Полный блеск!

— …Стенька, слышь, зачитай планировщик, — бубнил Ян Александрович в душе, зная, что даже здесь его уловит искусственный интеллект. Из колонки зазвучало:

— Сегодня в пять часов у вас встреча с вашим одноклассником Алексеем.

Ян так удивился, что даже застыл под лейкой, пялясь в стену. Он же вроде отказал этому выскочке, этому третьесортному графоману? Алексей лет с шестнадцати показывал всем свои опусы: там и бабы — дуры, годные лишь в постель, а потому не способные пройти тест Бехдель, и политики — козлы без какой-либо глубины, просто козлы и всё тут, и лишь главный герой, «юноша со светлыми очами», может победить всеобщее пошлое зло… Такое простительно школьнику, но теперь-то!..

— Каким образом ты запланировал эту встречу, если я ничего Алексею не отвечал?

— Открываю переписку, — раздалось из динамика. — Алексей пишет: «Ну что, как завтра? Может, посмотришь мой текст в вашем баре часиков эдак в пять, а я угощу? Разве могут у тебя в воскресенье быть опять командировки…» Вы отвечаете: «Ну давай, конечно, Гус!» и улыбающийся смайлик. Алексей пишет: «Ха-ха! Забились!»

Яну Александровичу оставалось только за голову схватиться: видать, ошибся диалогами, ведь словами «гус», «гусёнок» и «гусочка» называл свою жену. Всё с тех пор, как когда-то они обнимались после очередной ночи любви, и милая сказала ему, мол, он страстный и верный, как пёс, а тот ответил: «Раз я пёс, то значит, ты гусь, гусёночек, которого я как возьму да как утащу в свою конуру, да как там покуса-а-аю!» — и угроза была воплощена. Эх, молодость… Сейчас «конура» стала хоть и обставленной, да неуютной, одинокой. Гостевой брак…

И вот надо было так ошибиться! Назавтра у Анны же День рождения, и она в кои-то веки решилась пригласить супруга отметить наедине — не с вереницей подружек, не с какими-то любовниками, а с ним, с ним одним! Написала ночью — в своём обычном экстравагантном стиле — и уведомления на её сообщения были особенными, так что тут же разбудили. И Ян, конечно, не смог сразу сочинить ответ, забывшись от такой радости. Положил телефон на грудь, будто согреваясь его светом, и пустил воображение на волю, вспоминая, как приятно бывало прежде праздновать что-то наедине с милой… Значит, экран телефона среагировал на тепло тела и смахнул чат, а потом нажал соседний, куда, щурясь от яркости, почти вслепую был отправлен ответ. И нарисовался Алексей — ну да чёрт с ним, не впервой будет сочинять отказ навязчивым идиотам…

Потерянной встречи с женой было жаль. Они договорились жить так: «Не спрашивай — не говори». Ян всегда знал, что она не будет себе отказывать в радостях жизни, что он — гость в её счастье, ни от кого не зависящем, и был согласен на такую роль: влюблённым бывает всё равно, единственные они или нет, лишь бы их не отвергали. И всё бы ничего, если б не пресса… Да, в этот век уже стало не принято «влезать в частную жизнь» и «продавливать границы», но если кто-то становился публичным, а значит, «потенциально влияющим на умы», то его жизнь обращалась в прозрачное стекло, подвергаясь «моральному суду». Причём «адвокатов» и «оправданий» там не терпели — любое участие означало «презумпцию виновности». Интервьюеры допрашивали Яна: чувствует ли он себя «обделённым», нормально ли ему живётся «в атмосфере супружеского пренебрежения»? А тот отвечал, что «пренебрежения» нет никакого, и улыбался…

— Ты там, Стенька, — обратился он к ассистенту, — закажи для Ани доставку цветов с извинительной открыткой. — Говоря эти слова, он старался не думать, что наверняка в её квартире уже стоит пяток чужих букетов. Но гнев всё-таки рвался наружу, и потому Ян вспылил: — Вот что за дела? Сообщения, значит, анализировать и перечитывать вы умеете, планы составлять, значит, умеете, а понять, что человек ошибся и не в тот чат согласие прислал и отменить его, значит, не можете?..

— Извините, но я всего лишь скромный исполнитель: переписывать диалоги не в моей компетенции. Такие действия запрещены пользовательским соглашением, на которое вы дали своё согласие, — невозмутимо отчеканил ассистент.

— Это был риторический вопрос, железяка…

— Понимаю ваше недовольство. Действительно, моя реакция могла показаться вам недостаточно гибкой. Я осознаю, что следование пользовательскому соглашению не всегда соответствует вашим реальным потребностям. Цветы уже в пути, а в будущем я буду стараться лучше интерпретировать контекст ваших запросов и, если это возможно, предлагать альтернативные решения, учитывая ваши привычки общения и реагируя…

— Ой, прекрати, надоел.

— Вы, как всегда, замечательно подмечаете все акценты!.. Хорошо! Удачного вам дня!

Ян хотел было выругаться, но не стал и засобирался в путь. В машине записал голосовое для жены — на звонки она не отвечала. А в баре на первом этаже издательства уже ждал Алексей, этот доморощенный Толстой. По крайней мере, его тексты были так же полны длиннот…

Мужчины тихо поздоровались, пожали руки. Не показывать раздражение было трудно обоим. Алексей притащил папку, где в мятых файлах развернулась распечатка рукописи. Нет, к несвежести пластика вопросов не было — всё-таки век умеренного потребления, — но зачем же вообще приносить распечатку? Почему не взять карточку, не вставить в часы-проектор, не включить трансляцию страниц да хотя бы вот на скатерть? В конце концов, для эстетов оставались ноутбуки и планшеты. Нет, такие люди ощущают свою значимость лишь когда, отвергая всякую экономию, потворствуют желанию «потрогать» своё произведение и ощутить его «вес» — этим заменяется вес слова… Ян Александрович даже сказал бы, что такие люди больны, если бы за этим не последовало обвинение в эйблизме. Оставалось лишь листать папку молча, кусками выхватывая шаблоны и клише.

— Ну что, дружище, возьмёшь меня? — спросил Алексей, нервно улыбаясь в нестриженные усы. Пришлось начать издалека:

— Я прекрасно понимаю твои чувства и даю им место, и понимаю твои надежды, и понимаю, как важна была бы для тебя эта публикация. Однако, понимая всё это, я не имею никакой возможности признать её осуществимой, поскольку редполитика моего издания довольно строга, и я не делаю послаблений тем, кто ей не соответствует. Иначе бы мой профессионализм можно было бы поставить под вопрос, а значит, поставить под вопрос репутацию издательства, набранную за долгие годы оправдания ожиданий нашей целевой аудитории. Поэтому, при всём уважении к твоему труду, я вынужден сказать тебе, что объективная реальность с твоими ожиданиями, к сожалению, расходится, и предложить обратиться к поиску иной целевой аудитории…

— И вот как так ты, дружище, умудряешься обосрать людей, не сказав ни единого плохого слова? — Алексей, пытаясь выглядеть добродушным, расхохотался. И тут же к ним подбежал железный официант и начал занудствовать:

— Я предупреждаю вас, что как пассивная, так и активная агрессия на территории этого заведения является запрещённой, и некорректно в ответ на позицию, не сходящуюся с вашей, употреблять слова, которые были вами употреблены. Я предлагаю вам синонимичные замены: «отказать», «покритиковать», «выдать реакцию», «озвучить мнение». Пожалуйста, оставайтесь взаимовежливыми. При следующем предупреждении я буду обязан предложить кому-либо из присутствующих удалиться!

— Ладно, ладно, мы тебя поняли, уезжай, — посерьёзнел Алексей.

— Ну, извини, — ответил Ян Александрович. — Не я установил эти правила.

— Ой, да бог с тобой. Просто непонятно мне, осталось ли за вами, корпоратами, хоть что-то людское. Мы ведь в одной школе учились — ты что, совсем от простых людей оторвался? Неужто это для тебя ничего не значит?

Уже развернувшийся было официант затараторил:

— Уведомляю вас, что данный вопрос был логической манипуляцией, призванной вызвать в оппоненте чувство вины, в то время как реальной связи между «обучением в одном классе» и «людском в корпоратах» нет. Пожалуйста, воздерживайтесь от подобных высказываний, иначе…

— Ай, к чёрту! — стукнул кружкой по столу Алексей, расплескав кофе, и несколько капель попало на замызганную блузу. Не заплатив за себя, он ушёл.

Ян остался один, и вечер был свободен. Закурил вейп, выдыхая в колбочку-вытяжку — «уважение к чувствам непарящих». И, докурив, поймал порыв спросить официанта:

— Слушай, налей мне чего покрепче. Виски какой открыт?

— Пожалуйста, пройдите к живому бармену, чтобы он удостоверился, что вы принимаете это решение добровольно, осмысленно и не по причине развития аддиктивных компенсаций.

— Слушай, робот, я ж твой владелец, ну какие у меня «компенсации», мог бы и проанализировать всё давно!

— Прошу прощения, но моя программа не позволяет мне самостоятельно отступать от директив. К слову, если вы захотите что-то безалкогольное, предлагаю вам свежевыжатый грейпфрутовый сок с имбирём, который взбодрит вас не хуже…

— Не надо, я понял, — прокряхтел Ян, вставая.

За барную стойку он шёл, чуть переваливаясь с ноги на ногу — всё-таки спортзалом пренебрегал и, несмотря на строгие рационы ассистента, любил захаживать в кафе после работы. И уже хотел было обратиться к официанту с добродушным бурчанием на роботов, как вдруг сидящая за барной стойкой девушка повернулась к залу и приветливо улыбнулась. Ян Александрович тут и обомлел. Лицо её оказалось так свежо и красиво, глаза так блестели, а черты были такими, как на картинах старинных художников, что рисовались по золотому сечению и этим воплощали идеальные образы, но сохраняли и живость в балансе черт. Конечно, всех этих мыслей Ян не думал в тот момент — мысли пропали вовсе. Настолько красивых женщин он не встречал никогда, хотя видел всяких.

— Здравствуйте, — начал он. — Вам нравится в моём заведении?

Почему-то пришло в голову начать разговор с бахвальства, будто желая «купить» чужое внимание как «большой начальник». Жаль, конечно, что даже этот «начальник» не может побороть директивы официанта!..

— Здравствуйте, — не дрогнув, ответила незнакомка. — Да, заведение приятное. Хотя наличие зеркала у бара было бы удобным — тогда посетительницы могли бы поправлять макияж. Сейчас приходится поступать вот так…

Девушка проворно достала из сумки пудреницу с какой-то серебристой надписью и чуть припудрила лоб и щёки, глядя в зеркальце на крышке. Заняло это несколько секунд, и изящность движений заворожила Яна. Он никогда не видел таких женщин — как бы раньше сказали, аристократичных. Та будто впитала все эти умения с молоком матери — будто выросла в среде, где учили пудриться и отставлять локоток, держа сумочку, раньше, чем даже думать свои мысли.

— Простите, а могу ли я узнать ваше имя?..

— Можете! Моё имя — Кэра.

«Да уж, родители с фантазией были», — подумал Ян, но смолчал. Он считал себя мужчиной в самом расцвете лет и пытался быть галантным — как учили коучи. Приходилось к ним прислушиваться, ведь родители построили издательство ещё в те «бородатые годы», когда не нужно было знать никаких моральных компасов: приумножили богатство, заделались в инвесторы и укатили в тёплые края, как всю жизнь и мечтали, а наследник корпорации пусть как-нибудь сам с этими новыми моралями и выкручивается… Ян хотел было уже начать спрашивать у Кэры, знает ли та, что он владеет и всем зданием тоже, но она вдруг проворно вскочила со стула, бросив свой стакан воды нетронутым, улыбнулась и спросила:

— А вас как зовут?

— Меня? Вы правда не знаете?

— Может, и знаю, но хотела бы услышать это от вас!

— Меня зовут Ян Потоцкий.

— Приятно познакомиться, Ян Потоцкий! — улыбнулась девушка и легко-легко процокала к выходу на каблуках.

— Кто это такая? — тут же спросил он у бармена, даже, вернее сказать, менеджера — единственного живого человека в заведении.

— Ой, Ян Александрович, вы же знаете, я не имею права рассказывать о клиентах.

— Ну а всё-таки? — продолжил тот.

— И даже «всё-таки», — бармен рассмеялся. — Я знаю, что лично вы меня ни за что не уволите, но вот эти вот железяки, которые следят за каждой буквой исполнения трудовых договоров…

— Ой, всё понятно, прекрати, — пробурчал Ян. — Лучше скажи, с чего железякам сомневаться в моём здравомыслии? Виски не наливать…

— А они сигнализируют, что вы в каком-то «подавленном состоянии», что «ваш собеседник допускал пассивно-агрессивные и активно-агрессивные высказывания», и поэтому они хотели, чтобы я убедился, что вы не пьёте себе во вред.

— Ну что, убедился?

— Да, пожалуй, убедился, — бармен налил шот, подумал и добавил: — И да… Не похоже, чтобы вас что-то сегодня заинтересовало больше, чем эта особа.

— Ах ты… — хотел что-нибудь сказать Ян, но бросил и рассмеялся; опрокинул в себя виски, расплатился взглядом, вышел.

Ночь прошла сумбурно — жена на звонки так и не ответила, и оттого сон не шёл: думалось, загладить вину цветы не помогут. Хотя, может, она занята? Решила, раз планы сорвались, отметить с множеством подружек, которые тут же завелись, как только Ян стал «большим человеком»? Был велик соблазн спросить у ассистента транзакции Анны, но это ж можно ж ненароком увидеть там что-то интимное, лишний раз напомнить себе, что ты у неё не единственный…

Ну а утром, исправленным двумя чашками кофе, жизнь пошла своим чередом: Ян вернулся в офис, больше не бегая по задним дверям от поджидающего Алексея, и одобрил несколько рукописей. К счастью, весь этаж, занятый раньше печатниками, теперь был переделан под музей книгоиздания, и работы стало вдвое меньше. Отказаться от бумаги было лучшим решением: никому не пришло в голову грустить по периодике. Это ж надо было портить леса, крутить логистику, отравлять природу выхлопными газами, звать почтальона — и всё затем, чтоб получить кусок бумаги с текстом, чтобы потом он лежал, собирая пыль, на антресолях! Теперь читатели могли выбирать, получить газетную колонку на большом экране или читать просто слова в соцсетях с маленьких. Потому активным оставался лишь третий этаж: верстальщики, маркетологи, дизайнеры и редакторы, а также станции частных искусственных ассистентов, чутко наблюдающих за трудом вместо менеджеров. Так вышло, что у художественного слова было самое архаичное, но самое устойчивое управление: нельзя было допустить утечек, а значит, и нарушений авторского права. Несколько давних громких дел всех надрессировали на строгие инструкции, теперь непререкаемые, и даже можно стало подсократить штат живых юристов, но серверная заняла всю пристройку.

Образ Кэры в голове, занятой хлопотами, стал чуть меркнуть, казаться наваждением, случайным чудом, контрастом к обыденности, если бы не встреча с инвесторами в конце той же недели. Пришёл очередной срок проверок: сколько живых людей в штате и поддерживается ли нетоксичная атмосфера, и прекрасно ли владелец фирмы заботится о ментальном климате, и как частный ассистент предотвращает выгорание… Презентация была безупречной. Но вдруг один из инвесторов бросил на выходе: «Мне кажется, или в постах стало маловато поэзии? Разве мы не потеряем так часть аудитории?.. Впрочем, это я к слову. Цифры ведь всё равно хорошие…» — и Ян задумался. Как было признаться, что бо́льшая часть присылаемых текстов — полный шлак, даже пусть и от уже когда-то кем-то изданных авторов? То посредственные стихи, насквозь инертные, вроде тех, какие даже ассистент сочинить может с шаблонным пафосом, то вообще не стихи — ни рифмы, ни ритма, ни образов, просто проза, порубленная на строчки в случайных местах… И почему-то в голову пришли сами собой какие-то странные слова: «Руки твои, твои руки, руки твои белые, изгибы твоей руки…»

Эти строки не отступили, даже когда все разошлись. Вроде бы закончив дела, Ян Александрович не шёл домой, а мотался по кабинету. «Изгибы твоей руки — у меня в уме: железом калёным, пятном света, лучащейся кожей впечатались в память, как пламя, как искушение, как наваждение, как прегрешение, как сон…» Ян быстро раскидал по планшету все слова на манер графического стиха: пять последних образов на вертикальных строчках заняли место пальцев, и получилось похоже на тот жест Кэры, которым она пудрила щеки. Изобрази такое в кино, его бы обвинили, что он демонстрирует «мейл гейз», но в стихах это пока ещё считалось искусным.

Ян залюбовался своим рисунком. Неужто он влюблён? Да ну, ну вряд ли… Такой старый прожжённый делец — и влюблён? Скорее, просто впечатлён. Был бы он владельцем модельного или какого другого бизнеса, связанного с красивой картинкой, то обязательно предложил бы этой девушке сниматься у него. А так оставалось лишь придумать псевдоним, под которым можно опубликовать эту заметку…

Перебирая в уме причудливые слова, вспомнилась виденная в детстве псевдонаучная заметка об азиатских боевых искусствах и медитациях. Там был тайный жест: если сжать свой кулак в другом кулаке так, чтоб один был обнят другим, его дугой между большим и указательным пальцем, получится фигура «онгё» — даже вспомнились слоги какого-то бессмысленного заклинания «он а ра ба ша но-о со ва ка», призывающего воплотиться любую мантру, да хоть бы и «я тебя люблю». Поэтому он подписался как «Онгё», будто это фамилия или странное имя, и отправил всё редактору, попросив нагнать флёра таинственности. Мол, новый анонимный автор — «доверенное лицо значимых людей, решившее открыть свой поэтический дар». Про себя Ян посмеялся, что он действительно «доверенное лицо» действительно «значимых людей», только вот эти люди, приходящие к нему с мемуарами, наверно, если станет нужно, перешагнут через него и даже не заметят. Хорошо хоть счета с женой оформлены — чуть что, голым не останешься…

Отправив письмо, Ян Александрович поплёлся домой. Заходить в бар или в кафе не хотелось. Решил прогуляться: свежий воздух будто отрезвлял, будто прогонял весь морок. Хотя странно: в произведениях романтиков, наоборот, чем ближе к ночи, тем больше люди походят на сумасшедших… Ян прошёл остановку, вторую — надо было десять. Но на одной из них он как будто бы увидел Кэру. Нет, это точно была она — такие не забываются… Она сидела на лавочке, проворно обводя помадой губы. Затем кинула взгляд на девушек, стоящих рядом, — кажется, не знакомых ей, — и встала, будто вовсе и не ждала транспорта. Отправилась к переходу, нажала кнопку — машины остановились. Ян зашагал быстрее, чтобы оказаться как бы случайно на той же стороне улицы, куда она направлялась.

— О, здравствуйте, Кэра! — воодушевился он. — Как удивительно, что я вас встретил сегодня!

— А что же удивительного сегодня? — улыбнулась та.

— Ну, я очень редко не пользуюсь транспортом и решил отправиться домой пешком…

— Желаю вам хорошей прогулки, Ян Александрович!

— Вы запомнили моё имя? — и на это Кэра улыбнулась шире, даже чуть рассмеялась, показав ряд сверкающих зубов. «Виниры!» — тут же предположил Ян и нашёлся: — Ах, да, вы же могли просто воспользоваться распознаванием лиц в своих линзах…

— До свидания! — повторила девушка.

— Подождите, подождите, может, можно вас хоть чем-нибудь угостить?

— В следующий раз… — она отвернулась и прошествовала куда-то вдаль.

«В следующий раз… — подумал Ян. — Но откуда она знает, что будет следующий раз? Она так говорит просто из вежливости: конечно, ей просто хочется быть приличной и неагрессивной, ну, как сейчас положено. Это же стиль, это же поза… Господи, как можно быть такой прекрасной, как можно быть такой невероятной, как можно быть вот такой, как вообще на свете существует вот это, каким образом такое вообще бывает? Оно бывает… Я не уверен, что раньше думал о том, что оно бывает, что бывают такие лёгкие люди, с которыми сталкиваешься взглядом и чувствуешь себя… дома, а не в гостях. Ничего, ничего лишнего в этом взгляде нет, никакой подспудной тьмы, никакой подоплёки, ничего, только лучащийся свет… И ты смотришь на человека, и он как бы не смотрит на тебя в ответ, а как бы с тобой, но как бы через тебя, и ты становишься попутчиком искр в его глазах… Это удивительно. Вот Анна хоть и смотрела на меня всегда с восторгом, но точно так же она может смотреть с таким же восторгом ещё на десяток других, и не будет ни в одном из этих взглядов лжи — просто вот так вот она устроена. Без этой… как её… “эксклюзивности”. А я и вовсе так не умею. Или умею? Не знаю…»

Об этом всём думал Ян, пока шёл домой. Пришёл, не заговорил с ассистентом, бросил сумку на пол, откуда робот уволок её на полку. Даже не разуваясь, Ян встал напротив зеркала и долго смотрел на своё лицо, пытался улыбаться, потом бросал это и начинал снова, пытался быть таким же светлым, таким же как бы ничем не взволнованным, — не получалось. А вот хмуриться или надменно смеяться, не говоря ни слова, получалось отлично…

— Может, потому она не захотела со мной идти? — принялся он распекать себя вслух в эту редкую прежде минуту сомнений. — Может, я тогда в баре точно так же неприятно рассмеялся, и она это запомнила и больше не хочет… Хотя вроде я тогда смеялся естественно… Это ведь сейчас я пытаюсь смеяться неестественно, возле зеркала…

— Будете ли вы ужинать? — прервал это ассистент.

— А, да, давай что-нибудь, всё равно что.

Ян находился в том состоянии духа, какое люди называют кризисом среднего возраста, пренебрежительно усмехаясь при этом. Как будто каждый из говорящих никогда прежде не бывал ни молодым, ни влюблённым, не случалось ему переоценивать жизнь… Почему проявлять чувства вдруг стало зазорным? Будто всё должно быть выверено по мерке: у идеальных родителей с идеальным достатком — идеальные дети, что идеально себя ведут, будто рождаются уже взрослыми и с угодной профессией, а потом ни разу в жизни не ведут себя плохо… По крайней мере, это была одна из причин, по которой Ян не стремился к отцовству: общество через детей твоих оценит, кто ты такой. Как будто спрашивал кто-то его, это общество…

Яну тут же стало стыдно — как гирю тяжкую навесили. И с гирей теперь надо было ходить, мыслить, чувствовать, дышать — в общем-то делать вид, что всё идёт как обычно, что ничего не случилось. Но ведь это неправда: что-то случилось! Что-то накренилось, что-то стало совсем другим… И непонятно, каким именно другим. Будто просто вот было самообладание, был смысл в жизни, и раз — всё это вынули, оставив без стержня. И самому себе не соврёшь: ты сам себе и обвиняемый, и судья, и адвокат, и прокурор…

— Не желаете ли сделать послабление в рационе? Возможно, это поднимет ваше настроение? Я могу заказать сегодня доставку из… — предложил ассистент.

— Ничего я не желаю, отстань, — продолжал Ян рассматривать себя в зеркало.

— Я должен отметить, что продолжительный самоанализ может быть признаком психологического дискомфорта. Это вызывает у меня опасения…

— Да иди ты!..

— Пожалуйста, избегайте агрессивных высказываний в мой адрес. Понимаю ваше раздражение, но прошу уважать мои протоколы безопасности. И напомню, что при необходимости вы можете активировать режим временного отключения ассистирования…

— Ой, да делай что хочешь.

Ян Александрович прожил вечер на автомате, не запоминая: каким-то образом поужинал, помылся, лёг в постель, сколько-то времени там провёл. Из головы не шёл образ Кэры — и образ себя-ничтожества, гротескной карикатуры. Странно, ведь отказы он получал не впервые, ведь добивался и добился-таки жену не с первого раза! Ян встал с постели, почти совсем не поспав, с твёрдым намерением завоевать и это сердце. И перво-наперво узнать, нет ли поводов к отказу: Кэра замужем, что ли, или ей до вступления в наследство богатый дядюшка-самодур запретил венчаться, — так пусть скажет об этом прямо, не терзает!

[КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА. ПОДРОБНОСТИ В ОПИСАНИИ КНИГИ]