте, повторил:

– Соверши еще одно волшебство! Крепко сказано. Что делать будешь?

У меня, если честно, никакого плана действий не было. Но признаться в этом я не мог, поэтому пробурчал:

– У меня есть одна мысль, и я ее буду думать…

Но думать мне было нечего. Поэтому вечером, поскакав часок по бесконечным каналам кабельного телевидения и забравшись в такие дебри, в каких никогда до этого не был, рано отправился спать. Проснулся резко, как от удара. Лежал неподвижно, боясь спугнуть только что увиденные сны. Вещие! И сразу два! Стал вспоминать их – тщательно, секунду за секундой. Потом медленно сел, включил диктофон смартфона и надиктовал все это, с деталями и именами. Поставил будильник на шесть часов – и моментально и счастливо уснул.

В девять часов утра я уже сидел перед подъездом дома, в котором жила теща Мигранова. Увидев меня из окна, спустилась вниз и села на скамейку напротив соседка – женщина лет семидесяти, рыхлая, с двумя подбородками и одышкой:

– Что, милок, ждешь?

– Жду!

– А по какому поводу?

Я начал рассказывать о выборах в областную Думу, об участии в ней Мигранова, о сборе информации для газеты.

Соседка заколыхалась от смеха:

– Если, милок, за хорошей информацией приехал, то можешь возвращаться. А если за плохой, то Клавка много чего интересного расскажет.

– А чего это зятек ей не приглянулся?

Женщина пожевала масляными губами, видимо, прикидывая, стоит ли ей откровенничать с незнакомым корреспондентом. Решение оказалось в мою пользу:

– А что скрывать-то? Кобель этот Роберт, ужасный кобель. И Наташку, говорят, поколачивает. За что же теще его любить?

Вздохнув, она медленно встали и, покряхтывая и набирая скорость, пошла в сторону входной двери подъезда.

– А как мне Клавдию Петровну узнать?

Не оборачиваясь ко мне, соседка хихикнула:

– Увидишь реактивную жердь – значит, это она.

«Как это – реактивную жердь?» – мысленно удивился я. Но вслух ничего не произнес. А буквально через несколько минут убедился, что данная Клавдии Петровне необычная характеристика была очень меткой. Теща Мигранова оказалась женщиной высокой, худой и как-то неестественно прямой – на память пришли слова «словно жердь проглотила». И двигалась она удивительно легко и быстро, не шла, а почти бежала.

Моему предложению рассказать про зятя она не удивилась. Не сказала, а будто выбросила слова:

– Видела, как с Марфушенькой-душенькой беседуете. Небось сказала, какая у нас с зятем взаимная любовь?

Против такого прямого вопроса устоять я не мог, только спросил:

– А нельзя объяснить, в чем причина?

Вытянутое лицо Клавдии Петровны перекосилось:

– Потому что кобель он. Кобель, каких свет не видывал. Гулял у нас в городе со всеми подряд. Плюс к этому четверых своих сучек из Билибийска сюда перетащил, со всеми спал. Говорят, по очереди, даже график составил. Всех начальницами в больницах или в поликлиниках поставил. Наташку мою опоил, что ли? Она все знала, а все его защищала, дура!

После этого, устроившись на скамейке, спокойно и методично начала рассказывать, что и за какие деньги построил Мигранов – дом, гараж, баню, какие машины покупал, какие подарки дарил своим бесконечным любовницам. Я же все ждал, когда же она дойдет до того момента, который видел во сне. Нет, даже не во сне, а в его обрывке, и самое плохое было в том, что я не разобрал названную Клавдией Петровной фамилию. Она все продолжала ругать своего зятя, поэтому пришлось перехватывать инициативу в свои руки:

– А были у него друзья, ну такие, настоящие?

Моя собеседница подняла голову вверх, замерла, словно к чему-то прислушиваясь, затем весело, словно радуясь переводу своего монолога на более приятную тему, сказала:

– Есть такой человек, который про Мигранова многое знает, потому что мой зятек с ним, похоже, всей информацией делился. Они вместе в школе в Билибийске учились. Думаю, он ему даже рассказывал о том, как и что он ворует. Зовут его…

На этом моменте мой сон прерывался. А здесь, наяву, Клавдия Петровна продолжила:

– Зовут его Михаил Козлов, а если коротко, то Миха.

Меня услышанные фамилия и прозвище поразили, как удар грома среди ясного солнечного дня. Как, оказывается, тесен наш, казалось бы, огромный мир! Михаила Геннадьевича Козлова, или Миху, я знал. Более того, отец был с ним хорошо знаком, и рассказывал, что в детстве они вместе занимались в танцевальной студии, затем их пути пересеклись в велосипедной секции. Козлов, по словам отца, закончил какую-то спецшколу и служил в каком-то спецподразделении «топтуном», то есть занимался наружным наблюдением за интересными властям личностями. Потом из-за пристрастия к алкоголю его из органов поперли. В Октябринске Козлов, как ни странно, вел сразу два кружка во Дворце детского и юношеского творчества – каратэ и велотуризма. И когда родители дважды летом отправляли меня в лагерь на озеро Кандикуль, он был воспитателем в том отряде, в котором оказывался я. Дядя Миша, как его звали все дети, меня почему-то выделил (подозревая, что из-за знакомства с отцом) из общей массы, таскал с собой везде. Во время тихого часа мы плавали по озеру с местными рыбаками, поднимались на окружающие озеро холмы и собирали ягоды, из которых потом повара пекли вкусные пироги, готовили березовые веники для постоянно работавшей в лагере бани. Имя и кличка совпадали. Но Козлов вроде бы постоянно проживал в Октябринске, а Мигранов жил и учился в Билибийске. Что-то здесь не сходилось. Да и как-то слишком хорошо все для меня складывалось: я без проблем могу найти человека, знающего о серьезных секретах нашего противника на выборах.

Видимо, мое смятение отразилось на лице, потому что Клавдия Петровна спросила:

– Я что-то не то сказала?

– Нет, что вы, – ответил я, стараясь как можно быстрее взять себя в руки. – Просто я знал одного человека с таким именем, но не уверен, что это он – фамилия-то распространенная.

– А давайте я вам его фотографию покажу, она у меня в альбоме есть, – предложила моя собеседница. – Заодно и чаем напою, вы ведь, наверное, устали с дороги.

Непонятно было, как она определила, что я не из Октябринска. Спрашивать об этом я не стал, и мы молча поднялись на третий этаж «хрущовки». Клавдия Петровна напоила меня чаем и порадовала сообщение, что еще неделю назад видела Козлова, который по-прежнему работает во Дворце пионеров (так она назвала Дворец детского и юношеского творчества). И да, Козлов был именно тем самым человеком, которого я знал. Заодно объяснила, как Миха оказался другом Мигранова. Его родители переехала в Билибийск, но через год вернулись в Октябринск. А два школьных товарища продолжали дружить, благо у них в обоих городах имелись родственники, к которым они часто ездили в гости.

Сразу после встречи с Клавдией Петровной я поехал во Дворец детского и юношеского творчества. На входе меня увидели директриса, Назия Фатыховна:

– Здравствуй, Эдик! Слышала о твоих успехах в рекламном бизнесе. Что, уроки школы юных предпринимателей пошли на пользу?

Правилами хорошего поведения жизнь меня научила, и я стал благодарить ее за то, что… Назия Фатыховна улыбнулась и, прервав мою пафосную речь, спросила:

– Каким ветром тебя к нам занесло?

Услышав, что хочу встретиться с Козловым, ухватила меня за локоть, отвела в сторону и зашептала:

– Ты с ним поосторожнее, поаккуратнее общайся. Он на прошлой неделе с женой развелся, оставил ей квартиру. Пока не нашел съемное жилье, ночует здесь, в тренерской. Так что… Ну ты уже не маленький, все прекрасно понимаешь. Была рада тебя увидеть!

Козлова я действительно нашел в тренерской – небольшой комнате за спортзалом. В ней все было таким же, каким я его запомнил в годы хождения во Дворец. Только к привычным вещам прибавилась стоящая в углу раскладушка – она не вмещалась в узкие, вмонтированные в одну из стен, шкафчики.

Дядя Миша, похоже, искренне обрадовался моему появлению, даже обнял. Посадив на стул, стал расспрашивать о житье-бытье. Не забыл и выразить соболезнование по поводу смерти моих родителей, хотя это случилось уже изрядно лет назад. И сделал это так деликатно, что я невольно вспомнил слова отца: «Миху так обучали и натаскивали, так научили общаться и входить в доверие, что он в любую дыру без мыла влезет».

Козлов предложил мне называть его запросто – на «ты» и Михой. Но я отказался, решив, что «дядя Миша» будет уместнее. Ну а чтобы уменьшить между нами дистанцию, обращаться к нему не на «вы», а на «ты». Так сказать, нашел разумный компромисс.

Не знаю, почему, но я решил не церемониться и сразу перейти к делу. Сказал:

– Дядя Миша, не знаю, слышал ли ты, что я занимаюсь выборными кампаниями?

– Знаю, знаю. И давай угадаю: по душу Мигранова пришел? – Козлов указал на стоящую рядом со столом тумбочку, на которой лежала стопка газет, так называемая желтая пресса. В них наверняка содержалось немало интересной информации на каждого из кандидатов в депутаты.

Я молча кивнул.

Козлов задумчиво почесал подбородок. Перехватив мой взгляд, засмеялся:

– Знаю, знаю, что зарос. К вечеру побреюсь, на тренировках с детишками буду красавчиком. И что ты от меня хочешь? Только не юли, говори прямо, я ведь ложь за версту чую.

Я юлить не стал:

– Надо Мигранова остановить, а для этого надо не пустить его в областную Думу.

Дядя Миша неожиданно окаменел лицом:

– Я ему много раз говорил, чтобы прекратил воровать в таких масштабах. Понимаешь, меня патриотом страны воспитали. Вроде должен привыкнуть к нашему бардаку и воровству, ни никак не могу – сердце болит. А Роба давно берега попутал. Он ведь много еще чего плохого сделал. Например, моего двоюродного брата из главврачей детской больницы выгнал, настоящую травлю ему устроил. Тот, конечно, не пропал, врач от Бога, на Север уехал. Но мне обидно. Я пробовал за кузена вступиться, так Роба меня матом послал. Это недавно было, незадолго до того, как его забрали в замминистры. Такие вещи я не прощаю. Я тебе помогу, но и ты мне должен помочь. И не считай, пожалуйста, меня совсем уж конченой сволочью.

И дальше Козлов подробно обрисовал ситуацию, в которую попал из-за своего пристрастия к виски «Белая лошадь», которое предпочитал из всех видов горячительных напитков. Рассказал о том, почему его выгнали из «топтунов»:

– Осуществлял я наружное наблюдение над одним объектом. Он в пивную зашел, я тоже. Чтобы не вызывать подозрение, пивка заказал. И так увлекся, что упустил свой объект. У меня и раньше были замечания, а после этого уволили. Вернулся я с семьей в Октябринск. Вроде все наладилось, но…

Он на минуту задумался, потом решительно сказал:

– Ты, Эдик, мальчик уже взрослый, можно тебе все рассказать как есть. Как только я загружаюсь «Белой лошадью» до определенной кондиции, меня неудержимо тянет на любовь. А я человек разговорчивый, общительный, так что нужный объект всегда нахожу, вычисляю со стопроцентным результатом. Жене мои загулы надоели, на прошлой неделе мы развелись. Она предлагала квартиру разделить. Но я что, сволочь, что ли, у своих же детей, а у меня сын и дочь, жилье отнимать? Квартиру переоформили на нее. А я вот – сам видишь, здесь временно проживаю. Эдик, ты мне в обмен на мою услугу с жильем можешь помочь?

Я кивнул. Козлов обрадовался:

– Вот и убьем одним выстрелом трех зайцев!

– Почему трех? – удивился я. – Обычно речь идет о двух зайцах.

– А у нас будут три. Первый – это мы Мигранова остановим. До того, как он меня послал, жаловался мне, что его обкладывают, и надо депутатом становиться, чтобы отстали. Так что первый заяц – не пускаем Робу в депутаты, и он быстро без защиты останется, а значит, и без возможности безнаказанно воровать. Второй – я, хоть это и нехорошо, отомщу за своего двоюродного брата, хороший ведь мужик и врач отличный. Третий – ты поможешь мне с жильем. Лучше слыть нехорошим человеком и жить на своих квадратных метрах, чем быть белым и пушистым и снимать квартиру из своей скромной зарплаты. Думаешь, я прибедняюсь? Нет, ты спроси, сколько у нас руководители кружков получают – это же курам на смех!

Я решил, что пришла моя очередь удивлять собеседника, и спросил:

– Двухкомнатной квартиры хватит?

Козлов аж поперхнулся от таких слов, минуту откашливался, потом сипло пробурчал:

– И ты можешь это устроить?

– Могу, – уверенно заявил я, – наделен такими полномочиями. Ты просил говорить прямо, вот я и скажу прямо. Понимаешь, дядя Миша, ты мне как человек очень симпатичен. Помню, как два раза на озере отдыхал, как здорово и весело там было. С отцом вы с детства были знакомы, и отец о тебе хорошо отзывался. Только у меня к тебе одна просьба будет. Думаю, до этого дело не дойдет, но лучше подстраховаться. Если тебя вдруг спросят, почему хочешь двухкомнатную квартиру, не говори, что я предложил. Скажи, что просто так хочешь – и все, это твои условия. Идет? Надеюсь, ты мне веришь. Обманывать тебя мне нет смысла. Такие договоренности, конечно, письменно не заключаются. Но я тебе ручаюсь: снимем Мигранова с выборов – станешь владельцем двухкомнатной квартиры в Октябринске. Ну а теперь давай свои идеи, как нам с Миграновым можно разобраться.

Козлов начал заходить издалека:

– Эдик, ты с медиками разговаривал?

– Разговаривал.

– Они тебе говорили, что он вообще спиртное не пьет?

– Ну, говорили.

– А ты не задумывался, почему он такое трезвенник?

– Нет, не задумывался, – ответил я, не понимая, к чему клонил Миха. – Ну мало ли по какой причине человек не хочет пить.

Козлов многозначительно поднял палец вверх:

– Поверь мне, по собственной воле редко какой человек становится трезвенником. Для этого должны быть весомые обстоятельства. Это тебе на будущее – всегда имей это в виду. А Роба в этом отношении тот еще фрукт!

Я все еще не мог сообразить, каким образом связаны между собой отказ Мигранова употреблять спиртное и его слабое место, которое позволило бы вывести его из игры за место в областной Думе.

А Козлов все плел словесные кружева – похоже, ему нравилось мое непонимание:

– Помнишь Высоцкого: «Видя Мишкину тоску, А он в тоске опасный, Я еще хлебнул кваску И сказал: "Согласный!"».

Я отрицательно покачал головой.

Миха расхохотался:

– Извини, это в наше время Высоцкий был кумиром. Это я к чему? Знаешь, почему мы так долго дружили с Миграновым?

Я с удовлетворением отметил, что о дружбе мой собеседник говорит в прошедшем времени – хороший признак. А Козлов продолжал:

– Потому что я никогда ему не возражал. Роба терпеть не может, когда ему хоть в чем-то перечат. А когда выпивал хоть немного, все это стократно возрастало. Более того, он становился очень агрессивным, начинал на людей кидаться, хвастаться своим высоким положением, грозил, что всех пересажает, поубивает, не пустит в больницу и поликлинику лечиться – ну полный ужас! И руки в ход пускал, и хватался за все, что было рядом. Пару человек побил.

– И без последствий? – засомневался я.

– Так он же хорошими деньгами откупался! – объяснил Козлов. – А поскольку он кроме всего человек жадный, то решил с выпивкой завязать.

– Ну и что ты предлагаешь?

– Напоить Робу – и он такой скандал закатит, что будь здоров! Заснять это, выложить в Интернете, распиарить как следует – и все, Роба сам от выборов откажется! Интернет сегодня – это великая сила.

– А как напоить? – засомневался я. – Сам ведь говоришь, что он совершенно не употребляет спиртного.

Миха довольно улыбался:

– Это уж оставь мне. Я его напою. А ты мне с ним встречу организуй, как будто случайно мы с ним встретились. Сможешь?

Я схватился за телефон и стал звонить Мише, ну тому, другому, не сидевшему сейчас напротив меня, а моему руководителю и партнеру, чтобы узнать всю информацию про встречи Мигранова с избирателями – мой начальник на такие дела великий мастер.

Пока мы ждали ответа, я не утерпел и спросил Козлова:

– Дядя Миша, вот ты знал, что Роба, мягко говоря, не очень хороший человек. Тогда почему с ним дружил? Что вас объединяло?

– Энтомология… Ну, собирание бабочек и жуков. Больше всего нам нравилось собирать бабочек. Три лета мы с ним лазили по окрестностям Октябринска и Билибийска. После десятого класса, после сдачи экзаменов в вузы – я прошел, а он нет – ездили на Черное море. Купались, конечно, и загорали, но большую часть времени ловили бабочек. Я свою коллекцию потерял, а вот Роба свою сохранил, она у него большая, целую комнату занимает.

– Ага, и из-за нее он не взял в область тещу, – ввернул я.

– Да, – согласился Козлов. – Но ты учти – это хобби, из-за него не только тещей можно пожертвовать.

Тут позвонил Миша и сообщил, что завтра утром Мигранов приедет в Октябринск. Сначала состоится его встреча с избирателями в городской администрации, куда приглашены руководители предприятий. Затем он отправится во Дворец культуры с самым вместительным залом – на 800 посадочных мест. Туда сгонят медицинский персонал.

И мы с Козловым принялись составлять план операции. К высказанному мной предположению, что кандидат в депутаты может не только не пить, но даже отказаться с ним разговаривать, памятую о ссоре из-за главврача детской больницы, он отнесся как к шутке:

– Ты пойми, что Мигранов рвется во власть, стремится подняться высоко. А туда сегодня может попасть только человек с измененным сознанием, другого просто не пустят. Для него люди – это пешки. Он убежден в свой исключительности, в своей значимости, в своей избранности. Он считает, что перед ним должны лебезить, ходить на задних лапках. Так что мое обращение к себе воспримет как какую-то покорность, даже преклонение перед ним – перед начальством же все должны спину гнуть! А я ему немного подыграю. Все будет так, как нужно нам, а не как он хочет! Не бойся – с крючка он не сорвется!

Сев в свою машину, я снова позвонил Мише. Попросил у него на завтра прислать двух человек с аппаратурой для скрытой видеозаписи, плюс один комплект привезти для меня. По Октябринску решил не ходить, никому из друзей и знакомых, даже тем, с кем поддерживал связь постоянно, звонить не стал – город моего детства для меня перестал существовать как что-то близкое со смертью моих родителей. Отправился в гостиницу, включил ноутбук – помимо выборной кампании, у меня была и основная работа.

На следующий день на встречу Мигранова с избирателями во Дворец культуры я не зашел, находился рядом, стоял за колонной на высокой входной лестнице, смотрел и слушал, о чем говорят между собой медики. Высказывания были предсказуемого содержания: «за этого вора заставляют голосовать!», «да хоть за кого голосуй – все равно результат нарисуют такой, какой им нужен!», «от работы на всякую ерунду отвлекают! Две плановые операции отменили!», «будет нам лапшу на уши вешать – как будто мы не знаем, что это за сволочь» и так далее в похожем духе. Лишь один входивший нашел положительный момент: «Зато рабочий день на полдня сократили».

Я дождался того момента, когда спустившийся со ступеней лестницы Мигранов «случайно» столкнулся с Козловым. Они о чем-то оживленно разговаривали минут пять, затем кандидат в депутаты отпустил водителя вместе с машиной, и они вдвоем по хорошей дорожке, по широкому тротуару отправились в ближайший пивной бар.

Когда они зашли в него, я уже сидел за столиком в дальнем углу и делал вид, что пью пиво – узенькая тропинка через парк была в два раза короче того пути, который пришлось прошагать Мигранову и Козлову.

Бар с виду был самым обыкновенным: стойка с расположенными рядом вращающимися стульями, высокие столики для тех, кто предпочитает пить пенное стоя, и несколько столов с креслами для небольших компаний, желающих задержаться в заведении подольше. Нет сомнения, что в Октябрински были более красиво оформленные бары, но лучшим в городе считался именно этот. Здесь всегда было свежее и качественное пиво и большой выбор хорошей закуски, от анчоуса до красной рыбы и даже крабов.

Сердце у меня учащенно ухало в груди. Я сравнивал то, что происходило сейчас, с увиденным во сне, и находил несколько отличий, главное из которых меня взволновало – внутри было мало народу. Вот в бар зашли Мигранов с Козловым. Дядя Миша встал за высокий столик так, как мы договаривались – спиной ко мне и еще двум посетителям, сидящим в разных частых зала, на столе перед которыми лежали сотовые телефоны, а к ушам были подключены наушники. Только это были не сотовые, а замаскированные под них видеокамеры с широкоформатным захватом изображения и хорошим качеством записываемого звука. У меня на столе лежала точно такая же коробочка.

Вот на высоком столике у объектов нашего внимания появились четыре кружки пива и какая-то мелкая рыба. Вот Мигранов пошел к стойке бара: дядя Миша предупреждал меня, что его подопечный захочет не только самого лучшего пива, но и самой дорогой закуски. Поэтому Козлов взял что-то дешевое, и его собутыльник не выдержал, сам пошел покупать что-то посолиднее. И в его кружку пива полилась водка, которую дядя Миша аккуратно и незаметно (но только не для пристально наблюдавшей за происходящим нашей троицы) достал и снова вернул во внутренний карман куртки.

И тут у меня отлегло от сердца: все шло так, как должно было. В бар ввалилось сразу много посетителей. Я с удивлением увидел среди них трех работников городской администрации и водителя главы, который тоже взял себе пива. Потом подумал: а что в этом необычного, просто шофер уверен в своей безнаказанности – кто остановит машину с такими номерами?!

Опустошив первую кружку, Мигранов второй раз отправился за закуской – и во вторую стоящую перед ним посуду полилась водка, направляемая недрогнувшей рукой Козлова. А еще через десять минут, прикончив вторую кружку пива, кандидат в депутаты пришел от чего-то в ярость и начал кричать, что он разгонит этот бар, что все находящиеся в зале сволочи, что он всем им проломит их тупые головы, и их не будут лечить ни в одной больнице области, потому что он, Мигранов Роберт Максумович, заместитель министра здравоохранения области, запретит врачам их лечить. А эти ублюдки врачи его обязательно послушаются, потому что в противном случае он всех будет иметь всеми доступными ему способами и инструментами. Все это – с матом через каждое если не второе, то уж точно третье слово.

К Мигранову направился охранник бара – успокоить разбушевавшегося посетителя. Но свою миссию выполнить не смог: замминистра сверху огрел его пустой пивной кружкой, и огромный детина в полувоенной форме рухнул на пол. А кружка полетела в сидевшую за дальней столиком компанию, разбилась над головами сидевших, окатив съежившихся от страха молодых людей осколками. Мигранов ревел, что разнесет к такой матери это такое заведение. Видимо, с этой целью и пошел, шатаясь, к барной стойке. Но тут откуда-то выскочили еще два крепких парня и заломили ему руку назад. Сопротивляющийся замминистра еще успел затылком ударить одного из удерживающих его по носу, у того ручьем полилась кровь, забрызгав всех троих. На этом геройства Мигранова были закончены, его повалили на пол и держали до приезда полиции, которая одела на буяна наручники и вывела из бара. Я все время с интересом наблюдал за Козловым и восхищался: он ни разу не повернулся лицом к камерам, а когда заваруха была в самом разгаре, тихо и незаметно покинул заведение.

Наша троица тоже вышла из бара, села в микроавтобус, где ребята буквально за несколько минут смонтировали видео, собрав в один коротенький фильм записи с трех видеокамер, и разослали его по Интернету. Потом они кому-то звонили, что-то объясняли и просили. Я все это слышал как сквозь туман – от пережитого волнения незаметно для себя задремал. Меня разбудили, один из парней сел за руль моего автомобиля, я перебрался на задние сиденья, прихватив из багажника подушку, лег – и сразу уснул.

На следующий день к нам в фирму «Магнит и Эдичка» с утра пораньше приехал Боровой. Всегда очень спокойный, на этот раз он был необычайно возбужден. Долго тряс мне руку, приговаривая:

– Я же говорил, что ты волшебник! Мигранова не только снимают с выборов, его увольняют из министерства. Спасибо!

Я сказал, что Мише Козлову надо купить двухкомнатную квартиру – ему она обещана. И передал его координаты, записанные на отдельном листке.

– Будет сделано! Приступим к решению этого вопроса уже сегодня! – радостно согласился Боровой.

Потом сел за мое кресло, оглядел внимательно кабинет и спросил:

– А как вы это сделали?!

– Секрет фирмы. Не пытайся узнать, все равно не расскажем. Если раскрывать секреты, то волшебство перестанет быть волшебством. А мы хотим для всех оставаться волшебниками.

Наговорив нам кучу комплементов, кандидат в депутаты областной Думы, в победе которого на выборах уже можно было не сомневаться, пошел к выходу. У самой двери остановился, повернулся:

– Оплату за выполненную вами работу повышаю на 30 процентов – считайте это премией.

– Спасибо, – сказал я. – Мы не откажемся, но объясни хотя бы, за что премия? Эффект от нашей работы понравился?

– Понравился, – согласился Боровой. – Но дело немного в другом. У меня тетя работает врачом, она начальник неврологического отделения больницы в Октябринске. Вот она мне и рассказывала, как Мигранов по их здравоохранению катком прошелся, сколько коек сократил, какое негодное оборудование и какие просроченные лекарства поставлялись. Так что имею представление, кто такой этот Мигранов. Ну а теперь его даже врачом ни одна уважающая себя больница не возьмет. Еще раз: огромное вам спасибо!

Миша остался. Он бесцельно ходил из конца в конец моего кабинета, не решаясь начать разговор.

– Ну давай, не тяни! – подбодрил его я.

Миша глубоко выдохнул, словно собираясь нырнуть в глубину:

– Результат-то хороший. Но вот метод… Метод мне не нравится…

– А когда мы на первых наших выборах в областную Думу вот так же через интернет опозорили мешающего нам кандидата, который был не так уж плох и, я думаю, был в сто раз лучше Мигранова, что же ты не переживал? А ведь тот товарищ воровал очень умеренно, к тому же для района, откуда его выдвигали в депутаты, много хорошего сделал. В райцентре благодаря ему Дворец культуры и современный рынок появились, во многих деревнях централизованное водоснабжение провели, улицы заасфальтировали! Его ты не пожалел, а стопроцентную сволочь жалко стало?! Нет, Миша, так не пойдет! Давай с тобой раз и навсегда условимся: в выборной кампании, в которую мы ввязываемся, все не запрещенные методы хороши. Мы ничего не придумываем, не фальсифицируем, мы просто открываем истинное лицо мешающего нам кандидата и избирателям, и организаторам выборов. И всё! Мы делаем свою работу, выполняем заказ – и здесь не место эмоциям.

Миша насупился, раз пять обошел мой кабинет по кругу, потом со вздохом согласился:

– Ты прав. Не знаю, что это на меня такое нашло. Пойду – работы много.

Я улыбнулся и помахал ему вслед рукой. Не буду же признаваться, что ночью не мог уснуть. И виной тому был не сон продолжительностью в два часа на заднем сиденье моего автомобиля, когда за рулем на обратной дороге из Октябринска в областной центр сидели один из наших компьютерщиков. Я тоже думал, а правильно ли делаю, применяя некрасивые методы, чтобы убрать на выборах конкурентов. И успокоился, и поспал пару часов только после того, когда пришел к твердому убеждению: это война, и в ней хороши все методы. Тем более что Мигранов получил по заслугам…

…Боровой убедительно победил на выборах. И днем в понедельник, после подсчета голосов и официального утверждения результатов, приехал к нам и повез в лес, на шашлыки и меня с Мишей, и трех участвовавших в выборной кампании наших девушек. Это было приятно! Привезли нас с пикника поздно вечером. Прошел он весело. А самое интересное на нем лично для меня оказалось то, что был всего один тост за нашу победу – его, понятное дело, сказал Боровой. В самом начале. Больше фамилия Мигранова и даже слово «выборы» не произносились.