Получить крылья

Свет рождественских гирлянд слепил его воспалённые глаза. Где-то в боку под рукой бешено пульсировала рана. Тёплая, но быстро застывающая на морозе, кровь сбегала в штанину и медленно текла по ноге. Он всё это чувствовал, но продолжал идти. Шатаясь и едва удерживая равновесие.

Откуда-то из-за угла послышались звуки рождественского гимна. Симон улыбнулся. Разлепив разбитые губы, ощущая отсутствие нескольких зубов, он попытался напеть знакомые с детства строчки. Но проколотое сломанным ребром лёгкое отозвалось недовольной болью. Он обогнул здание и увидел привычную в рождественские дни картину. Было уже за полночь, и на площади перед супермаркетом никого не было. Лишь сценка поклонения волхвов новорождённому Иисусу, освещённая мягким мерцающим светом. «Иди сюда, Симон», - словно звал он, - «иди сюда, мы тебе поможем. Иди-и-и…»,- вслед за ним зашептались рождественские огоньки. Их яркие в темноте электрические глазки сверкали и переливались, продолжая петь.

Спустя пропасть времени, когда он сумел дойти туда, он первым делом заглянул в колыбель. Святой младенец агукал и размахивал ручками. Увидев над собой лицо, он чуть нахмурился, словно ему не нравился вид Симона, а когда капля крови упала на розовую от мороза щёчку, он заплакал…

- Мари, ты только посмотри – она плачет! – с трогательной для мужчины заботой Симон крутился возле колыбельки своей новорожденной дочери.

Женщина не ответила. Прислонившись спиной к дверному косяку, она затравленно смотрела на огромные руки мужа, взявшего малышку. Правая сторона её лица медленно, но верно наливалась свинцом, опухая и принимая посиневший вид. На предплечье левой руки в разорванном рукаве виднелась здоровенная ссадина, уже пропитавшая кровью платье. Симон только что вернулся с работы, чуть раньше обычного, и она, не успевшая приготовить ужин, застиравшись допоздна, всего лишь получила маленький урок относительно уважения жёнами мужей. И вот эти руки, только что без соизмерения силы обрабатывавшие её лицо и тело, сейчас нежно держали крошечную девочку. Плод любви, которая в одно мгновение без следа испарилась сразу после рождения малышки Бенедикт. Мари стояла и смотрела, беззвучно молясь и бессознательно повторяя: «Вот сейчас, сейчас, сейчас он её…» И оттого, что его огромные лапищи всё ещё не пытались раздавить крошечную головку, увенчанную нимбом невинности, легче не становилось. Ожидание было куда мучительней, чем мысль о смерти Бэнэ.

Симон покачнулся, когда закружилась голова. Отпустив рану, он попытался схватиться за край детской колыбельки, но, испугавшись вида кровавых отпечатков на белых от инея и мороза боках деревянной кроватки, позволил себе осесть на колени. Малыш угрюмо молчал, обиженно глядя на Симона глазками цвета лазури. Симон помнил этот взгляд. Очень хорошо помнил…

- Папа! – Бэнэ ворвалась в квартиру маленьким из-за роста и огромным по силе разрушений торнадо. Захлопнувшаяся следом дверь чуть задребезжала не так давно вставленным новым стеклом. Дверной косяк осыпался комьями высохшей штукатурки. – Папа! – не замечая производимых разрушений, Бэнэ неслась вперёд.

- Стой! – твёрдая рука отца тормознула её на полувзлёте.

- Папа, я… - начала она и в следующее мгновение мир попытался сорваться с якоря, когда ладонь отца прикоснулся к её щеке… с такой силой!

Слёзы брызнули из глаз сплошным потоком, смешиваясь с ярко-алой кровью, потёкшей из носа. Всё это капало на белоснежную манишку школьного костюма, в котором Бэнэ сегодня ходила на вечер окончания младшей школы. В руке, попытавшейся закрыть лицо от ещё одного удара, она всё ещё держала отличный аттестат. Второй и третий удары уронили её на пол.

- Ты должна закрывать за собой дверь нормально, и не орать, когда мать спит, - строго выговорил Симон, глядя в огромные, как блюдца, глаза дочери. – Ты поняла?! – она чуть дёрнула подбородком в знак согласия. Симона это не устроило. Его огромные пальцы, сомкнувшись на хрупком детском плечике, подняли дочь на ноги. – Ответь нормально!

- Да, папа, я поняла, - ответила Бэнэ. Её голос был тих и спокоен, словно она отвечала урок в классе.

- Так что ты хотела мне сказать? – смягчился Симон. Его взгляд наткнулся на аттестат дочери, и он просиял. – Все высшие баллы?! Молодец, Бэнэ!

Он подхватил её на руки и закружил по комнате, как маленькую.

- Да, папа, - снова ответила она.

Слыша её голос, Симон не испытывал желания посмотреть в глаза дочери, чтобы не увидеть в них, как он думал, настороженно-изумлённую обиду.

Симон снова покачнулся, ощущая оглушающую пустоту в боку, и подался назад, пытаясь упасть. Его мечущиеся в воздухе руки ухватились за колыбель, и она опрокинулась на Симона. Сквозь отдалявшуюся в бесконечность страшную боль, сквозь окончательное замерзание, он слышал пение волхвов и ангелов. «Иди к нам, Симон, иди к нам», - звали они, и он, соглашаясь, шёл. Или, точнее, уже летел. Свободное от тела, сознание всплывало куда-то вверх, уносясь в безоблачные дали. Удар и дикий по-взрослому, сильный крик ребёнка, откинули его в прошлое...

Он откусил мясо и ему, потерявшему вкус, оно показалось ещё менее удобоваримым, чем подошва старого ботинка. Он перетерпел это и, отрезав ещё один кусок бифштекса, отправил его в рот. Медленно разжёвывая очередную подошву, Симон ощущал, как в нём просыпается злоба. Чёрная, дикая, ожесточённая, первобытная.

Несколько дней назад его уволили с работы. И было бы не обидно, если б за пьянство или ещё за что подобное. Но Симон не пил, а выгнали его просто так. Он стал лишним. Он не хотел думать о том, что работа была сезонной, то есть максимум на три месяца, а он отработал больше шести.

- Дорогая, тебе дать добавки? – спросила Мари у Бэнэ, сидевшей здесь же за столом.

Красивая большеглазая и длинноногая девчонка. В другой день Симон почувствовал бы гордость, но… Поднявшись из-за стола, он швырнул тарелку в стену. Мерзкий бифштекс, покинув разбитую посуду, так и остался висеть на стене.

- Симон… - едва выдохнула Мари, отшатываясь от стола.

- Сними его со стены, - проговорил он, не оглядываясь на жену, в упор разглядывая вызывающий тошноту кусок мяса, прилипший к краске.

- Что? – переспросила Мари севшим голосом.

- Убери эту дрянь со стены, сука! – заорал он, теряя последнее терпение, сохранять которое он пытался научиться, глядя на отца, всегда похожего на бешеного медведя гризли, не терпевшего даже малейшего неподчинения.

- А зачем ты кинул? – вырвалось у женщины.

Ей ответил кулак. Огромный кулак, сравнить который можно лишь с кузнечным молотом, ударил её в живот. Безмолвно она сложилась пополам от нестерпимой боли.

- Убери эту дрянь! Проклятая сука! – снова прорычал Симон, поднимая жену и толкая её в стену.

Но как только она попыталась подняться, чтобы это сделать, он подлетел к ней и ударил ногой. Удар пришёлся по руке, и в тишине кухни, наполненной только лишь тяжёлым дыханием Симона, раздался резкий как выстрел глухой треск ломаемой кости.

Вскрикнув, Мари упала на спину и, попытавшись отползти, согнула ноги в коленях. Возбуждённому яростью Симону это показалось жестом старой проститутки, которая теперь работает, где придётся, если это сулит какие-либо деньги. И это его-то жена проститутка?!

- Ах, ты блядь! – прохрипел он, и ему послышалось, что Мари смеётся над ним. – Ты старая оттраханная проститутка! Сука, блядь, проститутка! – кричал он, отделяя каждое слово сильными мощными ударами.

- Папа! – позвал его голос Бэнэ.

- Да, дорогая? – отозвался он так спокойно, словно не происходило ничего особенного, словно он не сидел на своей жене верхом и огромными кулаками не обрабатывал её не подававшее признаков жизни тело.

Он поднял голову и успел лишь рассмотреть тонкое лезвие ножа, который в следующее мгновение понёсся к его лицу. Симон отклонился, но Бэнэ, его маленькая любимая дочурка Бэнэ, не подумала на этом остановиться. Её рука дёрнулась следом и то, что Симон попытался перехватить руку Бэнэ, лишь осложнило дело. Вошедший в брюшину нож, который Симон случайно подтолкнул своей собственной рукой, распорол его как рождественскую индейку. Увидев кровь, Бэнэ отскочила назад, не отпустив ножа.

Когда лезвие с силой вылетело из тела, Симон захрипел. Потекла кровь, но как-то медленно, словно нехотя. Но это Симона не волновало. Отвалившись к стене, он обхватил руками живот, пытаясь защититься от боли.

- Папа! – плачущим голоском забормотала Бэнэ, опуская руку с ножом. – Ты не должен был бить маму! Ты не должен был её бить!!! – шептала она, срываясь на истерику. По её щекам текли слёзы отчаяния.

Этого Симон не видел. Окаменев, набираясь ярости и злобы, он смотрел на капли своей крови, стекавшей по лезвию ножа и падающей на грязный пол рядом с ногой девчонки. «Эта дрянь меня ударила…» - шептало его потерявшее разум озлобленное сознание, - «эта маленькая сука меня ударила и сейчас льёт на пол капли моей крови… на этот сраный пол Мою Кровь!!» Это было последнее, что он осознавал в тот момент.

Бенедикт трясло. Она ушла из кухни, когда отец снова завёл свою песню. Она не слышала криков, лишь стуки и хрипы. Она попыталась сидеть в комнате, но упрямое сознание восстанавливало в памяти всё уже ранее происходившее. И она не выдержала. Бэнэ кинулась в кухню, чтобы хоть как-нибудь остановить всё это сейчас. Но то, что она увидела, вбежав в кухню, поразило её. Лицо мамы было уже всё в крови, которая к тому же заливала пол и забрызгивала стены. Бенедикт не помнила, как в её руке оказался нож. Подойдя к монстру, избивавшему её мать, она позвала его таким знакомым и родным раньше словом.

Когда его глаза поднялись на её лицо, она ударила его ножом. Бэнэ чувствовала, что монстр пытается её оттолкнуть. Чувствовала, как лезвие вонзается в живое тело и распарывает его, преодолевая лишь некоторое сопротивление. Когда отец захрипел и откинулся на стену, она вдруг снова увидела в нём человека. Сами собой из её глаз потекли слёзы раскаяния.

- Ты не должен был бить маму… - повторяла она вновь и вновь.

Когда слёз стало слишком много, она наклонила голову, чтобы утереть их, и тут только заметила кровь на ноже. Она отшатнулась, чтобы выбросить его, и только это спасло её от кулаков поднявшегося отца. От удара вдребезги разлетелась дверца навесного шкафчика. И на ошарашенную ужасом Бэнэ посыпались различные баночки, коробочки и пакетики с приправами, которые всю свою жизнь собирала мама.

- Ты сошёл с ума! – закричала она, но вряд ли он её слышал. Демон убийства занял его оболочку, выгнав душу.

- Ты маленькая, неблагодарная дрянь! Как ты посмела меня ударить?! Сука!!! Ты пролила мою кровь!

Уклонившись от очередного удара кулака, Бэнэ попыталась выбежать из кухни. Железные пальцы кинулись ей на перехват. Отдёрнутая назад, Бэнэ полетела на пол. Наверное, она могла потерять сознание, но позади… Она поползла, когда позади неё обрушился дом. Оглянувшись назад, она увидела свою ошибку. Упал отец. Зацепившись ногой за опрокинутый табурет, он растянулся во весь свой рост. Сообразив, что сейчас ей подняться не удастся, Бэнэ поползла дальше, но сделала это позже, чем было нужно.

- Стой! – в этот раз железные пальцы передавили ей лодыжку. Боль пробудила в Бэнэ неожиданную ярость, заглушившую попытавшийся вырваться крик.

- Пусти, сволочь! – заорала она, наугад колотя свободной ногой по ненавистному лицу.

Била, как могла сильно, испытывая необыкновенное наслаждение оттого, что может причинить этому ублюдку хотя бы каплю той боли, которую он причинял ей и матери все эти годы. Когда её нога оказалась на свободе, она, проявив всю свою ловкость, поднялась на ноги и кинулась бежать. Ей удалось добраться до своей комнаты прежде, чем отец снова её догнал. Но в этот раз она была готова. Возле двери в её комнату стоял высокий однодверный шкаф. Ожидая мучителя, Бэнэ что есть силы налегла на него, беззвучно молясь богу, чтобы он помог сдвинуть ей эту махину. И он ей помог. Тяжёлый дубовый пенал накренился и упал, погребя под собой мужчину.

Но Бэнэ оказалась заперта. Окно – пятый этаж и обледенелый подоконник, пожарная лестница вообще с другой стороны, в дверях – завал четырёх – пяти футов высотой, под которым наверняка ещё живой человек. Несмотря на рискованность того, чтобы остаться, Бэнэ всё равно не могла заставить себя попытаться перелезть через этот завал. Забившись в щёлку между стеной и диваном, она замерла, ожидая продолжения кошмара.

Он снова приходил в себя. Тяжело дышать. Что-то мешало ему дышать. Что-то большое лежало сверху. Не разбираясь, что это, он просто оттолкнул это в сторону и поднялся. Лицо саднило, выбитые зубы остались где-то на полу, дырки из-под них кровоточили. Дышать теперь было не тяжело и трудно, а больно. Словно какой-то мальчишка давил острой палкой на лёгкое. Его ранили…

Взгляд озлобленного зверя метался по комнате, ища обидчиков. Вдохнув расширенными ноздрями воздух, он ощутил запах. Запах этой девчонки, которая ранила его, разбила ему лицо и сломала ребро (вот в чём дело – у него сломано ребро!) И, может быть, даже не одно…

Он нашёл её. Не слыша её криков, оглушённый ими вконец, он вытащил её из убежища, в которое она забилась, и кинул на постель. Запах её страха коснулся его снова…

Симон открыл глаза. Сквозь туманное пение рождественских огней он ощущал раскаяние. Позднее, уже слишком позднее. Ему не следовало ненависть к жизни переносить на семью. Всё-таки он любил их. Пусть они иногда и заслуживали наказания, но это не так важно.

Его Бэнэ. Симон заплакал, вспоминая застывшие глаза дочки. Его маленькая девочка. Он убил её. В это не хотелось верить, но… Лужа крови, медленно впитываемая постелью, нескончаемо тёкшая из раны на горле.

- Дзинь, дзинь, дзинь, - услышал Симон новый звук, - дзинь, дзинь, дзинь, дзинь, - горько плакал крошечный колокольчик, висящий на наклонившейся к земле еловой ветке, - дзинь, дзинь… Папа… - услышал он снова голос памяти. Как это было давно…

- Смотри, дорогая, это – рождественская ёлка, - проговорила Мари, показывая малышке Бэнэ зелёное зимнее чудо, украшенное гирляндами, конфетти и стеклянными шарами.

Потянувшись к ней руками, Бэнэ задела колокольчик, оказавшийся на ветке, и тот недовольно и чуть обиженно звякнул. Он продолжал трезвонить и тогда, когда она отодвинулась.

- Знаешь, дорогая, что это значит? – спросил Симон, поднимая дочку на руки.

- Что – это?

- То, что колокольчик звенит… - малышка затрясла головой так, что все её смешные кудряшки веером поднялись вокруг её головы. – Это значит, что новый ангелочек сейчас получает свои крылышки…

- Дзинь, дзинь, дзинь, - продолжал плакать колокольчик над головой Симона, рассказывая, как малышка Бенедикт получает свои крылышки…