Политтехнолог История вторая: Молодая поросль

– Смотри-ка, какого клиента нам подогнали, – недовольно сказал Миша, входя в мой кабинет. – Фамилия интересная – Молодой. Многозначительная фамилия. А звать-то как – Владимир Владимирович! Представляешь себе?!

Я сидел, обдумывая концепцию очередной рекламной кампании, и не сразу сообразил, о чем, собственно, речь. Миша понял, подошел вплотную к столу и с силой бросил на него большую цветную фотография:

– Вот, полюбуйся на этого субчика! И его нам надо попытаться выбить из избирательной кампании, в которой он будет явным фаворитом, и продвинуть другого!

Я посмотрел на фото: загорелый молодой человек с приятным лицом, ямочкой на подбородке и голубыми глазами. Лучезарная улыбка недвусмысленно давала понять, что жизнью он вполне доволен, более того, она у него удалась. А если точнее, то удается – ведь его жизнь по большому счету только начинается!

Если читатель, вгрызающийся в данное повествование, не знаком с моим первым опусом под названием «Повелитель ветра», в котором я постарался живописать, как дошел до гордого звания и беспокойного поприща рекламщика, а затем даже политтехнолога, то, наверное, стоит кое о чем напомнить. Точнее, представить главных героев. Я – это Эдуард Пахалко, заместитель генерального директора компании «Магнит и Эдичка». А Миша, который в названии фирмы обозначен как Магнит – это часть фамилии генерального директора Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича. Нетрудно понять, что, чтобы не сломать язык, сотрудники называем нашего «генерала» Михаилом Ивановичем, а некоторые, в том числе и я – просто Мишей. Разумеется, все это с его согласия.

Так вот, у нас действительно обычная рекламная компания. Конечно, успешная, одна из ведущих, а может, и ведущая среди аналогичных фирм в областном центре. Но с моей подачи она начала участвовать в выборных кампаниях. Сначала мы смогли помочь выиграть трем кандидатам в депутаты на выборах местного уровня: двоим – попасть в городские Советы, одному – в районную законодательную власть. А затем удалось выбить из выборной гонки за место в областной Думе руководителя областного экспортного центра Маюнова Виктора Илларионовича. Поскольку остальные кандидаты в этом качестве вообще ничего из себя не представляли, слугой народа стал крупный предприниматель, чью избирательную кампанию вела наша фирма «Магнит и Эдичка».

И вот Миша бросил мне на стол какое-то фото, сказал пару фраз, затем немного выждал, чтобы этой паузой придать больше драматизма текущему моменту, и громко заговорил, возбужденно расхаживая по кабинету:

– Погляди, у кого мы должны выиграть на этих выборах! Как, каким образом, каким чудом? Я этого себе не представляю!

– Погоди! – прервал его я. – Почему мы должны? Я вообще об этом первый раз слышу. Если не можем, то и не беремся за эту авантюру – и никаких проблем!

– Да ты что – отказаться предлагаешь?! – прошипел Миша. – От таких предложений не отказываются!

Я откинулся на спинку кресла и с великим удивлением взирал на Мишу, которого уже давно не видел в таком состоянии. Опыт ведения выборных кампаний у нас небольшой, но прежде именно я настаивал на участии в них, отметал всякие сомнения. Мне каждый раз приходилось его долго и упорно уговаривать. И насчет отказа я сейчас брякнул просто так, можно сказать, пошутил. А мой осторожный и благоразумный начальник и компаньон, похоже, вцепился в это дело зубами, что на него совсем не похоже.

Миша подтащил к столу второе кресло, сел и хмуро сказал:

– Что таращишься? Условия такие, от которых действительно нельзя отказаться. Нам с тобой по два миллиона рубликов, независимо от исхода дела, только за то, что мы в выборы впряжемся. Плюс неограниченное финансирование всех расходов, при этом – полная свобода наших действий. В случае успеха мы с тобой получим еще по паре лимонов – заметь, каждый получает! Может, даже больше. Теперь усек?!

– Ну да, – согласился я, – от такого просто глупо отказываться. Вряд ли такой дурак найдется, чтобы отказался. А мы пока на дураков не похожи.

– Вот! – торжествующе вскричал Миша. – Мы с тобой точно не дураки. Поэтому я и согласился! Виноват, не смог отказаться, жадность обуяла. А сейчас сомневаюсь. Не выиграем мы у этого молодого монстра! Невозможно у него выиграть выборы! Опозоримся мы! По полной программе опозоримся!

– Почему это нельзя выиграть? – удивился я.

Миша вскочил со своего кресла, схватил фотографию и, держа ее левой рукой на уровне своей груди, правой ткнул точно в нос Молодому. Владимиру Владимировичу, как я запомнил.

– Узнаешь это личико?

– Ух ты! – невольно выдохнул я. – Только недавно его по ящику показывали. Причем показывали, насколько я помню, не первый раз.

– Вот теперь внимательно слушай, почему мы не можем выиграть, – и Миша, положив фото на стол, начал загибать пальцы на левой руке. – У него красный диплом университета, магистратура с отличием, успешное окончание аспирантуры, подготовка к защите кандидатской диссертации. И он не батан, а активист по жизни, – тут Миша перешел на правую руку. – Работает в универе в лаборатории, какими-то разработками по линии пластмассовых материалов занимается, деньги и он, и универ гребут лопатами. Уже пять патентов на изобретения по модной теме – биоразлагаемые материалы! Но это только цветочки! В этом году стал финалистом конкурса «Молодые профессионалы». И это еще не все! Понимаешь, недавно он участвовал в «Поле чудес», да еще как – выиграл суперигру! Этот гад, понимаешь, не только умный. Он сейчас – народный любимец, за него все пенсионеры и все женщины любого возраста проголосуют. Да и мужики, наверное, тоже…

Миша сокрушенно посмотрел на свои руки. Там торчал всего один оттопыренный мизинец. По его подсчету выходило, что у Молодого имелись по крайней мере девять неоспоримых достоинств. А каждое из них – это пунктик, который мешает нам выиграть выборы.

Я чувствовал, как у меня от всего сказанного по спине поползли мурашки. Нет, не от испуга, чего бояться-то. Поползли мурашки от того, что понял: мы в самом деле можем проиграть выборы. А нас, и особенно меня, такой результат никак не устраивает! Для меня убрать кандидата-противника, сделать депутатом продвигаемое нами лицо – дело не только чести. Это, если хотите, дело моей жизни. Я клятву дал, что с этими официальными кандидатами, представляющими государство или партию власти, буду бороться до конца. Любыми доступными для меня средствами. В них, конечно, не входят устранение или физическое воздействие на противника. А все остальное, что законом не запрещается, – можно. И даже, похоже, в нашем случае – необходимо.

А Миша продолжал, немного успокоившись, докладывать, какова диспозиция перед сражением за депутатское кресло, в которое мы уже вписались. Выборы в областную Думу – досрочные, так как по естественной причине (смерть) выбыл самый возрастной депутат. Мы подрядились продвигать кандидатуру предпринимателя Валеева Радика Дамировича. Этот человек мне был симпатичен, хотя лично с ним я знаком не был. Он – создатель и единоличный хозяин большого крестьянско-фермерского хозяйства. С ним мы сотрудничали, осваивая когда-то новое для нас, а сейчас поставленное на поток направление – разработка и изготовление фирменной упаковки. Написал слово «большое» – чувствую, что оно здесь не очень подходит. Пожалуй, лучше про его хозяйство говорить – огромное или громадное. Или можно – сельскохозяйственная империя. А что, империя не обязательно должна быть раскидана на территории всей страны. Она вполне может быть областного масштаба. Как в нашем случае. У Валеева большое количество пахотной земли, техники для ее обработки и сбора урожая, шесть солидных животноводческих ферм, два относительно небольших (или больших – это как посмотреть) молокозавода. Плюс сеть магазинов в семи крупных городах области. Там его крестьянско-фермерское хозяйство продает свою продукцию. Я и сам ее с удовольствием покупаю – вкусно (натуральный продукт, как-никак!) и дешевле, чем в других торговых точках. Говорят, что есть у Валеева еще бизнесы – строительный и по переработке леса. Но мне хватает знаний про его сельскохозяйственное направление деятельности. И еще того, что он не был замешан ни в каких разборках и скандалах – будь иначе, мы с Мишей об этом обязательно бы знали. Но здесь человек оказался чист. Почти идеальная кандидатура. Но вот Молодой – покруче будет, это, можно сказать, известное, узнаваемое, раскрученное лицо. И такой прискорбный для нас факт ни с какого счета не сбросишь.

На следующий день состоялось знакомство (по крайней мере, мое) с нашим кандидатом, Валеевым Радиком Дамировичем. Это был мужчина в возрасте под шестьдесят лет (позже уточнил – 61 год). Он мне во всех отношениях показался средним: и ростом, и телосложением, и лицом – и не красавец, и не урод. Относительно правильные черты лица, коротко остриженные густые темные, с проседью, волосы. В толпе мимо такого человека пройдешь – и не заметишь, внимания не обратишь. Но глаза! Я часто смеялся над выражением «умные глаза», говорил, что это просто какая-то глупая метафора, штамп. Оказывается, зря: у Валеева они были действительно умными, даже очень умными. А взгляд – необыкновенно внимательным, каким-то цепким, он своего собеседника словно рентгеном просвечивал. Я почему-то сразу подумал о спецслужбах. И оказался прав. Очень скоро я узнал, что начинал свою сознательную биографию Радик Дамирович в КГБ, окончил спецшколу, служил какое-то время, но когда службу переименовали в ФСБ, почему-то ее покинул. Вполне естественно, что я пытался узнать что-нибудь об этом периоде его жизни, но наш кандидат только отшучивался.

Неэтично у своего работодателя (назову его так), желающего стать депутатом достаточно высокого уровня, к каковым относятся народные избранники областной Думы, спрашивать о принятии им такого решения – это его личное дело. Крупные предприниматели, как я понял из своего не столь уже большого опыта политтехнолога, стремятся идти в законодательную власть прежде всего для того, чтобы обезопасить свой бизнес. Не буду вдаваться в подробности, но именно такой вывод по этому вопросу я сделал лично для себя. Но не утерпел, спросил все-таки. Валеев улыбнулся и отвел меня в сторону:

– Вы, Эдуард, мне симпатичны. Я про вас от некоторых бизнесменов слышал. Они вас хвалили и очень хорошо характеризовали.

И хотя слово «бизнесмен» прозвучало во множественном числе, я сразу понял, что это мог сделать только тот, чью победу мы обеспечили на предыдущих досрочных выборах – Иван Петрович Непряев.

Валеев замолчал, видимо, обдумывая, стоит ли мне говорить что-то важное. Чтобы заполнить паузу, я ответил:

– Рад, что мою работу кто-то оценил по достоинству.

Валеев изобразил дежурную улыбку, резко выдохнул – видимо, решился на откровенность, и вполголоса объяснил:

– Надоели наезды на мой бизнес. Вот недавно менты десять миллионов запросили. Пришлось отдать. Если этого не сделаешь – натравят проверки, могут изъять документацию и компьютеры, это работу ряда моих объектов просто остановит, парализует. А десять миллионов – это еще по-божески, бывает и больше.

Я посмотрел на него внимательно:

– Думаете, депутатство спасет от таких наездов?

Валеев рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Не думаю, а точно знаю. Так что, Эдуард, вы, пожалуйста, постарайтесь. Очень вас с Мишей об этом прошу!

…И закипела работа. К двум нашим девочкам, которые имели опыт подготовки и ведения избирательной кампании, прибавилось третье лицо. Это оказалась только что вышедшая на пенсию женщина из городской администрации, как раз занимавшаяся там данными вопросами.

Мы с Мишей контролировали и координировали работу этой тройки. А о том, что сами делаем, никому не говорили. Понятно почему: в нашу задачу входил поиск компромата, грязного белья в жизни Молодого, который Владимир Владимирович.

Первым делом я пересмотрел три найденные в интернете телепередачи, в которых участвовал наш оппонент. Произведи они на меня тягостное впечатление. В том смысле, что я понял: Миша прав, свалить такого кандидата будет крайне сложно. Во время интервью в качестве финалиста конкурса «Молодые профессионалы» Владимир Владимирович красиво говорил о необходимости его поколения россиян сделать все возможное для расцвета Отчизны. И было понятно, что он настоящий патриот, а его вклад в этот расцвет – реальный и весомый. Так что такие серьезные и пафосные слова, как патриотизм, любовь к Родине, Отечество и прочие он имел полное право произносить.

В передаче «Открытый микрофон» Молодой, когда очередь дошла до него, четко и очень правильно, я бы даже сказал, идеологически выверено, отвечал на каверзные вопросы пытавшегося сбить его ведущего. А потом, когда была предоставлена возможность высказаться, победил в одну калитку, настолько красиво и искренне (по крайней мере, внешне) говорил о великой миссии возрождения величия России (так и сказал – великая миссия и величие России!) молодыми людьми, то есть нынешним поколением. К которому, естественно, он сам тоже относится. Я мысленно поаплодировал его столь пафосной по форме, а по сути такой простой, понятной и доходящей до самой глубины души немолодых зрителей речи. Да, такой противник вызывает уважение. И требует особого к себе подхода.

Ну а венцом демонстрации могущества фигуры Молодого как нашего оппонента на выборах стало его участие в телеигре «Поле чудес». Передача развлекательная, но ее сила в том, что смотрит ее вся страна. И телезрители, то есть население, всегда с одобрением относятся к участникам из своего региона, тот сразу же становится знаменитостью, даже когда вылетает в первом туре. А если выигрывает, то моментально превращается в героя. Вот это и произошло с Молодым, причем совсем недавно, еще и месяца не прошло. Он красиво, с поклоном и целование ручки подарил цветы двум стоящим рядом с ним за барабаном участницам. Правда, как только очередь угадывать буквы дошла до него, у женщин не осталось никакого шанса пройти дальше: Молодой методично назвал четыре буквы, а потом – и слово. В финале же он был неподражаем: красиво и к месту пошутил, осыпал комплиментами ведущего и стоящих рядом женщин. И вновь, как только пришел его черед крутить барабан, показал, кто здесь хозяин: четыре угаданных буквы и безошибочно угаданное слово. А суперфинал заставил меня поверить в его невероятную удачу, так как все шесть названных им букв были в огромном слове, и некоторые повторялись ни один раз. Естественно, он победил. И попутно отгадал еще два слова. Да уж… Силен! К тому же и красив, и умен, и удачлив. Полный набор качеств, каждое из которых представляло для нас серьезную проблему. А все вместе они складывались в непробиваемый блок. Что ж, будем надеяться, что по молодости Молодой сумел где-нибудь серьезно накосячить, совершить хотя бы одну неприятную для себя ошибку. Нам надо было о ней узнать. Обязательно! Нет, не так: правильнее будет сказать – узнать во что бы то ни стало!

И почетная миссия поиска этой ошибки (а может, на наше счастье, их было несколько?) выпала, конечно же, мне. Миша сказал:

– Прошлый раз ты нашел, за что зацепиться. И на этот раз найдешь!

Похоже, он был абсолютно уверен в моем успехе. А вот я сильно сомневался. Но за работу взялся со всем доступным мне энтузиазмом. Хорошо было хотя бы то, что Молодой родился, вырос, учился в областном центре, где и сегодня пребывал, работая, занимаясь наукой и запуская свою политическую карьеру. Нам всем, а конкретно, как я чувствовал и понимал, именно мне, надо было ее разрушить. Чтобы не чувствовать при этом никаких угрызений совести, мне хватало того факта, что Молодой шел на выборы под флагом правящей партии, членом которой он являлся и в молодежном ответвлении которой заметно активничал несколько лет назад.

Но легко сказать, а сложно сделать. Первый круг – опрос сверстников, в число коих я включил соседей, одноклассников и товарищей по спортивным секциям, а попутно педагогов и тренеров, ничего хорошего мне не принес. Учился в школе Молодой хорошо, при этом легко. Был активен буквально во всем – писал в газету, играл в драматическом кружке. Занимался спортом. Больших вершин в этом не достиг, но, судя по всему, был физически многосторонне развит, так как входил в школьные сборные по футболу, волейболу, баскетболу, легкой атлетике, не раз становившиеся призерами городских соревнований. А в составе команды «Молодо – не зелено» был победителей на областном уровне. Складывалось впечатление, что за результатами он не гнался. Один из тренеров это подтвердил:

– Володька мне как-то сказал, что хочет в физическом плане стать универсалом, что ему гораздо интереснее иметь вторые разряды по пяти видам спорта, чем стать мастером спорта в одном.

Поиски компромата, увы, приносили прямо противоположный результат и сводились к коллекционированию положительных характеристик того, чье притязание на депутатство в областной Думе нам требовалось похоронить, причем желательно как можно жестче. Да уж… Не пил, не курил, не матерился, не дрался, а наоборот, разнимал сошедших в школьной рукопашной схватке, удачно прекращал ссоры – ну прямо юный дипломат и миротворец!

Второй круг знакомств Молодого относился к университету, то есть к учебе, нынешней работе и занятием наукой. И здесь у него все было в полном порядке, ну просто в сплошном шоколаде. Красный диплом. Активист: староста группы, член студенческого совета и каких-то комиссий. Заметен был Владимир Владимирович и в спорте. Правда, число видов сократилось: он входит в университетские сборные по футболу и дартсу.

С наукой у него тоже все складывалось удачно. Зерно сомнений заронил младший научный сотрудник, который участвовал в разработках биоразлагаемых материалов. Я с ним как-то быстро сошелся благодаря общему увлечению – скалолазанию, мы несколько раз оказывались в одной группе тренирующихся. Дмитрий – так звали младшего научного сотрудника – неожиданно для меня произнес:

– Володька в науке большой конъюнктурщик.

– Как это? В каком смысле конъюнктурщик? – не понял я.

– В самом прямом! – последовал ответ. – Три его изобретения, по большому счету, ничего не стоят. Они увеличивают стоимость изготавливаемых по данным технологиям изделий не менее чем в два раза. И при этом сокращают срок разложения в природных условиях в лучшем случае на сорок, а если точно, то на тридцать процентов. И то происходит это при определенных условиях, которые в естественной среде складываются редко. При испытаниях, конечно, создавались самые благоприятные условия.

– А такое в науке возможно? – удивился я. – Ну в смысле, что результат сомнительный, а изобретение пускают в серию, начинают производить, к примеру, биоразлагаемую посуду, толку от которой мало? То есть политика берет верх над реальностью, над наукой?

– Да сплошь и рядом! – засмеялся моей наивности Дмитрий. – Правда, не как при Сталине, когда Лысенко целые направления науки в СССР по политическим мотивам загубил. Кстати, самые передовые в мире. Но косности, инерции, а тем более бестолковщины много. И политика в науке всегда присутствовала, и сегодня тоже присутствует. Вот стали заботиться об экологии – и появились всякие сомнительные разработки на эту тему. А Володька это быстро просек, подсуетился. Настоящего проку от его изобретений мало. Но тема признана важной – и химическому факультету под эти разработки хорошие деньги выдаются. А это дополнительные заработки педагогам и лаборантам, всякие премии. Вот никто об эффективности и не заикается. Своя рубашка ближе к телу.

Потом Дмитрий с сомнением на меня посмотрел и задумчиво произнес:

– Я тебе этого не говорил! Понимаешь, на Володьку, можно сказать, молятся – ведь зарплаты-то у нас небольшие. А с его биоразлагаемыми материалами они у многих раза в два выросли. Ну, это у тех, кто в этих разработках участвует, а это чуть ли не все наши химики. У меня и того больше, потому что я много с ними работаю.

И, чтобы я все окончательно понял, еще раз сказал, уже убедительно, буквально с металлом в голосе:

– Так что я тебе этого не говорил!

Когда я сообщил Мише о результатах своих бесед в университете, он помрачнел:

– И это ты считаешь компроматом?

Я даже не пытался ничего сказать, но генеральный директор фирмы «Магнит и Эдичка», которая по самые уши влезала в избирательную кампанию и пока еще не имела шансов гарантировать своему кандидату победу, уже гремел. Он явно пытался развеять мои убеждения в ценности найденной мной информации (как будто я не понимал, насколько она ничтожна!):

– Думаешь, Роспатент признает эти три изобретения Молодого недействительными?! Черта с два! Даже если эти биоразлагаемые материалы – полнейшая туфта, на доказательства потребуются годы! Даже если бы у нас были эти годы, никто бы за такое не взялся! А у нас времени вообще нет! Не-е-ет!

После этого взрыва эмоций Миша как-то сразу погас, сел напротив меня и умоляюще сказал:

– Эдик, ну пожалуйста, найди что-нибудь. Найдешь?.. Что там у тебя по плану?

– Попробую опросить родственников, – вздохнул я, – если они согласятся.

– Да уж, – протянул Миша. – Родственники – это дохлый номер, негативную информацию от них ты на нашего Молодого вряд ли получишь… Но все же постарайся, хорошо? Ты же сам в этом больше всех заинтересован…

Я послушно закивал головой – прав Миша, ой как прав! В ближайшие дни я больше всего буду хотеть найти на нашего оппонента что-то убойное. И буду копать до последнего момента, до самого дня выборов!

Ночью мне приснился провидческий сон. Точнее, обрывок. Эти сны после долгого перерыва недавно ко мне вернулись. Но так как я еще в не столь далекой ранней юности от них по сути отказался, стали приходить не такими яркими, как прежде, к тому же – обрезанными, поклоцанными какими-то, как плохая кинопленка. То звук в них отключался, то целый кусок куда-то пропадал, и трудно было понять, что же происходило за секунду до этого. Но именно такой отрывок и подсказал мне, где и кого надо искать. Худенькая женщина лет за сорок сидела на стуле на фоне кухонного гарнитура и, немного покачиваясь, медленно и как-то даже распевно говорила:

– Вот так вот он украл деньги. И у меня есть подтверждающие это документы. Столько лет их хранила, не знаю даже, зачем. Буду рада, если они вам пригодятся.

И пропала. Будто пленка кинофильма оборвалась. Я проснулся и, понимая, что уже не сплю, не шевелился, стараясь не потерять этот сон, а может быть, вспомнить что-то большее, ведь сон должен быть целым! Однако обрывок так и остался в памяти коротеньким, выхваченным из разговора кусочком. Но и это было несказанно много в моем почти безнадежном положении, когда компромат на Молодого никак не находился: теперь я знал, кого надо искать! И вдруг в памяти всплыл еще один эпизод – то ли из этого сна, то ли из сна, промелькнувшего чуть раньше и почти ушедшего в небытие. Та же самая худенькая женщина протягивала мне фотографию и говорила: «Вы сможете узнать, что это за бандит». И все. Как маленькая вспышка. Я быстро взял в руки лежащий рядом с кроватью смартфон и надиктовал только что увиденные картинки. На всякий случай, чтобы не заспать эту важнейшую для меня, поступающую неизвестно откуда, информацию.

Первой родственницей Молодого, к которой я наведался, стали его тетя, сестра мамы. Все, как я выяснил, звали ее Маней, и характеризовали как общительную и хлебосольную хозяйку. Жили они вдвоем с мужем в поселке под названием Дорожный, всего в семи километрах от нашего областного центра. Встретила меня приятная невысокая женщина внушительных габаритов. Я наплел ей про то, что на телевидении собираются делать передачу про Молодого, который обязательно победит на выборах, и тогда то, что мы снимем, можно будет смонтировать и спокойно показывать этот сюжет. Ну а я пока провожу предварительную работу, разговариваю с теми, кто хорошо и давно знает Владимира Владимировича, ищу тех, кто согласится что-нибудь про него рассказать.

Марья Николаевна, как на самом деле ее звали, в ответ рассмеялась:

– Помочь вам подобрать такие кандидатуры я могу. А вот сниматься категорически откажусь, я в телевизор не влезу.

Был в ее словах определенный резон: наверное, она в самом деле заняли бы половину экрана, настолько мощными формами обладала, а огромные, просто необъятные груди, несмотря на одетый бюстгальтер, медленно колыхались, как два айсберга в океане.

Собеседницей Марья Николаевна оказалась замечательной. Напоила меня чаем, назвала кучу родственников, объяснила, как их можно найти. Записывать номера телефонов я отказался, сославшись на персональные данные. Сказал, что разыщу их по фамилиям и местам работы. Но при этом потихоньку записал всю нашу беседу на смартфон.

Про Молодого она отзывалась так хорошо, что еще вчера я бы точно страдал от угрызений совести. Это чувство меня посещало после бесед, которые я вел с его школьными товарищами и тренерами, и отогнать его было непросто. Но после увиденных ночью отрывков снов совесть моя откровенно молчала – успокоилась.

Марья Николаевна частила:

– Я рентгенолог, на пенсию рано вышла. Муж до сих пор работает. Мы троих детей вырастили, они разъехались, но летом в отпуск все к нам приезжают, с внуками. Мы с мужем немного безалаберные, любим в саду копаться, вот курочек недавно завели. А Владимир Петрович и Верка, моя сестренка, они всегда по плану жили, как будто в СССР. Карьеру делали. Он сейчас регистрационную палату возглавляет, она – юридический отдел в областной администрации. Шишки, короче. Но живут в квартире, правда, большой. Вовку правильно воспитали. Они весной и осенью картошку сажать и убирать всегда нам помогают. Летом на наши с мужем дни рождения приезжают с утра, на кухне да в огороде помогают. А Вовка раз десять, наверное, за сезон приходит, точнее, раньше приходил. Сейчас ему некогда – наукой занимается, недавно вот в депутаты подался.

Я все ждал, когда же приветливая хозяйка в своем бесконечном монологе выдаст информацию про какого-нибудь родственника, с которым у Молодого сложились не очень ровные отношения. Казалось, этого не будет никогда. Но наконец-то этот счастливый для меня и нашей избирательной кампании миг настал. Марья Николаевна вздохнула:

– Только с Лилькой не надо встречаться, она что-то на Вовку взъелась. Странная она какая-то.

Сообразив, что я не понимаю, о ком зашла речь, спохватилась:

– Это старшая дочь нашей средней сестры, Татьяны. Лилька всегда была особняком. Высшего образования не получила, не захотела. Так и работает до сих пор в физиотерапевтическом кабинете второй поликлиники. А это разве работа? Ни зарплаты, ни авторитета. И замуж так и не вышла. Говорю же, что странная она. Пыталась я с ней поговорить, выяснить, что за черная кошка между ними пробежала, так Лилька ничего не объясняет, только зубами скрипит. Да и она того, – тут моя собеседница выразительно щелкнула пальцем по горлу. Интернациональный и понятный всем жест, означающий пристрастие к горячительным напиткам.

Заверив Марью Николаевну, что встречаться с ней не буду, я сделал ровно наоборот – помчался в поликлинику. Лиля оказалась абсолютно такой, как в моем сне – худенькой, невысокой, но с мощной грудью. Я сразу обратил внимание на то, чего во сне не смог разглядеть – на мешки под ее глазами. Не сказать, что они были слишком темными или чересчур большими. Но они были, что сразу же воскресило в памяти красноречивый жест Марьи Николаевны.

По дороге в поликлинику я заехал домой – переодеться, напялить нелюбимый мной неимоверной стоимости выходной костюм и ужасно не нравящиеся мне туфли из крокодильей кожи. Потому что во сне четко видел, как сверкали бриллианты на подаренных мне Мишей в честь моего 25-летия запонках на рукавах и галстуке. Кажется, мой богато-барский вид произвел на Лилию впечатление. Она предложила мне подойти после восьми часов, когда физиотерапевтический кабинет завершит работу:

– Наш кабинет закроется, а поликлиника открыта до девяти. Спокойно поговорим.

В назначенное время я стоял перед широкой закрытой дверью физиотерапевтического кабинета. И думал о кухонном гарнитуре. Ведь наша встреча должна была проходить на его фоне, так я видел во сне. Или сон был вовсе не вещим? Или я видел только начало встречи, а будет еще и продолжение?

Из тягостных раздумий меня вывела Лиля. Она открыла дверь, улыбнулась:

– Заходите!

Зачем-то закрыла за мной дверь на замок. Видимо, заметила мое замешательство и объяснила:

– У нас техничка больно любопытная, любит подслушивать. Беседовать с вами мы будем не здесь, а в кабинетике, где мы пьем чай. Он угловой, в торце здания, можно хоть петь – никто ничего не услышит.

Следуя за Лилей, я почему-то понимающе кивнул головой, хотя она этого видеть не могла. Кухонный гарнитур оказался в точности таким, как во сне. Это меня успокоило.

Поймав мой взгляд, Лиля объяснила:

– У нас у одной сотрудницы муж на Север летает, он какой-то начальник, денег у них много. Они сыну купили новую квартиру, продав старую, а новым жильцам этот кухонный гарнитур был не нужен, вот она и привезла его сюда. А что, к месту пришелся.

Мы сели на табуреты по разные стороны стоящего посредине комнаты, не такого уж и маленького, квадратного столика.

Я раздумывал, с чего начинать. Лиля меня опередила:

– Бриллианты? Настоящие? Сколько карат? Подарили или сами купили?

Такая непосредственность меня удивила и в то же время почему-то успокоила. Стало как-то легко, и я решил: была не была, пойду-ка ва-банк, не буду врать, расскажу этой Лиле все как есть. А для начала ответил на вопрос:

– Подарили. Бриллианты настоящие. На бирке написано, сколько карат, но я даже не смотрел. Вообще очень не люблю эту одежду и эти запонки. Напялил только для того, чтобы произвести на вас впечатление.

– Произвели! – широко улыбнулась Лиля.

– Вас, наверное, мой визит удивил?! – утвердительно сказал я и, не останавливаясь, продолжил. – Я по поводу избирательной кампании Владимира Владимировича Молодого.

Улыбка моментально сползла с ее лица, оно сразу стало злым и закаменело. Я поспешно поднял обе руки, словно сдаваясь:

– Мы противники Молодого, мы хотим, чтобы депутатом стал другой человек.

– Кто это – мы? – все с тем же каменным выражением лица спросила Лиля.

Пришлось представляться, показывать свои документы, в том числе и пропуск с моей фотографией, указанием компания и должности – в здании, где располагалась «Магнит и Эдичка», не было вертушки, люди заходили не по электронным пропускам, а раскрывали солидные книжечки, показывая их вахтеру. Непонятно, зачем так делалось, но лично мне нравилось. Старомодно, но как-то солидно, достойно. А сейчас вот пропуск пригодился в серьезном деле.

– Подождите минутку, – Лиля достала свой смартфон, стала что-то искать, не особо закрывая экран. Информацию о нашей фирме, догадался я, и не ошибся. Гипотетическая, по крайней мере, в моих мыслях, «убийца» кандидата особенно внимательно ознакомилась с последним разделом, вписанным по моему настоянию, о победах в избирательных кампаниях.

Моя собеседница вдруг неожиданно рассмеялась:

– Так это вы опозорили этого… Пердуна?

Произнеся последнее слово, она покраснела – смутилась, что было очень неожиданно, учитывая ее профессию и репутацию женщины, прикладывающейся к бутылке.

– Да, это мы. И хотим точно так же прокатить на выборах Молодого, – как можно увереннее ответил я.

Лиля минуты две о чем-то думала, потом решительно встала, открыла один из шкафчиков кухонного гарнитура и извлекла оттуда начатую бутылку виски и две рюмки. У меня ёкнуло сердце. Неужели Марья Николаевна права, и передо мной алкоголичка? Тогда какие сведения она мне может выложить, и кто ей поверит? Но, с другой стороны, она работает, значит, с этим все в порядке. Однако что означает ее предложение выпить незнакомому и намного более молодому мужчине? Какие-то такие или похожие мысли роились у меня в голове. На лице, наверное, было написано удивление. Лиля покраснела и тихо сказала:

– Не думайте ничего плохого. Я уже год вообще не пью даже в компаниях. Отпила свое. Не бойтесь, я не кодировалась, крышу мне не снесет. Просто мне тяжело будет рассказывать про это…

Она неопределенно помахала рукой с бутылкой, аккуратно налила полные рюмки:

– Вы не за рулем? Вам можно?

– Можно, – вздохнул я. Действительно, можно было. Чтобы скоротать время до встречи с Лилей, я поставил машину в подземный гараж дома, расположенного недалеко от поликлиники, и походил по магазинам бытовой техники, выбирая посудомойку, обзавестись которой настоятельно советовал Миша.

Пить не хотелось, но я чокнулся, пробормотав «за знакомство» и лихо махнул виски. Лиля буквально пригубила рюмку и начала тихо говорить. По мере рассказа она еще несколько раз притрагивалась к виски, и к концу рассказа ее рюмка опустела.

Приведу ее откровение. Делаю это по памяти, возможны какие-то неточности, пропуски. Про свои эмоции и эмоции Лили рассказывать не буду, скажу лишь, что она трижды плакала. Прочитаете – сами поймете, в каких местах.

– С Вовкой у меня было все хорошо до его поступления в университет. У нас разница в возрасте в 13 лет. Я старшая в своей семье, а он – поздний ребенок в своей. У средней моей сестры, Оксаны, старший сын увлекся хоккеем. И решили они ему форму купить, потому что та, что давали в секции, была старой. Попросили Вовку заказать за границей. Он заказал. А фирма, которая эти формы продавала, из-за экономического кризиса, что ли, заказ отменила, а деньги вернула. А Вовка сказал, что деньги ему не вернули. Наверное, потратил на что-то, совсем ведь молодой был. Ну, я нашла сайт этой фирмы, списалась, все выяснила. Деньги вернули! А Вовка стоял на своем, деньги Оксане не отдал. Вот так вот он украл деньги. И у меня есть подтверждающие это документы. Столько лет их хранила, не знаю даже, зачем. Буду рада, если они вам пригодятся. Меня эта история просто уничтожила. Сначала Оксана и ее муж встали на мою сторону. Был скандал. Не знаю уж как, но потом родители Вовки, Владимир Петрович и Вера Николаевна, сумели всех убедить, что фирма деньги за хоккейную форму не вернула, а мои документы – это ерунда. Я настаивала на своем.

А теперь самое главное, о чем я никому никогда не рассказывала. И вас очень прошу об этом молчать. Расскажу, чтобы вы поняли, почему я Вовку за эту историю с формой ненавижу и не могу простить.

У меня с Владимиром Петровичем была связь, она года три продолжалась. Он был начальником, при деньгах, мог спокойно организовывать наши встречи. И надо же, только вспыхнул скандал с его сыном – и я забеременела. Сказала я про это своему любовнику, который до этого напрасно старался, чтобы я скандал не раздувала. А он мне ответил: «Делай аборт. Я нашу связь буду отрицать. Или родить хочешь и текст на отцовство делать? Тогда я тебе такую веселую жизнь устрою!».

Может, в других обстоятельствах все сложилось бы по-иному… Но скандал все перепутал. Я сделала аборт. Неудачно. Детей иметь не могу.

Я никому никогда об этом не рассказывала. Вовку ненавижу. Согласна на все, что вы предложите, если это подпортит его сытую жизнь, а родителям, а особенно отцу, принесет отрицательные переживания. Мстительная я, да? Нехорошо это, но с собой ничего не могу поделать…

В общем, неожиданно для себя мы получили верного соратника в борьбе против Молодого. Когда я рассказал об этом Мише, естественно, упустив ряд подробностей, он только вздохнул:

– Дела давно минувших дней. Сколько лет прошло? Многовато… Ну да ладно, как говорится, попытка – не пытка. Через три дня прямой эфир, в котором участвует Молодой. Там его представят как кандидата в депутаты. Ему можно будет задавать вопросы из зала. Можно туда Лилю провести. Пусть она историю с хоккейной формой обнародует. Но будет ли от этого толк? Может, и не будет…

– Миша, я все понимаю, – ответил я. – Да, это соломинка, за которую хватается утопающий. Но что прикажешь делать? Молодой, как гусеница шелкопряда, укрыт коконом из своих собственных достоинств. Надо хотя бы попытаться дырочку в этом защитном коконе пробить. Может, воздух из него и выйдет…

– Ну да, – саркастически хохотнул Миша, – жди! Скорее из нас воздух выйдет. Нет, конечно, Лилю на передачу я протолкну, и сделаю так, чтобы она там выступила. Но не думаю, что это позиции Молодого подпортит. Крепко он на ногах стоит, очень крепко!

В следующие три дня Миша утомил меня повторением фразы «за неимением лучшего». Касалась она участия Лили в прямом телеэфире. Я услышал ее, наверное, не менее ста раз.

Лилю усиленно готовили к телеэфиру. С ней даже психолог нашей компании поработала. Но и без этого она знала, что и как говорить, была собрана и нацелена подмочить безупречную репутацию Молодого.

И вот день прямого эфира настал. Мы смотрели его вдвоем с Мишей в «генеральском» кабинете, точнее, в помещении за ним, предназначенном для неофициальных встреч и чаепитий. Я сидел на кресле и сверлил взглядом висевший на стене телевизор. Миша постоянно вскакивал и нервно прохаживался туда-сюда, косясь при этом не экран. Я только досадливо махал рукой: мол, не мешай смотреть, не закрывай видимость.

Передача была, на мой взгляд, просто чудовищной. Кажется, ко мне стало приходить понимание, почему в стране не все ладно с молодежной политикой. А вбухивание огромных бюджетных денег на содержание такого телевидения с этого момента стало представляться мне преступным разбазариванием средств. Вначале ведущий напыщенно и совершенно неискренне, чего невозможно было не заметить, говорил о замечательной российской молодежи, готовой идти к прекрасному будущему. При этом, естественно, не объяснил, за кем идти, где оно, это светлое будущее, а главное, какое оно? Потом предоставил слово надежде и опоре Родины (так и сказал!), то есть трем будущим государственным деятелям. Да, как легко можно на бюрократа повесить такой красивый и яркий ярлык! Два молодых, но не в меру полных молодых человека, потея, снова бубнили про патриотизм, долг перед страной и народом, ну и так далее. Ситуация немного подправил Молодой. Но и он в своей речи сыпал патриотическими терминами, чего прежде за ним почти не наблюдалось. В этом месте передачи Миша многозначительно вскинул вверх правую руку с нацеленным в потолок указательным пальцем: «И наш Молодой начал уходить от реальности, нести пургу! Но это нам ничего не дает».

Затем настала очередь зала. Задававшие вопросы, кажется, упражнялись в глупости, даже про любимый цвет спросили. Но верхом идиотизма стало такое обращение к Молодому: «Гордитесь ли вы тем, что вы тоже Владимир Владимирович?». Нет, правильно молодежь делает, что не смотрит такие телепередачи. Однако как здорово Молодой отвечал на эти ущербные вопросы! По поводу любимого цвета: «Красный, потому что это цвет борьбы. Он не позволяет мне забыть о крови, пролитой нашими предками за идеалы свободы, за независимость нашей страны. А еще он настраивает меня на действия, на работу». По поводу гордости за имя и отчество последовал такой ответ: «Я горжусь тем, что я русский. А еще больше я горжусь тем, что я – россиянин!».

Миша все больше мрачнел и стрелял взглядом то в меня, то в экран. Я его хорошо понимал: на фоне чудовищного непрофессионализма ведущего прямого эфира и откровенной глупости его участников Молодой смотрелся очень выигрышно, и уверенно набирал очки.

Передача текла так скучно и монотонно, что вопрос Лили прозвучал как выстрел. Она спросила:

– Как вы прокомментируете факт краже более ста тысяч рублей у родственников под видом покупки хоккейной формы? У меня есть все документы, подтверждающие, что вы их получили… – и помахала в воздухе пачкой каких-то листов бумаги.

Камера переключилась на Молодого. Ненадолго. Потому что наш Владимир Владимирович покраснел и явно потерял самообладание. Его лицо просто перекосило от злости: глаза сузились из-за наехавших на них бровей, губы сжались и тряслись. Было понятно, что он никак не ожидал появления в телестудии Лили и такого вопроса.

Но в руки себя он взял быстро. Как он выглядел, было непонятно. Видимо, не очень, потому что камера упорно показывала оживившихся и подавшихся вперед зрителей. А вот голос Молодого звучал спокойно и уверенно. Он объяснил, что история произошла много лет назад. Что он по просьбе родственника заказал детскую фирменную хоккейную форму, но не получил ни ее, ни денег, так как торгующая в интернете спортинвентарем фирма разорилась в результате экономического кризиса. Все логично и понятно. Лиля пыталась еще что-то сказать, но у нее отключили микрофон.

Мы молча досмотрели до конца этот прямой эфир. Затем последовал тяжелый Мишин вздох:

– Ничего мы из этой истории не выжмем. Никакой реакции нигде не будет. А если и будет, то Молодого будут хвалить. И, согласись, есть за что…

Миша оказался прав. Но только отчасти. Да, особой реакции в средствах массовой информации не было – так, прошла в паре газет дежурная информация о встрече с молодыми политическими лидерами, в которой принимал участие и наш противник по выборам.

Но неожиданно последовала реакция совсем иного рода. Через два часа после прямого эфира мне позвонили с несуществующего номера (оказывается, и такое бывает!), и грубый мужской голос сказал:

– Если еще что-нибудь плохое попытаешься в адрес Молодого вякнуть, тебе будет плохо. Это первое и последнее предупреждение. Ясно? Мы будем тебе об этом постоянно напоминать, пока ты не поймешь.

После этого каждый час следовал звонок на мой смартфон. Определить номер было невозможно: он не высвечивался, а каждый раз, когда я на него звонил, механический голос бесстрастно сообщал, что такого номера не существует. На ночь я отключил телефон.

Рано утром, как только его включил, позвонила встревоженная Лиля:

– Мне звонили с угрозами. Посоветовали молчать, а если ко мне обратятся журналисты, ничего им не говорить.

– Так и делайте. Если что подозрительное заметите, сразу позвоните мне. Если этот номер будет отключен или занят, звоните по второму, я его вам сейчас отправлю.

Я рванул на работу. Хотя было всего шесть часов утра, Миша оказался там. Я ему рассказал о телефонных звонках с угрозами. Он это воспринял, как мне показалось, чересчур нервно: сразу же позвонил какому-то знакомому детективу и подрядил его следить за Лилей, причем потребовал сделать это немедленно. На мой вопрос, зачем это надо, ведь ничего серьезного не будет, коротко отрезал:

– Лучше перестраховаться. Думаю, что и к тебе детектива надо приставить.

На мой протест напомнил:

– У нас неограниченный бюджет. А угрозы могут быть и не беспочвенными. Чувствую, что сейчас начинается самое интересное. Да, и вот какое задание тебе дается – из-за твоего рассказа совсем из головы вылетело. Понимаешь, есть у меня один знакомый ФСБ-шник…

Меня это совершенно не удивило: знакомых у моего начальника и партнера было великое множество, и личности среди них попадались незаурядные.

Миша какое-то время мялся, как будто думал, доверять ли мне великую тайну, потом вздохнул:

– Попросил я его об одолжении – про Молодого информацию пробить. На предмет того, были ли у того какие-нибудь нелады с законом. И что ты думаешь?! Были! Он в молодежной организации состоял, ну ты знаешь, «Страна молодая». Это вроде младшего братишки партии власти, типа советского комсомола. Там какой-то скандал случился. Молодого заподозрили в хищении денег организации. Дело спустили на тормозах. Так что неясно, было воровство или нет. Но дело точно заводили, Молодой по нему проходил подозреваемым. Вот тебе визитка одного товарища, который проходил по делу как свидетель. Хотел сам с ним встретиться, но мне надо детектива искать для твоей охраны, а с хорошими детективами у нас не густо. Ты договорись с этим товарищем, побеседуй, может, что хорошего для нас услышишь. Можешь сейчас звонить, говорят, он ранняя пташка, обычно в семь утра уже на работе, и выходных для него не существует.

Я созвонился с руководителем, точнее, комиссаром (ну и название придумали для должности!), и пешком отправился на встречу, так как находилась эта молодежная организация недалеко от нашего офиса. На улице было удивительно пусто. Я поднял голову и внимательно осмотрел здание, где квартировалась наша компания. В огромном здании горело всего несколько окон. У меня екнуло сердце: что же это такое? Что случилось? Не сразу сообразил, что сегодня суббота, люди отдыхают. Но тревога не проходила. Я едва ли не бегом добрался до молодежной организации, располагавшейся в большом пристрое к девятиэтажке – похоже, когда-то здесь был магазин. Крепкий вахтер в полувоенной форме сказал, что Афанасий Васильевич скоро будет, и предложил подождать в холле. Я сидел на деревянной скамейке почти час. Во мне крепло беспокойство, появилось какое-то предчувствие надвигающейся беды. Откуда? Темные окна огромного здания так повлияли, что ли? Или до меня дошла вся серьезность телефонных угроз – благодаря реакции на них Миши? Чтобы отвлечься, взялся за смартфон. Не помогло. Я стал изучать холл. Он меня, признаться, поразил. Было в нем много удивительного. Стены оказались одним сплошным панно, отражающим многовековую героическую историю России. Были здесь воины с мечами, луками и стрелами, Иван Сусанин, бравые гусары Отечественной войны 1812 года, солдаты Великой Отечественной с автоматами ППШ и внушительными противотанковыми гранатами, десантники в полной боевой амуниции, сталевар, хлебороб на комбайне, то ли врач, то ли ученый с колбами в руках, компьютерщик перед невероятно огромным экраном, и еще какие-то герои прошлого и нашего времени. У всех – молодые лица. И все – с горящими от сознания величия совершаемого ими ратного подвига или от трудового энтузиазма глазами. Несмотря на некоторый гротеск (чего стоил один только Иван Сусанин с маленькой, только наклевывавшейся бородкой вместо привычной окладистой бороды!), выполнено было панно с большим искусством, чувствовалась рука мастера. Однако больше всего меня поразили скамейки, коих в холле оказалось четыре. Деревянное сиденье должно было, наверное, подчеркивать скромность и демократичность молодежной организации. Но от них за версту разило роскошью, они выглядели так, словно были перенесены сюда из Царского Села или Петергофа. Основание – тонкого, ажурного плетения бронза. Дерево сидений – красное! Миша обставил свой кабинет мебелью из невероятно дорогого красного дерева. И несколько раз подробно объяснял, в чем преимущество такого дерева и как его отличить от простого. Так что я точно понял – сижу на роскошной скамейке, причем одной из четырех. Это немного успокоило. Ненадолго.

Афанасий Васильевич не появлялся. После часа ожиданий предчувствие беды, начавшее было притухать, переросло в панику. Я изо всех сил старался выглядеть спокойным. Вахтер развел руками:

– Не знаю, что и думать. Вообще-то он очень пунктуален. Давайте позвоним, выясним.

Телефон Афанасия Васильевича был вне зоны доступа. Я понял, почему. Пробормотав, что ждать больше у меня нет времени – важные дела – бросился на работу. Долго бежать не пришлось: на углу следующего здания меня ждали семь человек. Причем расположились они так, что проскочить их было невозможно. Семь крепких фигур. Двое просто сжимали огромные кулаки. Двое держали в руках биты. У двоих руки прятались в боковые карманы курток. Еще у одного рука красноречиво лежала под лацканом пиджака, возможно, сжимая рукоять пистолета.

Это происходило почти в центре города. Но именно в данном районе, именно в этих дворах и подворотнях я прежде никогда не был. Старое здание, перед которым меня окружали семь зловещих фигур, имело арку. Я рванул туда, надеясь выскочить на другую улицу и постараться где-нибудь скрыться и вызвать полицию. При этом рассчитывал на свою физическую форму. Я делал зарядку, перед обедом старался качаться, отжиматься и подтягиваться. Регулярно выполнял упражнения на растяжку. И почти каждый вечером совершал пробежку, которая продолжалась не менее часа.

Увидев, что преследователи не побежали за мной, обрадовался. Но, как очень скоро понял, радоваться было рано. Без сомнения, во двор огромное офисное здание в виде прямоугольника вело два выхода. Но теперь у каждой половины имелся лишь один вход-выход в виде арки. Потому что двор, используемый как стоянка автомобилей сотрудников, был перегорожен посередине огромным, четырехметровым забором. Я сразу понял, что это такое, хотя ни разу не видел, а только слышал. Когда-то, уже много лет назад, на набережной хотели отделить левую и правую половину широкого шоссе, так как там часто происходили аварии, совершаемые молодыми, не в меру горячими водителями. Одним из предложенных вариантов были вот эти четырехметровые плиты, с двух сторон украшенные барельефами. Несколько штук изготовили, красочно расписали и установили на набережной. Чтобы прозондировать общественное мнение. Против дружно выступили все – и молодежь, и старики. Нашелся другой способ снизить аварийность на набережной. А плиты куда-то убрали. Оказалось, что вот в этот двор. Чтобы разделить его на две части. Чтобы они стали ловушкой для молодого пиарщика, возомнившего о себя невесть что, бездумно ввязавшегося в выборную кампанию и даже не понявшего, кому он при этом помешал.

Эти мысли промелькнули в голове как молния. А дальше я стал внимательно рассматривать четырехметровое препятствие глазами скалолаза. Вскоре после переезда в областной город очередная пассия затащила меня на скалодром. Мне понравилось, я стал регулярно заниматься этим непростым, но интересным делом. И даже делать успехи. Тренер говорил, что я способный, и если буду хорошо тренироваться, то через полгода точно войду в сборную области, а, возможно, через год-полтора – и в сборную страны. Меня такая перспектива совершенно не прельщала. Вот если бы речь шла о таких популярных видах спорта, как бокс, пулевая стрельба или хотя бы каратэ, которыми я в разное время занимался, тогда другое дело. Тратить время на такое несерьезное, хотя и интересное занятие, как скалолазание, я не мог. А теперь полученные на скалодроме навыки, похоже, могли пригодиться. Потому что бетонные блоки, имеющие небольшой уклон, были сплошным барельефом. Со множеством выступов и впадин. За выступ можно цепляться руками, во впадины можно ставить ноги, чтобы подниматься вверх. Этому и учат скалолазов. Главное, что подняться на высоту в четыре метра надо было как можно быстрее и без единой ошибки. Потому что если сорвешься, то внизу тебя встретят семеро озлобленных, хорошо подготовленных бандитов с битами, кастетами и, возможно, даже пистолетами. Они не пощадят, могут не просто избить, а забить до смерти за неудавшуюся попытку побега.

Шестерки не спеша приближались ко мне, на ходу натягивая черные маски – балаклавы, которые в ходу у горнолыжников. Старшой был на шаг впереди, все так же держа руку за обшлагом костюма. У меня отлегло от сердца: раз закрывают лица, чтобы нельзя было потом составить фоторобот и по нему найти, значит, убийство в их планы не входило. Но ведь и «профилактическая беседа» может закончиться по-разному. Эх, надо было все же не стоять здесь, ожидая их подхода, а попытаться все же перемахнуть через забор…

Старшой остановился метрах в пяти от меня. Это было слишком далеко. Надо было сокращать дистанцию. Я сделал пару шагов вперед – и мне прямо в лицо смотрел ствол моментально выхваченного из кармана пистолета.

– Еще шаг – и ты труп, – процедил старшой. По его оскалу и сузившимся взбешенным глазам было понятно – выстрелит не задумываясь.

Но я и не собирался двигаться вперед. Расстояние между нами сократилось настолько, что стоило попробовать коронный прием дяди Гены. Так мы все звали тренера по рукопашному бою. Вел он занятия с молодыми ФСБ-шниками, так что и я мог похвастаться знакомством с ними, но никогда никому про это не проболтался. Устроил меня в эту секцию дядя, премьер-министр областного правительства. После отсидки в следственном изоляторе я решил, что необходимо не только вспомнить, но и существенно расширить навыки самообороны. Дядя Гена почему-то сразу выделил меня из числа гражданских, наградил кличкой Студент и начал оставлять после тренировок. Уже через полгода после таких индивидуальных занятий я в спаррингах побеждал всех других бойцов нашей группы. Дядя Гена заставлял меня особо отрабатывать несколько приемов. Недавно его забрали в Москву, тренировать тамошних чекистов. А новый наставник был категорически против того, чтобы в его группе присутствовал штатский. Можно было, обратившись к дяде, продолжать занятия. Но отсутствие дяди Гены охладило мой интерес к рукопашному бою. Было понятно, что новый тренер ни за что не покажет что-либо сверх программы. А заниматься вместе со своей группой мне было уже неинтересно: я их всех перерос. Не занимался я всего месяц. А то, что получил за год занятий, еще никуда не ушло, крепко сидело во мне. Так что стоило попробовать одну из вертушек дяди Гены. Я поднял руки вверх, как бы демонстрируя свою покорность, а на самом деле для того, чтобы руками придать ускорение моему телу. Затем резко ушел вправо и вниз, будто падая, сделал шаг вперед и с разворота ударил носком левой ноги по сжимающей пистолет руке. Дядя Гена замучил меня этой вертушкой, заставляя отрабатывать ее как в левую, так и в правую сторону. У меня все получилось идеально, я приземлился не на четыре точки, как нередко происходило на тренировках, а четко на две ноги – и сразу же бросился к забору, где уже мысленно прочертил самый короткий маршрут наверх, к своему спасению. Преследователи опешили, что дало определенный выигрыш во времени. К тому же мне повезло. Невероятно, сказочно повезло. Уже убегая, я скосил глаза назад и увидел, куда упал пистолет. В сером асфальте чернела решетка ливневой канализации. Несколько секций в ней были сломаны, образовался небольшой прогал, и именно в него угодил пистолет. На его извлечение потребуется время. Меня еще можно было достать бейсбольными битами. Но их обладатели совершили ошибку. Они бросили свои грозные снаряды одновременно, и с того места, где стояли. Биты ударились друг о друга, что снизило их скорость и точность попадания. Одна смачно стукнулась о стену, вторая все же достала меня, но удар плашмя не остановил моего подъема. Я благополучно добрался до вершины, перевернулся и упал вниз – так, как учили, перекатился через плечо, вскочил и побежал.

Сразу за аркой, как только оказался на улице, мне повезло еще раз – мимо проезжало такси. Я остановил его, сел и поехал в противоположную от работы сторону. Позвонил Мише, мы условились встретиться у его сестры, адреса которой, как мы оба полагали, у моих преследователей не было.

– Это черт знает что! – рычал Миша, мечась по небольшой кухне. Мы с его сестрой прижимались к узкому, приткнутому к стене столу, чтобы он ненароком нас не зацепил. – Вот тебе и демократические выборы! Прямо 90-е годы какие-то!

Он остановился и с надеждой спросил:

– А ты их случаем не сфотографировал?

Я от возмущения аж поперхнулся:

– Ты что?! Я еле ноги унес! Меня убить могли, ты понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – ответил Миша и начал набирать на телефоне чей-то номер. Заметив наш с его сестрой интерес, ответил:

– Полковнику звоню. Дело серьезное.

До самого звонка в дверь я все не верил, что он приедет. Полковник ФСБ был в гражданской одежде. Оказался среднего роста, улыбчивым человеком, как мне показалось, в возрасте не более сорока лет. Он чем-то неуловимо напомнил мне нашего кандидата в депутаты Валеева Радика Дамировича. Даже мысль мелькнула: не родственники ли они? Но вскоре понял, что похожи они своей обычностью, отсутствием каких-либо особых примет. Мимо такого точно пройдешь, не обратив на него внимания.

Выслушав мой короткий и, видимо, сбивчивый рассказ, полковник вышел из кухни в соседнюю комнату – звонить. Когда вернулся, мы втроем вопросительно уставились на него. Он засмеялся:

– Из вашей компании я не знаю только Эдуарда. Но раз вы за него ручаетесь… – при этих словах Миша и его сестра усиленно закивали головами, – …то расскажу. Я отправил специалистов на место происшествия. Будем ждать результатов. Расима, не сделаешь нам чаю?

Мы пили чай и обсуждали сложившуюся ситуацию. Было понятно, что решение зависит от того, что обнаружат специалисты. К моему удивлению, ждать пришлось не долго. Полковник снова вышел из кухни ответить на телефонный звонок. Вернулся мрачным:

– Ребята, дело очень серьезное. Тот, кто доставал из люка ливневой канализации пистолет, оставил отпечатки пальцев. Этот человек – убийца, один из руководителей ОПГ, недавно вернулся после 12 лет отсидки. Будем его искать и разбираться, что к чему. Вас, Эдуард, придется на какое-то время спрятать. Рисковать мы не имеем права.

Я пробовал возражать – безрезультатно. Полковник попросил (просьба прозвучала как приказ) нас с Мишей еще часа два побыть в квартире. Внутри меня все кипело: отсиживаться где-то мне совсем не хотелось. Но спорить я перестал. Единственное, на что меня еще хватило, так это спросить полковника:

– А почему вы, а не полиция будет вести это дело?

Полковник усмехнулся:

– Во-первых, вы обратились не в полицию, а к нам. Во-вторых, мы все сделаем быстрее и лучше.

Он уже уходил, взялся за ручку двери, когда кто-то мне позвонил. Я посмотрел на экран телефона – это была Лиля, причем поскольку из-за звучащих в мой адрес угроз симка с основным номером была вынута из телефона сразу после нападения на меня, чтобы невозможно было отследить мое местоположение, звонила на другой номер, который мало кто знал. Я поднял вверх палец правой руки. Полковник остановился и с интересом смотрел на меня.

– Эдуард, – голос у Лили был взволнованным, – тут вот какое дело. Есть у меня подружка, тоже медсестра. Она очень хорошо делает уколы и ставит системы. Ее часто вызывают на дом. Вот вчера вызвали в «Золотой теленок», это такой загородный комплекс для отдыха вип-персон, очень дорогой. Там одному из гостей стало плохо, его откачивала, капельницу ставила. Долго там была. И увидела там Молодого. Наташа знает, что мы родственники, вот и сфотографировала потихоньку компанию, в которой он сидел. Она сказала, что морды у них были бандитские, а сами в наколках – в общем, решила, что это тюремщики. Да не беспокойтесь, никто не заметил, что она фотографировала. Она прислала мне этот снимок. Вам его переслать? Хорошо, сейчас сделаю.

Лиля отключилась. Я снова поднял вверх указательный палец правой руки, давая всем знать, что надо немного подождать. А когда показал пересланную Лилей фотографию полковнику, он удивленно крякнул:

– Нифига себе карасики! Вы знаете, кто это? По правую руку от Молодого сидит Валя Меченый, криминальный авторитет. По левую руку – тот, кто оставил отпечатки своих пальчиков на решетке ливневой канализации. Погоняло – Ветреный. Говорят, был турецкий сериал с таким названием. И этот бандит на морду красивый, на главного героя похож.

И словно я не понимал, о чем речь, уточнил:

– Это, Эдуард, тот господин, который руководил провалившейся акцией устрашения.

Одним из увлечений Миши был просмотр культовых кинофильмов. И он частенько в своей речи использовал почерпнутые из них крылатые выражения. И на этот раз не удержался, распевно произнеся:

– Да, вечер перестает быть томным…

Полковник обозначил улыбку, и я так и не понял, чего было в ней больше – одобрения или сарказма. Но лицо чекиста сразу посерьезнело, он повернулся ко мне:

– Эдуард, как вы полагаете, захочет ли Ветреный реабилитироваться за свой провал?

Я кивнул головой:

– Уверен, что захочет.

– Вот и я такого же мнения, – задумчиво произнес полковник. И, внимательно глядя на меня, предложил, но так, будто скомандовал. – Поедем ко мне, обсудим, что можно сделать, чтобы его на это спровоцировать. Если, конечно, вы, Эдуард, согласитесь. Задержав его, мы узнаем, что же связывает этих уголовников с Молодым. Значит, согласны? Тогда я вызываю машину.

– Слушайте, – удивленно и даже как-то обиженно сказал Миша, – а факта общения Молодого с криминалом недостаточно, чтобы припереть его к стенке, что он якшается с бандюганами и на этом основании отстранить его от выборов?

– Недостаточно, недостаточно… – задумчиво произнес полковник. – Они все вам очень красиво и убедительно напоют про то, что встреча была совершенно случайной. Ну, вот отдыхали они совершенно случайно в одно время в этом «Золотой теленке», и совершенно случайно встретились за одним столом! Ничего криминального здесь нет. Так что фотография эта – только повод для размышления.

В кабинете полковника, куда были приглашены три специалиста (или эксперта?) в майорских погонах, мы выработали и утвердили план, как поймать Ветреного и его дружков. Мне предлагалась роль «живца». Естественно, я согласился.

Миша настоял на том, что пока я должен пожить в квартире его сестры, которая очень кстати уехала проведать родственников. Может, ее попросили так сделать. Но это неважно, это не мое дело. Я долго не мог заснуть, меня терзала одна мысль, и как бы обязательно сказал кинолюб Миша, я эту мысль думал. Упорно думал. Мне не давал покоя факт, что не было вещего сна про нападение, или акцию устрашения, как ее назвал полковник. НЕ БЫЛО! Что из этого следовало? Я уже уверовал в могущество вещих снов, решил, что буду всегда получать подсказки по важнейшим моментам. Пусть сны были и неполные, обрезанные, в них не все можно было услышать и увидеть. Но обязательно присутствовало главное, мне становилось понятно, как надо действовать. Может, вещие сны снятся только для того, чтобы я получал информацию о кандидатах в депутаты, которых требовалось убрать из избирательной гонки? Тогда плохо, ведь я не могу своевременно узнавать про грозящие мне опасности. Вот попал же я в переплет с Ветреным и его громилами! Спасло меня какое-то невероятное везение. Я забежал через арку во двор, смог усыпить бдительность преследователей, выбить пистолет из рук главаря и сбежать, перемахнув через четырехметровый забор. Но в следующий раз такого везения может и не быть. Надо менять правила игры, как-то приспосабливаться. Но как?

Когда я все же отдался во власть Морфея, мне приснился сон. Вещий! Он подсказал, как избежать смертельной опасности. И про нападение на меня я стал думать совсем иначе. Значим, какие-то силы знали, были уверены, что в том случае мне ничего не грозило, что я выпутаюсь сам. Не знаю, не знаю… Но, чтобы успокоиться, я заставил себя думать именно там.

Утром за мной приехали люди в штатском. Мы отправились на место проведения операции. Это оказался старый длинный, так называемый сталинский, дом. Мне следовало просто идти около него. За мной должен был увязаться Ветреный или кто-то из его команды – чекисты всех их знали. А там, как они сказали, дело техники.

На следующий день я вставил флешку со своим старым номером в смартфон, позвонил Мише и пригласил его в кафе, расположенное в конце того самого длинного дома, вдоль которого вчера прогулялся с чекистами. Встречу назначил на десять часов утра – так мне порекомендовали, потому что в это время народу по этой улице ходит не очень много, а кафе уже открыто. Еще я сказал, что приду со стороны проспекта Мира.

И вот я уже вышагивал по улице Вернадского. На мне был одет костюм, под ним – бронежилет, кстати, показавшийся мне легким и совершенно не стесняющим движения. На голове – какое-то подобие то ли шлема пилотов дореактивной авиации, то ли шапочки для бани, которую одевают, когда парятся. Это – дань молодежной моде. Странный наряд, но я, человек еще не старый, вполне мог его напялить, ведь каждый третий тинэйджер сегодня даже в жару носит такие же шапки. Но моя была непростая, с секретом в виде какой-то защиты от пуль. Тяжеловатая, конечно, но потерпеть полчасика вполне можно было.

Ветреного я не увидел, но буквально затылком почувствовал, что он движется следом, настолько тяжелым оказался его взгляд. Меня так и подмывало повернуться назад, но чекисты предупредили, что делать этого никак нельзя. И я терпел, зная, что следом за предполагаемым киллером шли два натасканных на такие дела специалиста, которые в нужный момент быстро его нейтрализуют.

Но все пошло не по сценарию, разработанному чекистами. Позже мне рассказали, что Ветреный обе руки держал в карманах брюк. Специалисты не посчитали это угрозой. В худшем случае там мог находиться нож. Или кастет. Но там были совершенно другие вещи. Ветреный привел в действие две дымовые гранаты, бросив одну себе под ноги, вторую – вперед, она упала рядом со мной, дым накрыл его, не позволив находящимся на своих позициях снайперам выстрелить. Киллер одел защитную маску и выпрямился, так как дым уже поднялся высоко. Но меня впереди уже не было. Я нырнул в так называемый продух (отверстие для циркуляции воздуха) подвального помещения здания, открыл притворенное окно и оказался в подвале, а точнее, в большом помещении с несколькими колоннами. Когда-то здесь был спортзал, о чем красноречиво свидетельствовали сваленные в углу останки тренажеров и висевший недалеко от продуха канат. Я одел очки ночного видения, подпрыгнул, вцепился руками в канат и несколькими рывками поднялся метра на три над уровнем пола.

Прошло несколько секунд – и следом за мной в подвальное помещение тем же путем скользнул Ветреный. Он поозирался по сторонам и, вытянув вперед правую руку с пистолетом, медленно двинулся в сторону сваленных в кучу останков тренажеров. Я понял, что у него тоже есть очки ночного видения, и висел на канате неподвижно, можно сказать, даже не дыша. Вот он поравнялся со мной, вот уже метра на полтора ушел вперед. Я качнулся вперед, отпустил руки и со всех сил толкнул Ветреного ногами в спину. Приземлился удачно, на ноги – и сразу бросился к поверженному врагу. Он попытался то ли встать, то ли перевернуться на спину, но не успел – я прыгнул и двумя ногами приземлился на его спину, в область лопаток. В этот удар я вложил всю силу и злость. Ветреный затих. Я стоял неподалеку, готовый прыгнуть на него, бить ногами, если он начнет двигаться. Время, казалось, остановилось, и прошла целая вечность, прежде чем ярко вспыхнул свет фонарей спецназовцев, появившихся в подвале сначала со стороны отверстия продуха, а затем со стороны входной двери. Я на всякий случай поднял руки вверх. Но спецназовцы правильно оценили обстановку. Один из них на всякий случай навел на меня автомат. Второй подошел к распластанной на полу фигуре, посмотрел на лежащий рядом пистолет, но поднимать его не стал, а заломив назад руки Ветреного, защелкнул наручники. Затем перевернул тело лицом к себе, приложил два пальца к горлу: «Живой!»

Еще через несколько минут мы вдвоем с полковником сидели в фургончике, внутренности которого был густо уставлены какой-то аппаратурой. Я рассказывал, что произошло. Про свои вещие сны, конечно, ему не сказал – я свято хранил эту тайну. А ведь в ночь накануне этих события я их видел, причем два. Это были варианты действий, которые я мог предпринять.

В первом сне я, вывалившись из продуха, надевая на ходу инфракрасные очки, со всех ног бросился бежать к входной двери. До нее мне оставалось всего два шага, когда грохнуло два выстрела. Сильные удары болью вспыхнули в спине. Меня бросило вперед, я даже не успел поднять руки и, ударившись плашмя о дверь, открыл ее своим телом. В глазах прыгали огненные круги. Я не сразу понял, что упал лицом вниз. Осознав это, рывком перевернулся на спину – и в лицо мне уткнулось дуло пистолета. При падении я потерял очки, но они и не требовались: света, поступающего через ведущую наверх, во двор, лестницу, покрытую сверху прозрачным поликарбонатом, вполне хватало, чтобы увидеть, откуда пришла моя смерть. На красивом хищном лице Ветреного, словно вырезанном из дерева искусным скульптором, не было никаких эмоций. Он прошипел: «Вот и всё, бегунок, отбегался!».

Второй сон был значительно короче. Услышав стук брошенных Ветреным на асфальт дымовых гранат, я бросился в продух, скатился в подвал, одел очки и, прыгнув вверх, повис на канате. Когда преследователь оказался на шаг впереди, я бросился вниз.

На этом сон прекращался. Я не знал, как он закончится. Но выбрал, конечно же, второй вариант действий. Когда после изучения места, где при попытке напасть на меня должны были задержать Ветреного, чекисты отвезли меня на квартиру сестры Миши, я, немного выждав, поднялся на последний этаж, затем на чердак, спустился вниз через три подъезда. Отметил, что во дворе стоит машина с парой сидящих в ней крепких молодых людей. Позвонил по своему «секретному» номеру Анатолию Завьялову, фанату охоты и рыбной ловли. У него была масса всяческих приспособлений и электронных штучек, которые делают поимку и отстрел всего плавающего, летающего и бегающего делом необременительным. Я попросил у Толика инфракрасные очки. Договорились, что встретимся недалеко от того самого дома, вокруг которого крутились все события. Я взял очки и пошел осматривать подвал. На двери висел огромный замок. Но стоило на него надавить, как он открылся. Я внимательно изучил помещение, убедился, что продух открыт. Потом поупражнялся в запрыгивании на канат и спрыгивании с него. Уходя, подумал – и спрятал замок, оставив дверь в подвал открытой. Не похоже было, что туда кто-то наведывался, будем надеяться, что в ближайшие сутки этого не произойдет, и никто не украдет канат.

Вернулся в квартиру тем же окружным путем. Машина с двумя крепкими парнями стояла на месте. Когда Миша приехал на обед, я лежал на диване и читал книгу.

Но полковнику я рассказал не это, а совсем иную историю. Приплел сюда один из любимых фильмов отца – «Место встречи изменить нельзя». Там есть эпизод, когда главный герой спасается, прячась в подвале в клетушке, помеченной фотографией любимой девушки. Признался, что посетил подвал и даже потренировался. Сказал, что очки взял у Толика. Полковник внимательно смотрел на меня, словно стараясь определить правдивость моей истории. Потом спросил:

– Почему вы нам про это не рассказали?

Я пожал плечами:

– Даже не знаю. Может, боялся, что информацию про готовящуюся операцию получит мой киллер. После того, как Ветреный устроил дымовую завесу, понял, что все делал правильно, что у вас есть «крыса».

– Надо же, какие слова мы знаем, – саркастически хмыкнул полковник.

– А что, не так, что ли? – разозлился я. – По-другому произошедшее не объяснишь. Вы лучше скажите, Молодого после этого арестуют?

Полковник хмыкнул:

– Скажу, если это останется между нами. Не думаю, что Молодого привлекут в качестве обвиняемого. Вполне может быть, что бандиты использовали его вслепую. Но даже если он все знал, то в этом не признаются ни он, ни Ветреный, ни криминальный авторитет Валя Меченый. Просто фотографии из повода для размышления превратятся в железный повод ставить на политической карьере Молодого и его притязаниях на депутатское кресло в областной Думе жирный крест. Это мое личное мнение. Но учтите, что у меня большой опыт в подобных делах.

Минуту помолчав, спросил:

– Эдуард, тебя такой финал устроит?

Я вздохнул:

– Конечно, хотелось бы посадки… Тогда бы был первый сорт. Но, как говорится, и третий сорт тоже не брак.

Через три дня Молодой официально заявил, что выходит из предвыборной гонки. Он, видите ли, передумал заниматься политикой, потому что понял, что принесет больше пользы своей стране, занимаясь наукой.

Ну что ж, и такая победа – тоже победа, наш кандидат благополучно прошел в областную Думу. Мы в полном объеме получили обещанные деньги. Миша выписал хорошие премии всем участвующим в выборной кампании – и женщинам, и нам. Мы с ним скромно умолчали, что кроме этого получили от Валеева Радика Дамировича увесистые конверты.

Я на изображении советского самолета времен Великой Отечественной войны, на борту нарисовал пятую красную звездочку. Про Молодого мы с Мишей, не сговариваясь, не вспоминали. Ведь я дважды мог погибнуть. Где-то через месяц Миша спросил меня:

– Эдик, после этой истории в выборах мы продолжим участвовать или нет?

Я усмехнулся:

– Будем! Я своим принципам не изменяю. Да и потом: мы же с тобой жадные, от больших денег никогда не откажемся.

Шутка моя не прокатила. Миша с каменным лицом выдавил «ха-ха» и сказал:

– Ну что ж, согласен: мы с тобой жадные. И еще у нас есть принципы, и мы будем их уважать.