Полонез

После чернобыльской трагедии деревня Рудня-Шлягина Ветковского района Гомельской области попала в зону загрязнения и была расселена. Сейчас она пребывает в запустении, и только руины католической часовни и заброшенное кладбище напоминают о том, что когда-то здесь кипела жизнь.

***

Сквозь раскрытое окно в комнату, которую Соня делила с младшим братом, задувал лёгкий летний ветер, путал Сонины волосы и переворачивал страницы. Она лежала на застеленной железной кровати, придвинутой вплотную к стене, на которой висел гобелен с изображениями пришедших к ручью оленей, и читала. Ничто не приносило ей большего удовольствия. Её читательский формуляр в деревенской библиотеке исписывался быстрее, чем сменяются времена года. На столе в комнате постоянно громоздились стопки книг. Погружаясь в чтение, Соня словно находила себя в героинях этих выдуманных историй. Парадоксально, но она ощущала себя более живой и настоящей, блуждая в границах фантазий. Она будто распечатывала пачки писем из разных эпох, отправленных разными адресантами, но врученных лично ей в руки, как предвестие чего-то волшебного, что должно вот-вот случиться. Но по неведомым причинам её судьба задерживалась в пути.

Сегодня она не чувствовала себя больше светловолосой зеленоглазой девчонкой из белорусской деревни. Пробегая взглядом по строчкам, она магическим образом перевоплощалась в юную цыганку Консуэло, дерзнувшую вернуть с того света своего погибшего мужа. «С тех пор, как Альберт умер, я люблю его, думаю лишь о нём одном, не могу любить никого другого. Вероятно, впервые любовь родилась из смерти, и тем не менее со мной случилось именно так.» «Нет ничего невозможного, когда нужно вознаградить добродетель, и, если ваша окажется достаточно высокой, вы получите высшую награду — они смогут даже воскресить Альберта и вернуть его вам.»

- Соня, ты идёшь на танцы?

В окне показалось лицо её подруги Ольги, и наваждение схлынуло.

- Мне что-то не хочется, Оленька, - ей трудно было объяснить подруге, что речь шла не меньше, чем о жизни и воскрешении из мёртвых.

- Ну, пожалуйста, Соня, мне неохота идти одной.

Соня вздохнула, выглянула за окно на колыхающиеся от ветра ветви яблони, постепенно возвращаясь в реальность воскресного дня, и заложила нужную страницу открыткой:

- Хорошо, я скоро, только переоденусь.

***

В клубе было жарко и накурено. У окна стоял проигрыватель, на котором крутилась пластинка с лиричными песнями. Но танцевали в основном девушки, разбившись на пары, пока парни разливали самогон за длинным столом. Для танцев Соня принарядилась в белое льняное платье с кружевным воротником, надела красные туфельки и белые носочки. И сейчас, сидя на лавке у стены, она отстукивала ритм мелодии носком туфельки. Ольга подошла к проигрывателю и сменила пластинку. Заиграла полька. Звуки привычной мелодии будоражили кровь, пьянили, вовлекая в весёлый танец. И Соня, положив руки на талию, пританцовывая, выдвинулась на середину комнаты. Она была в своей стихии. Щёки её раскраснелись, дыхание сбилось, она кружилась и вторила мелодии стуком каблуков.

Внезапно, развернувшись, она почувствовала, что упёрлась во что-то твёрдое, а плечи её сдавило железной хваткой. И она еле успела отвернуть лицо в сторону, уклоняясь от нежеланного поцелуя. От Николая, а это именно он сжимал Соню в объятиях, разило самогоном. Николай был старше Сони на несколько лет, когда-то они учились в одной школе, а теперь работали в одном колхозе. Он всё не оставлял своих попыток поцеловать её, силы их были явно не равны, и Соне приходилось использовать чудеса ловкости, чтобы каждый раз уворачиваться, когда его лицо оказывалось в опасной близости от её лица.

- Пусти, завтра тебе самому же будет стыдно.

Николай ослабил хватку, и Соня, воспользовавшись моментом, выскользнула из его рук.

Она выскочила из клуба, захлопнув за собой дверь, за которой не смолкала музыка и шум голосов, и окунулась в звуки совсем иного рода снаружи. Стрекотали сверчки, невдалеке квакали лягушки, соседская собака подняла лай, когда Соня проходила мимо. Соня отчаянно нуждалась в том, чтобы вдохнуть свежего вечернего воздуха и унять сумасшедшее биение сердца. Сама не заметила, как она прошла половину деревни и уже поднималась по дороге, ведущей на холм к часовне.

Некоторые ребята после школы уехали поступать в Гомель, но Соня неосознанно ощущала себя принадлежащей этой земле, родной деревне, родному Полесью. Она будто была связана с этой землёй тысячью невидимых нитей, которые никогда не решилась бы оборвать. Соня часто любила бродить одна, и сейчас дорога привела её в место её привычного уединения. При свете луны всё вокруг казалось волшебным, и можно было представить себе, будто время отмотало свой бег на многие годы назад.

Католическая часовня, возвышавшаяся над деревней, пустовала и была давно заколочена, постепенно разрушаясь ветрами и ливнями. Только совсем древние бабульки проходя мимо крестились, устремляя взгляды вверх на крест. Но этой ночью, освещённая луной, часовня звенела и дрожала гулом песнопений, столетия назад наполнявших её. Соня могла бы поклясться, что она отчётливо слышала колокольный благовест. Рядом с часовней располагалось старое деревенское кладбище: за частью могил исправно ухаживали, подновляя оградки на Радуницу, наводя порядок и оставляя цветы, часть дореволюционных выглядели совсем заброшенными.

Место на кладбище рядом с часовней было отведено под панский склеп. Про панов Халецких Соне было известно лишь то, что они жили тут до войны 1812 года. Из всех панских могил в склепе, надписи на которых ещё сохранились, её внимание всегда привлекала одна с годами жизни некоего Анджея Халецкого, 1739-1764. Пытаясь представить себе его жизнь, соотнеся её с изученным на уроках истории, она вспоминала только даты раздела Речи Посполитой, но это казалось настолько далёким прошлым, что её воображение пробуксовывало. Соня рисовала себе картинки, мечтая, как мог бы выглядеть этот Анджей Халецкий, умерший в таком юном возрасте, немногим старше её. Наверняка он был высоким, статным и сказочно красивым.

Спустившись в склеп, Соня опустилась на колени на могиле Анджея и коснулась углублений выгравированных букв и цифр, потом провела рукой чуть выше надписи. В склепе стояла кромешная тьма, но Соня знала, что её пальцы пробегаются по изображению профиля хищной птицы. Её всегда завораживало это изображение, в котором ей виделся смысл, который она никак не могла разгадать. «Вероятно впервые любовь родилась из смерти», - повторила она себе прочитанные днём строчки, - «Так можно было бы сказать и о моей любви». Вероятно, любить человека, умершего два века тому назад, представлялось ей безопасным, в конце концов она позволяла себе вообразить любые черты.

***

Когда Соня добралась до дома, спать ей оставалось всего несколько часов. В понедельник была её смена, и пришлось встать затемно, чтобы не опоздать в коровник к пяти утра. За прошедший год Соня успела привыкнуть к своей работе и рутинно выполняла всю необходимую последовательность действий. В сарае рядом с коровником она переобулась в резиновые сапоги, надела брезентовый фартук и повязала на голову косынку, чтобы волосы не падали на лицо и не мешали. Коровник встретил её обыденной смесью запахов навоза, сена и парного молока. Соня прошлась по ряду своих коров и заглянула в первое стойло, вымыла вымя коровы тёплой водой, насухо вытерла и подключила аппарат. Через несколько минут, когда звук журчания молока в ведре сменился на стук редких капель, отключила аппарат, сняла его, сдоила вручную последние струйки молока и перенесла аппарат в следующее стойло, а полученное молоко из ведра перелила в бидон, процедив его через марлю. Через несколько часов утренняя дойка была закончена и бидоны стояли наполненными. Пора приступать к уборке.

- Соня, тебя брат зовёт, - в коровник заглянула Ольга.

- Хм, разве уже закончились уроки? Вот сейчас всыплю ему за то, что он прогуливает.

Соня приставила к стене грабли, которыми собирала сено, выглянула из коровника и прошлась до калитки, где её поджидал младший брат.

- Ты почему не в школе? – она постаралась придать своему голосу суровости, подражая родителям.

- Мама просила передать, бабушке плохо.

Соня побледнела, и её гнев тотчас сменился растерянностью.

- Бабушка хочет тебя увидеть, - добавил он тихо, косясь на носок своего ботинка.

Это известие не предвещало ничего хорошего. Бабушка была в том возрасте, когда люди уже не очень принадлежат этому миру, собираясь в дорогу. Соня понимала, что бабушка хочет с ней попрощаться. И она во что бы то ни стало обязана была успеть. Соня поручила Ольге отпросить её у бригадира, надеясь, что он войдёт в её положение, и не переодеваясь помчалась домой.

- Ей немного получше, - встретила Соню мать, - дай Бог, обойдётся.

Бабушка лежала в своей крохотной комнатке, из всей мебели в которой помещались только кровать да комод. Над кроватью привычно сушились связки трав. Окно было занавешено. Когда Соня вошла в комнату, она сразу почувствовала сладкий запах, исходивший из тлеющего пучка травы в миске.

- Бабушка, ты уверена, что доктор разрешает так дымить? Давай я открою окно.

- Соня, наконец-то, где же ты запропала, - бабушка проигнорировала её вопрос, - У меня мало времени, милая, - и обернувшись к матери, - Мне нужно поговорить с внучкой сам на сам.

Мать послушно вышла за дверь и закрыла её за собой. Когда в комнате никого не осталось, кроме них двоих, бабушка велела Соне открыть верхнюю шуфлядку комода и принести гребень. Выполнив бабушкину просьбу, Соня наклонилась к ней:

- Хочешь, чтобы я расчесала тебя? Ты такая красивая, бабушка.

Бабушке было уже что-то около девяноста лет, точного года и дня рождения та не знала, но сейчас глядя на её лицо Соня была поражена тем, насколько гладеньким и белым оно выглядело, как будто болезненная бледность только подчеркнула её красоту.

- Не надо, дорогая, я хочу, чтобы ты забрала его себе, когда я умру.

- Что ты такое говоришь, бабушка? Не хочу такого слушать, тебе ещё жить да жить.

Но бабушка сурово поглядела на неё и, судя по всему, не надеясь на непутёвую внучку, сама вложила гребень в карман Сониного фартука:

- С этим гребнем я передаю тебе свою силу, - видимо выражение лица Сони не понравилось бабушке, - не шуткуй, ты давно это знала.

Соня действительно давно знала от бабушки её секреты. Полдеревни приходили к бабушке за снадобьями, травками и заговорами. Вот только Соня всегда относилась к этому знахарству как к суевериям давно забытых дней.

- Бабуленька, на дворе двадцатый век, в городе построили новенькую больницу, нет никакой колдовской силы, это всё суеверия.

- Помолчи, глупая, и послушай, что я скажу. В нашем роду сила эта передаётся через поколение по женской линии, я получила её от своей бабушки, а ты получишь от меня. Когда я умру, все мои знания и способности перейдут к тебе. Слушай ещё, за печкой найдёшь тетрадь мою со всеми рецептами и заговорами.

- Ну, подумай только, как на меня посмотрят в деревне. Я же комсомолка. Ну какая из меня колдунья.

- Самая взаправдашняя.

- Да меня на собрание вызовут!

- А ты молчи, не говори никому. Люди сами поймут и придут за помощью.

- А ты слышала, бабуленька, что люди в космос летают? – улыбнулась Соня.

- Слышала, милая, и чегой? Болеть-то они от этого не перестали, в космосе лекарств нет. Что ты меня всё забалтываешь, да забалтываешь, - наконец рассердилась бабушка, - А ну отвечай, обещаешь ты мне, что силу сохранишь и никому в помощи не откажешь?

Соня вздохнула:

- Обещаю, бабушка.

Бабушка умерла тем же вечером. Она ушла тихо, закрыла глаза и будто заснула, будто исполнила всё предназначенное ей судьбой. Соня долго не могла отойти от её смерти. Только после расставания она поняла, что потеряла самого близкого человека. Их разделяли многие годы жизни, но не к родителям и подругам, а именно к бабушке Соня всегда бежала за советом, именно с бабушкой могла позволить себе быть откровенной, не боясь осуждения и непонимания. Они принимали чудачества друг друга, доверяя друг другу. Соня делилась с бабушкой своими фантазиями, которые та всегда воспринимала всерьёз, а бабушка делилась с Соней колдовскими секретами, над которыми Соня всегда подшучивала.

Спустя несколько недель после похорон Соня начала замечать ещё одну странность. Она глядела на своё лицо в зеркале и узнавала бабушкины черты, угадывала бабушкины интонации в своём голосе и выхватывала бабушкины особенные словечки в своей речи, как будто какая-то частичка её не ушла совсем, растворившись в бесконечном океане мироздания, а принадлежала теперь Соне, продолжаясь в ней. И это служило утешением.

***

Словно все воды мира должны были пролиться этой ночью на деревню. Грохотал гром, то вдали, то совсем близко, небо прорезали молнии. Соне никак не удавалось заснуть, она ворочалась с боку на бок и слушала завывания стихии за окном. Внезапно среди этого первозданного хаоса раздался стук в дверь. Мать с отцом крепко спали, и Соня, встав с постели, накинула кофту и, ступая на носочках, чтобы никого не разбудить, прокралась к двери.

- Кто там?

- Прошу вас, помогите, - послышался взволнованный женский голос.

Соня отворила дверь и увидела на пороге соседку тётю Любу. В руках она держала сына, завёрнутого в одеяло и брезентовую накидку от дождя.

- Что-то случилось?

- Сонечка, помоги, только на тебя одну надежда.

- Несите его сюда, - она проводила тётю Любу в комнату и помогла уложить мальчика на кровать, - Что с ним?

- Сонечка, у него жар, и ничего не помогает, я уж и отпаивала его, и самогоном растирала, но он весь горит.

- Чем же я помогу? Вам не ко мне надо, тётя Люба, а в больницу его везти, в Ветку.

- Автобус в город будет только утром. Бог знает, протянет ли он до утра. Я бегала просить машину у председателя, но он говорит, дороги совсем размыло, мы не проедем, машина застрянет в грязи.

- Ох, что же делать.

- Сонечка, твоя бабка знала, что делать, и наказывала, как её не станет, у тебя помощи просить.

- Тётя Люба, о чём вы?

- Пошепчи на нём, забери хворь, только у тебя такие силы есть.

Соня стояла в растерянности. Она осознавала, что не может взять на себя ответственность за жизнь ребёнка, но и отказать сейчас, когда иного выхода не было, тоже не могла.

- Подождите, я сейчас, - прошептала она.

Соня вышла из комнаты и вернулась через несколько минут с охапкой свечей и пожелтевшей тетрадью. Она расставила свечи в изголовье кровати, так что блики света отражались в каплях пота на лице мальчика, открыла тетрадь, протянула руки, держа их на некотором отдалении от головы мальчика, и начала шептать. В первые минуты ничего не менялось. Мальчик всё так же тяжело дышал, капли дождя били в оконное стекло, завывал ветер. Соня попыталась сосредоточиться, забывая о себе, превращая всю себя, своё тело, свои мысли в пульсирующий поток энергии, поток любви к этому миру, этому ребёнку, как если бы она сама его родила, как если бы от его жизни зависела её собственная жизнь. И постепенно она начала ощущать тепло в ладонях, сильнее и сильнее, пока наконец не отдёрнула руки. Мальчик выглядел мирно спящим. Соня дотронулась ладонью до его лба и с облегчением перевела взгляд на его мать, всё это время неподвижно стоявшую рядом:

- Жар спал.

Тётя Люба кинулась к ребёнку, целуя его лоб и щёки, обливаясь слезами, потом обернулась к Соне и взяв её ладони в свои принялась целовать их:

- Сонечка, спасибо тебе!

Соня, смущаясь, поспешила вызволить свои руки и встав с кровати отойти на безопасное расстояние:

- Путь он поспит тут, тётя Люба, не тревожьте его уже, но завтра утром вам непременно надо отвезти его в больницу.

- Конечно, Сонечка.

Пока тётя Люба остаток ночи сидела в детской с сыном, Соня вышла на крыльцо под капли дождя, обхватила колени руками и разревелась. Невыносимо трудно было осознать, что произошло сейчас и какую роль в произошедшем она сыграла. Её захватил вихрь эмоций: радость, оттого что у неё получилось, и страх ответственности перед людьми за свой дар, понимание собственной силы и одновременно полная опустошенность. Она вывернула себя наизнанку, и что сейчас от неё осталось? И вместе с тем Соня начала вспоминать все те моменты, которые прятала от себя в глубинах памяти, не желая признаваться себе в том, что с ней что-то не так. Она перебирала детские воспоминания о цветах, которые никогда не увядали, стоило ей срезать их и поставить в изголовье кровати, о разбитых после падения с велосипеда коленках, заживавших неестественно быстро, о том, как легко ей давалась учёба, потому что она всегда предугадывала, когда ей отвечать и каков будет вопрос, о всех тех моментах, которые она не могла себе объяснить, когда она невольно использовала свою силу.

***

Так прошёл год. Люди приходили к Соне за помощью, она заваривала травы, шептала наговоры, и болезни отступали. Волей-неволей занятие, которым она предавалась только в память о бабушке и оттого, что не могла отказать просящим у неё, стало приобретать для неё новый смысл.

- Возможно, действительно, есть какая-то сила во мне, - всё чаще задумывалась она, но сама пугалась этих внезапных мыслей.

Тетрадь, которую оставила Соне бабушка, была зачитана до дыр. В основном там описывались простые рецепты, и ничего магического в них не заключалось. Что если ромашка действительно успокаивает, а куркума и кора ивы снимают боль, лист малины помогает при женском недомогании, а семена льна при тошноте. Ведь и в составе обычных лекарств, что отпускают в аптеке, тоже содержатся травы.

Но последние несколько страниц тетради были совсем иного рода. Они содержали странные вещи, которые вряд ли могли пригодиться в реальной жизни и скорее приводили в смятение. Это были заговоры от вурдалаков и от упырей. От укуса упыря защищали цветы чеснока и святая вода. Изложенные детали одного из ритуалов и вовсе страшили. В нескольких предложениях говорилось о том, как вызвать душу человека с того света на разговор. Соня считала себя устойчивой в своих убеждениях атеисткой и конечно никогда бы не вздумала поверить в такую бессмыслицу, никакой души нет ни на том свете, ни на этом. А умерший человек всё равно, что засыпает. И всё же нет-нет, да червячок сомнения подгрызал её мысли. В конце концов разве не будет настоящим научным опытом провести этот ритуал, убедившись, что ничего не сработает, и тогда уже с полным правом отрицать его как глупое суеверие. Ведь она же ничего не теряет.

И вот настал день, точнее ночь, потому что согласно бабушкиным записям, действовать нужно было только в полнолуние, когда Соня решилась проверить. Как только в доме все уснули, она бесшумно выбралась за дверь и проскользнула в курятник. Дальше предстояло самое сложное. Необходимо было поймать курицу для жертвоприношения. Конечно, на утро мать хватится недостающей курицы, и Соне достанется, ну что ж, наверняка ничего из этого ритуала не выйдет, а из курицы получится прекрасный ароматный суп. А Соня пострадает от матери за науку.

Когда Соня с отловленной курицей и топором в полночь полнолуния шла по деревне, она готова была молиться несуществующему Богу, только бы не встретить никого из односельчан. Но по счастью все приличные жители мирно спали в свои кроватях, и ни одно из окон в деревне по дороге к кладбищу не горело.

Взобравшись на холм, Соня подошла к склепу панов Халецких. Луна ярко освещала надпись на склепе, зелёный цвет мха, выросшего за десятки лет в ложбинках между камнями, казался ещё ярче, чем днём. Соня отодвинула кованую дверь, которая никогда, сколько она себя помнила, не была заперта на замок, и прошла внутрь склепа. Внутри было темно и сыро. Ей пришлось сделать несколько шагов вниз по ступенькам. В стенах склепа имелся ряд углублений, в которых были похоронены тела, закрытые неподъёмными каменными плитами. Соня достала принесённые восковые свечи и расставила их вокруг. Чиркнула спичкой, зажгла свечи, и внутреннее убранство склепа осветилось слабым мерцанием, пятна света и тени, сменяя друг друга, заиграли на стенах. Соня опустилась на колени, положила трепещущуюся курицу на могильную плиту Анджея и одним точным и сильным ударом топора отрубила ей голову. В этот момент ей показались особенно неуместными и глупыми все её действия, но отступать было уже поздно, и когда кровь пролилась на могилу, она раскрыла бабушкину тетрадь, трижды поплевала через левое плечо и начала шептать. Как только положенные слова были произнесены, ничего не переменилось. Блики огня всё так же играли на стенах склепа, и та же тишина обволакивала пространство.

- Странно было бы ожидать чего-то иного, - сказала она самой себе.

Всё же не без сожаления Соня поднялась, задула свечи и вышла из склепа на лунный свет. Тем не менее она тут же почувствовала, что что-то преобразилось в окружающей обстановке, хоть и не могла дать себе отчёта, что именно. Ткань мироздания будто расползалась, и сквозь неё просачивались мелкие капли тумана, зависали в воздухе. Не прошло и нескольких минут, как Соню, склеп, кладбище и всю деревню окутал непроницаемый молочный туман.

И вдруг она услышала чьи-то шаги. Страх мелкими иголками пробежался по ней от макушки до пяток. Она метнулась обратно в склеп, словно пытаясь найти защиту в темноте и замкнутости его пространства, но внутри только сильнее ощутила, что её жертва уже была принята, а значит то, чего Соня так жаждала, исполнилось. В ужасе она поднялась вверх по ступенькам склепа, в проёме которого она уже видела мужской силуэт.

Мужчина лет тридцати стоял прямо напротив неё, и ей никак не удалось бы прошмыгнуть мимо него. Он схватил Соню за руку, и удивление застыло на его лице:

- Анна, это ты?

Вернее было бы сказать, что Соня увидела, как его пальцы обхватили её запястье, но она не чувствовала никакого прикосновения, и если бы её глаза были закрыты в этот момент, то всё, что она ощутила бы, лишь лёгкое дуновение ветра.

- Вы ошиблись. Меня зовут Софья.

- Прошу меня простить, вы поразительно похожи на одну мою очень давнюю знакомую, - мужчина не отрывал своего взгляда от её лица, изучая в подробностях её черты.

Наконец, незнакомец отпустил её руку и отошёл на шаг, позволяя ей рассмотреть его. Сомнений быть не могло, перед ней действительно стоял Анджей Халецкий, которого она так отчаянно пыталась воскресить из мёртвых. Волосы его были светло-русыми, глаза серыми, черты лица заострёнными. Такую одежду, как была на нём, Соня видела только на полотнах художников в Гомельском музее и в историческом кино. Но кроме одежды было ещё что-то другое в его взгляде, его причёске, его манере смотреть на неё, что сразу выдавало в нём человека другого века, какая-то старомодность.

- Я так отвык от человеческого облика. Не бойтесь меня, - он верно угадал испуг в её глазах, - мне нужно время, чтобы привыкнуть.

Он действительно стоял на ногах слегка неуверенно, как будто был пьян или болен. И он всматривался в её глаза, словно пытаясь отгадать сложную загадку:

- Должно быть, прошло много лет.

- Вы Анджей? – спросила Софья, хотя ответ, которого она одновременно страшилась и жаждала услышать, она уже знала.

- Простите мне мою неучтивость, позвольте представиться, Анджей Халецкий, - он взял её руку в свою и коснулся её губами.

И вновь она не почувствовала ничего, кроме лёгкого дуновения ветра. Её поразило то, насколько реальным он выглядел, не в призрачной оболочке, не только лишь голос, но плоть и кровь, и всё же тепла человеческого тела она не ощущала, словно бы всё происходящее было сном, а Анджей – лишь образом этого сна. Она не знала, как задать ему вопрос, мучивший её, любые формулировки казались абсурдными, в самом деле, разве интересуются первым делом у незнакомцев, живы ли они или мертвы. Анджей выручил её:

- Не мучайте себя. Я больше не являюсь частью этого мира. Я пришёл только, потому что вы позвали меня. Милое дитя, кто же вы?

Софья уже готовилась было произнести что-то привычное про работу, но слова застыли у неё во рту, как совершенно неподходящие времени и месту. Если Анджей умер в 1764, то понадобились бы долгие объяснения. Кроме того, если уж она оказалась героиней собственных мечтаний, то вернее будет названная ею другая роль:

- Ещё вчера я задумалась бы над ответом на ваш вопрос, но тот факт, что сейчас вы стоите передо мной, позволяет мне в полном праве называть себя чародейкой. Но я не просто чародейка, я та, кто не знает и боится собственной силы.

- Почему вы позвали меня, пани София?

И тогда она высказала слова, которые всегда знала про себя, но таила запрятанными где-то очень глубоко внутри, где никто не смог бы их найти:

- Я не принадлежу этому времени и никогда не принадлежала. Я хотела найти вас. Мне кажется, я ждала вас всю жизнь, но вы не приходили ко мне. И тогда я использовала всю свою силу, чтобы вернуть вас с того света.

- Вы говорите так же, как Анна. Мне не хотелось бы обойтись с вами так же жестоко, как с ней.

Он снова протянул свою руку и коснулся её щеки, проведя по ней большим пальцем:

- Вы считаете, что я мёртв?

Софья смутилась.

- Погодите, вы правы, в этом склепе покоится моё тело, и облик, который вы подарили мне на эту ночь – всего лишь призрачный облик, что растает к утру. У меня мало времени. Но мне не хотелось бы уходить, пока вы не утолите моё любопытство, объяснив мне ваше сходство с Анной.

- Но кто такая эта Анна, о которой вы говорите?

- Анна – та женщина, которая когда-то наложила на меня проклятие. Но я не злюсь на неё, вероятно она была в своём праве злиться.

- Проклятие? Вы хотите сказать, что Анна тоже была чародейкой?

- Анна… - он замолчал, будто не осмеливаясь касаться этого имени, - Анна была самым прекраснейшим из божьих творений. В ней было столько свободы, сколько ни в одном другом человеке, она была создана из внезапных порывов ветра и брызг воды горных рек, из жарких искр пламени и опаляющих солнечных лучей, и всё же она была несвободна, являясь крепостной моего отца.

- Странно, что вы приняли меня за неё, по всей видимости она была необыкновенной женщиной.

- Вы так же не производите впечатление обыкновенной женщины.

Софья покраснела:

- Я не нахожу другого объяснения, но возможно ваша Анна – моя дальняя родственница. Если бабушка права, наша сила передаётся через поколение, и если Анна была крепостной в здешних краях и обладала той же силой, и так похожа на меня, что вы спутали нас, то возможно она моя пра-пра-бабушка?

- Да, это возможно, - задумчивость на лице Анджея сменилась озарением.

- Но что это за проклятие, о котором вы говорите?

- Проклятие Анны острым ножом разрезало мою жизнь на две. То, каким я себя помню первые двадцать пять лет моей жизни и последующие двадцать – разная история. Вероятно, всего лишь умереть было бы для меня не худшим наказанием.

- Цифры на вашей могиле говорят о том, что вы умерли в двадцать пять лет. Где же вы провели последующие годы?

- Боюсь, это покажется вам удивительным, хотя после сегодняшней ночи сомнительно, что существуют вещи, которые могли бы привести вас в замешательство. В своём гневе Анна велела мне обратиться в сокола.

- Я не понимаю. Вы, вероятно, шутите надо мной. Разве может человеческая душа переродиться в птицу?

- А я то надеялся, что если вы чародейка, то это вы дадите мне ответы на все вопросы, - Анджей улыбался, - Виной всему чары, которыми владела ваша родственница.

- Мне кажется, мне не хватает какой-то связующей нити в вашем рассказе. Всеслав Чародей был наделён искусством обращения в сокола. Но вы не чародей.

- Увы, хотел бы я, чтобы во всём этом была моя воля, но её не было.

- Отчего же Анна наложила на вас проклятие?

- Вероятно мне следовало начать свой рассказ с самого его начала, чтобы не вводить вас в смятение. Мы с Анной любили друг друга. Вернее сказать, я был нечестен с ней до конца. Анна растворялась в любви вся без остатка, такой уж она была. Она умела ненавидеть так, что камни взрывались, рассыпаясь в песок, но когда она любила, то превращалась в нежнейшее облако заботы и ласки. Я безумно влюбился в неё, но, когда разум возвратился ко мне, нам пришлось расстаться. Что за нелепая затея – обвенчаться с крепостной, даже Анне было не под силу настолько одурманить меня. И когда я отверг её, гневу её не было предела. Нет силы страшнее разгневанной женщины. И тогда Анна наложила на меня проклятие, о котором вы уже знаете. Но я не сразу осознал всю его разрушительную мощь. Она велела мне обратиться в сокола на семь дней и убираться с глаз её долой. Так и случилось. Душа моя покинула тело, и обернувшись соколом я на семь дней покинул эти места. Не учла Анна того, что мой отец, обнаружив моё бездыханное тело, решил, что я мёртв, и тело моё было замуровано в этом склепе, и до сих пор оно покоится там, а я так и остался в обличье сокола на остаток своих дней, потому что душа моя не могла вырваться и вернуться.

- Выходит, вы обидели мою пра-пра-прабабулю. А я-то по глупости полагала, что в ваши времена мужчины были честнее и благороднее. Но мужчины всегда остаются мужчинами. Как наивно.

- Вы ничего не знаете обо мне. Отчего же вы полагаете меня хорошим человеком? Пани София, вы нарисовали себе в воображении образ, но я хоть и мёртв, не могу принять любой облик, который вы пожелаете.

- Простите, мне не стоило осуждать вас.

- Уверяю вас, за двадцать лет скитаний в обличье сокола я успел в полной мере осознать свою вину. Но хуже было то, что и Анна не могла найти себе покоя, мучаясь от последствий своей ошибки. Она хотела наказать меня на семь дней, а наказала меня и себя на двадцать долгих лет. Я прилетал к ней, она была единственным существом, знавшим о моей участи, но она по-прежнему не хотела меня видеть, кидаясь в меня камнями, прогоняя меня, и тогда я покинул эти места, вернувшись незадолго до её смерти. Но даже будучи при смерти Анна не захотела впустить меня и простить. Когда она умерла, её чары развеялись, и я тоже обрёл покой, который вы нарушили этой ночью.

- Вы сердитесь на меня за это?

- Пожалуй, чтобы принять решение, сердиться ли на вас, мне бы хотелось узнать вас, - Анджей протянул ей руку.

Софья взяла его за руку и послушно последовала за ним. Они вышли за ворота кладбища и устроились на валунах у часовни. И весь остаток ночи они проговорили о тех вещах, которые составляют самую суть жизни. Но с первым солнечным лучом образ Анджея растворился, словно его никогда и не было, и Софья уже не была уверена в том, не причудилось ли ей всё произошедшее.

***

Месяц после свидания на кладбище Софья не могла найти себе места. Днём и ночью она постоянно возвращалась мыслями к Анджею. Замечтается в коровнике и расплескает молоко, зазевается и забудет про пирог в печи, пока дым не окутает всю хату, режет лук, непременно резанёт по пальцу, зашивает рубаху – уколется иголкой. Всё валилось у неё из рук. Она почти перестала есть, перестала чувствовать вкус еды. Когда уходила гулять, то забывала, в какую сторону она уходила, и в какую сторону ей возвращаться, и чуть не заблудилась в лесу в нескольких километрах от деревни, в местах, которые знала с самого детства. Каждую ночь она смотрела на небо в ожидании, пока луна сначала уменьшится, а потом вновь начнёт расти, и отсчитывала дни до нового полнолуния.

Но самое худшее было не это. С первого же дня после ритуала к её окну стал прилетать сокол. Он стучал клювом в стекло, и Софья распахивала окно, впуская его. Сокол вёл себя, как ручная птица, садился к ней на колени, и когда она заглядывала в его глаза, ей казалось, что он понимает её, как человек. Но это означало, что что-то пошло не так, и душа Анджея не вернулась в иной мир. И тем скорее необходимо было выяснить причины и всё исправить, если это в её силе.

Странно было ещё то, что после произнесённого ею заклинания изменилась не только ткань мироздания, изменилась сама Софья. Изменилась её осанка, в которой будто начало проявляться что-то величественное, её походка, лёгкость её поступи сравнилась бы теперь со скольжением лебедя по глади озера. Она говорила по-иному, изменился её голос и те слова, которые она произносила, построение фраз. Она будто срасталась своим естеством с совсем иным временем, войдя в него через заклинание и соединившись с ним. Она превращалась в чародейку.

Вторая жертва должна была быть иной, приходилось прибегать к изобретательности. И в следующую ночь полнолуния Софья выбрала кролика. Она нарядилась в своё самое красивое красное льняное платье и вплела в волосы васильки. Не сомневаясь более в успехе своего предприятия, она беспокоилась о том, в её ли власти понравиться тому, кого она имела власть притянуть к себе. И когда красные капли крови убитого животного запачкали её красное платье, и туман вновь окутал деревню, проникая под кожу, сознание Софьи уже не было наполнено страхом, а лишь предвкушением новой встречи.

Анджей выступил к ней из тумана:

- Пани София, вы наверно догадываетесь, что ни на день моя душа не покинула вас? - Он улыбался, но в его глазах читалась грусть.

- Вы прилетали ко мне всё это время?

- Каждый день.

- Мне не следовало обращаться к этой магии, которой я не владею в полной мере.

- Вы считаете, что я сожалею о том, что вы призвали меня?

- Вы в своём праве гневаться.

- Но встретить вас в этом мире – возможно это стоит ещё двадцати лет в обличье сокола.

- Вы видите не меня, а Анну во мне.

- Возможно отчасти, но разве это имеет значение?

Софья покачала головой:

- Никто не должен быть так наказан. Никто не заслуживает такого. Похоже мы с моей пра-пра-бабулей вместе натворили бед. Видимо это у нас в крови.

- Не мучайте себя. Мне нравитесь именно вы, София, такая какая вы есть, я рад встрече с вами.

- Вы смеётесь надо мной. Почему я должна верить вам, если знаю теперь всю вашу историю?

- Я мёртв, пани Софья, какой смысл мёртвому лгать?

- Вы лгали Анне.

- Там, за гранью этого мира ложь не имеет цены. Мы беспокоимся о стольких вещах, пока мы живы, но единственное, что имеет ценность – человеческое тепло. Я не знал этого при жизни, иначе никогда бы не поступил так с Анной. И тем более не хочу поступать с вами дурно сейчас.

- Но это я виновата перед вами, - Софья ощутила, как земля начинает уплывать у неё из-под ног. Её захлёстывало чувство вины перед Анджеем, и в то же время она так рада была его увидеть, - Я веду себя эгоистично с вами.

- Перестаньте винить себя за то, что вы нарушили мой покой. Вы подарили мне возможность исправить то, что я сделал с Анной.

И тут Софьино сознание пронзила догадка:

- Вы рассказывали о том, что умерли в тот же день, что и Анна. Но это означает, что вы должны были встретиться в посмертии…

- Увы, но мы не увиделись больше. Вероятно боль, которую я причинил ей, была настолько сильна, что она не захотела простить меня и после смерти.

- Вероятно, её любовь к вам была настолько сильна, что часть её передалась мне. Иначе как объяснить то, что меня так тянуло проводить дни у вашей могилы, хотя я ничего не знала о вас.

Софья возвела глаза к небу, словно бы она могла увидеть всех своих умерших где-то там в небесной выси, и с горечью заметила, что небо на востоке начинало светлеть, а звёзды гаснуть:

- Отчего летние ночи так коротки? К рассвету я снова потеряю вас. Как мне жаль, что я не могу вернуть вас в наш мир насовсем, - Софья была близка к тому, чтобы расплакаться.

- Не грустите. Мне хотелось бы сделать для вас что-нибудь хорошее, пока рассвет не разлучил нас, - его лицо приобрело торжественное выражение, - Пани София, разрешите пригласить вас на тур полонеза.

- Я бы с радостью ответила вам «да», но, к прискорбию, я не умею танцевать полонез.

Но Анджей не дал ей возможности отступить:

- Не переживайте об этом, я буду вас вести.

Он протянул ей раскрытую ладонь, и она вложила свою руку в его. Если бы случайный прохожий оказался сейчас на кладбище, то увидел лишь красивую девушку в красном платье, с вплетёнными в волосы цветами, которая кружилась в одиночестве среди могил под звуки неслышной мелодии при свете полной луны. Но Анджей твёрдо вёл её, так что она разучила все шаги и повороты.

Оказавшись во время одного из поворотов с ним лицом к лицу, она заглянула в его серые глаза и прошептала:

- Я сожалею сейчас лишь о том, что не чувствую тепла ваших рук.

- Мне тоже невыносимо жаль, пани София, что я не могу к вам прикоснуться.

Танец снова разлучил их и когда свёл вновь, Софья уже нашла ответ на вопрос, который беспокоил её:

- Есть только один способ исправить то, что я натворила. Вы должны забрать меня с собой, чтобы отменить мою ворожбу, - и она приложила палец к его губам, не желая слушать возражения.

***

На сей раз мучения её были серьёзней. Её разрывало между жалостью к себе, желанием длить эти полнолуния вечно и чудовищностью наказания Анджея, между чувством, что она наконец нашла своего человека, и долгом, который велел ей расстаться с ним и вернуть его душу на место. Анджей не принадлежал ей и не являлся игрушкой в её руках, и ей необходимо было положить этому конец.

Сокол так же прилетал к ней, стучал клювом в окно. Она так же впускала его и вела с ним долгие разговоры, рассказывая о будничных вещах: о своих коровах и деревенских танцах, о прогулках и летнем купании, но больше всего – о тех историях, которые она читала, и тех фантазиях, которые будоражили её.

Месяц подходил к концу, песочные часы её раздумий пересыпались, и нужно было принимать решение.

В этот раз она не взяла для жертвы ни курицу, ни кролика. Теперь Софья знала наверняка, как нужно действовать. Наступил сентябрь, ночь полнолуния выдалась холодной. Всё стало другим. Луна больше не светила ярко, её то и дело скрывали набегавшие тучи. Приятную вечернюю прохладу августа сменил равнодушный к человеческому уюту осенний ветер. Софье пришлось закутаться в тёплую шерстяную кофту и надеть грубые ботинки – совсем неподходящий наряд для свидания. Но не свидания она искала. Пока Софья добрела до кладбища, она сильно продрогла, ветер пробирал до костей. Изменилась и сама Софья: взволнованное любопытство первой ночи и радостное предвкушение второй сменила спокойная обречённость.

Софья пробралась в склеп, опустилась на колени на могилу Анджея, достала припасённый столовый нож, зажмурилась и резанула по руке. Острая боль пронзила её, но пока свежая кровь стекала с запястья на могильную плиту, пока сознание не покидало её, Софья читала заклинание, успокаивая боль.

Они успели пересечься на перекрёстке миров всего на несколько минут.

- Пани София, что же вы натворили? – Анджей кинулся к ней, - Вы вся в крови.

Он опустился на собственную могилу и взял Софью на руки, прижимая её слабеющее тело к себе.

- Это ничего, это ненадолго теперь, - она улыбнулась ему и закрыла глаза.

***

На утро следующего после полнолуния дня в склепе на плите Анджея Халецкого нашли мёртвое тело Софьи.

Но где-то за гранью осязаемого мира горели свечи в высоких канделябрах, играл оркестр, расцвечивая тишину величественной мелодией, а Софья и Анджей танцевали полонез и наконец могли прикоснуться друг к другу по-настоящему.