Полночь в синем доме

Она всегда знала, что с ней что-то не так.

Не в том смысле, в каком люди обычно говорят это психологу, усаживаясь в кресло напротив. С ними — как раз всё понятно. С такими она работала: раскладывала по полочкам их травмы, страхи, подавленные желания. А вот с собой...

Агата поправила воротник белой блузки и бросила взгляд в зеркало в прихожей московского Психологического центра, где уже пять лет арендовала кабинет — русые волосы по плечи, модная стрижка, зеленые глаза. Внешность не яркая, но располагающая к себе. Клиенты говорили, что ей хочется доверять. Наверное, это было главным качеством в её профессии.

Девушка вошла в кабинет, проверила, всё ли готово к приёму. Кресло, столик с салфетками, диплом на стене, профессиональная литература на полке, часы с мягким ходом — никакого тиканья, чтобы не нервировать. Всё как она любила. Всё под контролем.

Агата любила контроль. Наверное, потому что в детстве его не было.

Она выросла без отца — тот погиб до её рождения, авария на производстве. Мать, которую звали Людмила, никогда не вдавалась в подробности. Они много переезжали: съёмные квартиры в разных городах, новые школы, новые лица. У маленькой Агаты всегда было чувство, что мать от чего-то бежит, но та молчала, переводила разговор, если девочка пыталась что-то выяснить. Никакой открытости в отношениях с матерью Агата не помнила. Людмила ее кормила, одевала, проверяла уроки — делала всё правильно, будто по инструкции. Но душевного тепла между ними не было. Мать была доброй, заботливой и… бесконечно далёкой.

Агата не держала обиды. Она вообще старалась не держать в себе ничего плохого — выдыхала, проживала, отпускала. Этому она учила и пациентов. Мать дала ей главное — воспитала достойным человеком. А любовь... любовь бывает разной.

Когда девушка поступила на бюджет в университет, мать словно выдохнула: «Умница, ты справишься сама». И вернулась в деревню. «Родовое гнездо», — называла она это место с сарказмом, который Агата не понимала.

Дом на Кубани, в горном посёлке с названием Глухая Щель. Место абсолютно не туристическое — глушь, до ближайшего города часа два на автобусе, который ходит три раза в день, если повезёт. Но виды там впечатляющие: горы, обрывающиеся в ущелья, туман, ползущий по склонам, как живое существо, частые дожди, от которых всё вокруг становится мокрым и зелёным — изумрудно-зелёным, с прожилками серого камня и чёрной земли. В детстве она несколько раз приезжала туда с матерью — бабка тогда ещё жила в деревне. Но Агата была слишком мала и почти ничего не запомнила. Только запах: сырой земли и сладковатой гнили, от которого щипало в носу. И ещё — синие ставни на окнах. Почему-то это врезалось в память: ярко-синие, как кусочки неба, прибитые к серым бревенчатым стенам. Бабку Лену она помнила смутно: высокая, сухая, с такими же зелёными глазами, как у нее. Это бабка дала ей имя. Говорила: «Зелёный оттенок глаз у внучки — как у камня агат. А он — мощный оберег. Будет наша девочка берегиней всего рода».

Агата вспоминала это с теплой улыбкой. Бабка Лена верила в приметы, в обереги, в силу рода. В отличие от нее. Агата верила в науку, в терапию, в доказательный подход.

Но сейчас, глядя на своё отражение, она почувствовала, как на глаза накатывают слёзы. Мать...

В последнее время с матерью творилось что-то странное. Начались галлюцинации — она могла разговаривать с кем-то невидимым, вздрагивала от каждого шороха. Память стала подводить: забывала выключить плиту, теряла ключи, однажды ушла в лес и бродила там до ночи — хорошо, соседи нашли.

Агата уговорила ее съездить в хорошую клинику. Обследование показало: депрессия, тревожное расстройство, ранняя, но прогрессирующая деменция. Врачи предлагали лечь в стационар, но Людмила отказалась наотрез. Агата не раз предлагала: «Переезжай ко мне в Москву. Я найду хороших специалистов, будем лечиться вместе».

Мать качала головой: «Нет, доченька. Моё место здесь. Я всю жизнь бежала, но не смогла...»

От чего бежала мать — Агата не понимала никогда. И сейчас, ловя своё отражение в зеркале, поймала себя на мысли, что так и не спросила. Всё откладывала…

После всех обследований мать пообещала исправно пить таблетки, и каждый вечер они говорили по телефону. Судя по-всему, обещание Людмила сдержала: голос матери стал спокойнее, она реже заговаривалась. Агата успокаивала себя: всё налаживается.

В дверь постучали.

— Войдите, — Агата взяла блокнот и ручку, «надела» привычную маску спокойного профессионала.

Женщина, которая вошла, была ей немного знакома — Ирина, тридцать пять лет, второй визит. Жаловалась на панические атаки, участившиеся в последние месяцы. В прошлый раз Агата записала: тревожность, навязчивые мысли, проблемы со сном.

Ирина села в кресло, теребя край плаща. Под глазами тени, губы обветрены — кусает, наверное. Агата отметила это машинально, как всегда отмечала детали, из которых складывался портрет человека.

— Рассказывайте, — мягко сказала Агата. — Как прошла неделя?

— Всё так же, — Ирина говорила глухо, глядя в пол. — Страшно. Всё время страшно. Просыпаюсь — и сразу страх. Без причины. Просто...

Она замолчала. Агата ждала. В терапии главное — уметь ждать.

— Муж говорит, я выдумываю, — продолжила Ирина. — Говорит, надо радоваться жизни, а я себя накручиваю. Может, он прав? Может, я сама...

Агата слушала, но в какой-то момент её будто толкнуло что-то. Внезапно, резко, как удар под дых.

Запах.

Она физически ощутила запах дыма. Едкого, горького, въевшегося в одежду. Он шёл от Ирины или извне? Агата замерла, стараясь не подать виду.

И следом — картинка. Не видение даже, так, вспышка: тёмная квартира, фигура мужчины в дверях, тяжелый взгляд исподлобья. И страх. Липкий, животный, всепоглощающий.

— ...думаю, может, таблетки поменять? — донесся голос Ирины сквозь этот морок.

Агата моргнула. Запах исчез. Но осадок остался.

— Ирина, — сказала она тихо, но твёрдо. — Скажите, у вас дома всё в порядке?

Женщина подняла глаза, удивлённая вопросом.

— В смысле?

— Я спрашиваю... — Агата подбирала слова осторожно, чтобы не спугнуть. — Отношения с мужем? Как они?

Ирина пожала плечами:
— Нормально. Бывает, ссоримся, как и все.

— Он... — Агата помедлила. — Он агрессивный?

— Да нет, что вы. Обычный. — Ирина вдруг напряглась. — А почему вы спрашиваете?

Агата поняла, что зашла слишком далеко. Она не имела права лезть туда, куда клиентка не готова её пустить. Но и молчать не могла.

— Послушайте, — сказала она мягко. — Я понимаю, это прозвучит странно. Но будьте осторожны. Просто... будьте внимательны. Если почувствуете что-то неладное — не списывайте на панику. Хорошо?

Ирина смотрела на неё с недоумением и лёгким испугом. Кивнула, скорее чтобы отвязаться.

Остаток сеанса прошёл как в тумане. Агата слушала, задавала нужные вопросы, делала пометки — но краем сознания всё время возвращалась к той вспышке. К запаху дыма. К фигуре в дверях.

Когда Ирина ушла, Агата долго сидела неподвижно, глядя на дверь.

«Что это было? — думала она. — Профессиональная интуиция? Эмпатия? Или...»

Она оборвала себя. Никаких «или». Она психолог, а не экстрасенс.

Вечером Агата зашла в любимую кофейню недалеко от работы. Маленькое помещение с большими окнами, где всегда пахло корицей и свежей выпечкой.

Она взяла капучино с миндальным сиропом, села у окна. За стеклом текла обычная московская жизнь: куда-то спешили люди, светили фонари, проезжали машины, оставляя за собой шлейфы красных огней. Осень уже раздела деревья догола, и они стояли вдоль бульвара чёрными скелетами, подсвеченными снизу жёлтым светом фонарей.

За стеклом текла обычная жизнь: куда-то спешили люди, светили фонари, проезжали машины. Агата смотрела на лица и ловила себя на том, что снова чувствует.

Вон та девушка в жёлтом пальто — она только что поссорилась с кем-то по телефону, голос дрожит, но она сдерживается. Агата просто знала это, глядя на то, как девушка комкает край шарфа.

Парень за соседним столиком — делает вид, что читает книгу, но на самом деле ждёт кого-то, нервничает, поглядывает на дверь. Агата чувствовала его нетерпение, как своё.

— Прекрати, — шепнула она себе. — Ты просто эмпат. Люди с высоким уровнем эмпатии так и работают. Никакой мистики.

Она убеждала себя в этом годами. С тех пор, как впервые заметила, что может знать то, чего не говорят. В школе — угадывала, у кого какие проблемы дома. В институте — чувствовала, с кем из преподавателей лучше не спорить. На работе — читала клиентов как открытые книги, даже тех, кто годами носил маски.

Она считала это даром. Профессиональным, психологическим, никак не мистическим. Мозг — сложный орган, он обрабатывает миллионы сигналов, которые мы даже не осознаём. Микромимика, интонации, запахи, язык тела. Всё это можно считывать, если достаточно тренироваться.

Так она себя уговаривала.

Агата сделала глоток кофе, достала телефон. Лента новостей в соцсети пестрела заголовками: политика, шоу-бизнес, происшествия. Она листала рассеянно, пока один заголовок не заставил её замереть:

«В пожаре на юго-востоке Москвы погибла женщина. Подозревается муж-ревнивец».

Фото было заблюрено, но Агата узнала бы эти руки, этот силуэт из тысячи. Ирина. Та самая Ирина, которая сидела в её кабинете пять часов назад.

Чашка дрогнула в руке, кофе выплеснулся на блюдце.

— Нет... — выдохнула Агата.

Она читала дальше, лихорадочно скролля экран. Муж устроил поджог, сам выбрался, жена задохнулась в дыму. Соседи говорили, что он часто буянил, кричал, однажды избил — но она молчала, не писала заявления.

«Будьте осторожны», — сказала ей Агата. — «Если почувствуете что-то неладное...»

Ирина почувствовала. Но списала на панику.

Как сама Агата сейчас списывала на интуицию то, что происходило с ней.

Дрожащими руками она отложила телефон. Внутри всё дрожало. Она предупредила её. Она знала. Но откуда?!

— Это просто мозг, — прошептала она одними губами. — Подсознание распознаёт опасность. Так работает интуиция. Я читала об этом. Есть исследования...

Она судорожно вспоминала всё, что знала о работе интуиции. Да, мозг обрабатывает информацию быстрее, чем мы осознаём. Да, есть феномен «предчувствия», когда мы считываем угрозу на подсознательном уровне. Это не мистика, это нейробиология.

Агата вцепилась в эту мысль как в спасательный круг.

Она вспомнила другие случаи. В институте — точно угадала, какой билет вытащить на экзамене, хотя готовилась ко всем. На свидании с одним ухажёром — вдруг поняла, что надо уйти, и ушла, а потом узнала, что он колотил всех своих девушек. С квартирой — почему-то отказалась снимать ту, что так нравилась, а через месяц там прорвало трубы и затопило соседей.

Она считала это везением. Просто везением.

— Интуиция, — твёрдо сказала она себе. — У меня просто очень хорошая интуиция. Это помогает в работе и в жизни. И всё. Никакой мистики.

Агата допила остывший кофе залпом, расплатилась и вышла на улицу.

В метро было душно, хотя ноябрь уже вступил в свои права. Смесь запахов: влажной одежды, чужих духов, метрополитена с его вечной примесью металла и озона. Агата стояла в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как на неё давит толпа. Чужие эмоции накатывали волнами: усталость после работы, раздражение от пробок, тревога из-за нерешённых проблем, редкие всплески радости — кто-то получил хорошую новость, кто-то ехал на свидание, кто-то просто радовался, что день закончился.

Она умела это отключать. Научилась за годы — ставить мысленный блок, закрываться, как дом с синими ставнями закрывается на ночь. Но сегодня, после всего, защита будто дала трещину.

Дома её ждала пустая квартира. Тишина, только холодильник гудит. Агата бросила сумку на пуфик, включила свет и тут же заметила, что телефон мигает пропущенными.

Она достала его из кармана — и замерла.

Сообщение от матери. Отправлено полчаса назад.

«Дочка, приезжай. Мне страшно. Что-то из колодца зовет…».

Агата похолодела. «У мамы опять срыв…», — пальцы сами набрали номер. Гудок. Ещё гудок. Ещё.

Мать не брала трубку.

Она звонила снова и снова. Десять раз. Двадцать. Только равнодушные гудки в ответ.

— Мам, возьми трубку, — шептала она в темноту квартиры. — Пожалуйста, возьми...

Но трубку никто не взял.

Агата сидела на краю дивана, сжимая телефон, и смотрела на стену невидящим взглядом.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.

За окном шумел город. А где-то далеко, в горах, в посёлке с названием Глухая Щель, из колодца кто-то звал её мать…