Половинка

- Точно решил?

Волк опустил лобастую голову и вздохнул совсем по-человечески.

- Курнем на дорожку?

Андрей отвернулся – за столько лет он так и не смог к этому привыкнуть. Тело хищника задрожало, пошло волнами, раздался хруст выворачиваемых суставов, и скоро на месте волка на четвереньках, отплевываясь от шерсти, стоял на четвереньках голый мужчина. Медленно поднялся, отряхнулся по-собачьи и взял протянутый плащ.

Присели на поваленное дерево и, не спеша, со вкусом, затянулись.

Сигаретный дым неторопливо поднимался вверх, а потом, словно нехотя, извивался ленивой змейкой и исчезал без следа.

- Я как уйду, ты не сразу-то свои шары к Надьке подкатывай. Выжди хотя бы для вида, - наконец выдохнул Саня.

- Ясен пень.

- Скажешь, как договаривались. Так, мол, и так, Саня, подлец эдакий, в командировку когда ездил – это он к полюбовнице мотался. Давно на две семьи живет. И дитенок у них есть уже. А ты, мол, чтоб друга не подвести, молчал, а теперь, типа, совесть проснулась.

- Так я ж потом крайним и останусь.

- Не останешься. Надюха отходчивая. Ну, поплачет, поругается, покричит, может, разобьет что-нибудь, но со временем простит. Меня возненавидит, конечно. Ничего… Хорошая она у меня… Если не сладится у вас, хоть приглядывай помаленьку.

- Ладно… Ну ты прям вот точно решил?

- Не могу, Андрюх. Она как на свой мясокомбинат устроилась, так вообще невмоготу стало. Приходит, в ванной сидит по полчаса, а я все равно кровь чую. Мозгами понимаю, что это Надюха, — своя, родная, а зверь внутри требует разодрать, разорвать! Сколько раз приходилось среди ночи на охоту уходить… А если бы в городе жили?

- «Если бы»… Тебя патруль бы поймал да шкуру спустил… Слушай, а как же ты, когда у нее… ну это…

- Как-как… Каком! Лука да чеснока нажрусь, чтобы не чувствовать ничего, слезы текут, она мне – «Санечка, ты что, плачешь?». Нет, говорю, аллергия, липа цветет. Или еще какое дерево. А чего луком пахнет – так это, иммунитет поднимаю!

- Мда, дела…

И два друга снова уставились на маленький домик, темневший расплывчатым силуэтом в лунном свете.

- Ну вот сдался ей этот комбинат, понимаешь ли! – Саня послал бычок в полет мощным плевком. – Сидела бы дальше на почте бумажки перебирала! Нет, платят мало, а Людка вон на комбинат устроилась и за нее обещала словечко замолвить. Буду, говорит, домой обрезь носить, а то, может, и лопатка, и шейка перепадут. А то мы плохо жили! Нет, Андрюх, вот ты мне скажи, мы разве плохо жили?

- Да что тут говорить…

Молодая женщина в который раз посмотрела на часы. Ну где его носит, охламона? Смена давно закончилась, все работяги домой уже пришли. Ладно, еще подожду немного, и выйду на крыльцо встречать. Надо с ним поговорить. Так больше нельзя. Он имеет право знать.

А потом… Да бог с ним, что будет потом. Не пропадет.

Она сначала доберется до деревни матери на Алтае, потом подастся в леса. Подальше от Сани, чтобы, не дай бог, не проснуться однажды с окровавленной пастью, тьфу ты, ртом, и мертвым мужем. Чтобы, когда-нибудь, не сдержавшись, не полоснуть длинным когтем по лицу и не видеть, как его глаза изумленно застынут, а потом голова, как спелый арбуз, треснет и развалится на две половинки. Чтобы не видеть его презрение, когда ее позвоночник хрустнет, а руки и ноги вывернутся под неестественным углом, пасть оскалится, и с клыков упадет ядовитая слюна.

Живот жалобно уркнул. Что, опять? Она же ела недавно!

Нахмурив брови, спустилась в подпол, с трудом отодвинула тяжелую панель и достала из холодильника говяжий шмат. Немного подержала под горячей водой и вгрызлась зубами в плоть. Жесткая говядина моментально завязла в зубах.

Она быстренько порезала мясо полосками и, запрокинув голову, медленно опускала их в рот по одной, жмурясь от удовольствия. Запила водой из чайника.

Тишину прорезал гнусавый волчий вой. Надя застыла статуей, потом прислушалась.

Санечка?!

Точно, он!

Как же это?!

Мамочки! Да радость-то какая! А ведь не зря она во сне двух голубков вместе видела!

Пушистая белая волчица стрелой полетела к опушке.