Полуденная Молитва

Проснулась ровно в девять. Сознание медленно пробивалось сквозь тяжёлый неприятный сон. Слава богу, лето - можно не вставать по будильнику. Попыталась приподняться, но тело будто налилось свинцом. Голова болела, тело болело - всë болело. Я­ попыталась встать, но моя рука подкосилась и лицо снова уткнулось в подушку.

Когда открыла глаза вновь, солнечный луч уже танцевал на бедре, превращая кожу в раскалённый металл. С трудом оторвалась от постели, каждый шаг отзывался жжением в ступнях. Шесть судорожных шагов до двери - деревянная рама лизнула ладонь. На мгновение подумала, что надо быть осторожнее, чтобы не загнать занозу. Ванная встретила кафельным холодом и старым потускневшим краном. Единственной новой вещью в этом месте с приятным затхлым запахом было зеркало.

Я тупо уставилась в своë отражение: спутанные длинные каштановые волосы закрывали лицо и лезли в рот. Один особо наглый волосок я в назидание остальным раскусила. Я открыла кран и начала умываться, набрав в ладони воды и резким движением опрокинув еë на своë лицо. Вода стекала с подбородка и волос, задерживаясь на ключице, потом вниз на грудную клетку, затем на живот, где капли окончательно источались. Глубокий вдох. Выдох. Стало легче: боль в костях никуда не пропала, но хотя бы стало проще дышать.

Ради интереса пальцами исследовала лицо: две выпуклости под тонкой кожей век; нос ровный, не битый; губы, слегка шелушащиеся, - всë на месте.

Я взяла зубную щëтку, нанесла на неë синюю зубную пасту и начала чистить зубы. Она приятно защипала, имитируя вкус мяты. Прежде чем сплюнуть, чуть поддержала смесь из слюны и пасты во рту, чтобы распробовать вкус получше. Наконец, я сплюнула мутную жидкость в раковину.

Я снова посмотрела на зеркало. Нужно было причесаться, но тут мелькнула мысль: что, если прислониться к зеркалу? Я задумалась: не является ли это желанием организма продолжить сон? Я прислонилась к стеклу, левая щека почувствовала приятную прохладу, и я закрыла глаза. С улицы слышался убаюкивающий хор цикад, и я удобно опёрлась об раковину.

— Ты опять спишь в ванной!?

Вдруг разъярённый женский голос вырвал из объятья сна мой уже затухающий разум. Я открыла глаза. В дверном проëме стояла женщина среднего роста с чëрными волосами, собранными в аккуратный пучок; на ней была домашняя юката нейтрального, "женского" цвета. Она пристально смотрела на меня своими чëрными глазами.

— Не, мам, я не сплю.

Язык заплетался, будто после наркоза.

— Ты спишь.

Волна ярости вскипела в груди. Я резко выпрямилась, ногти впились в край раковины, едва ли не вырвалось: «Сказала же — всё в порядке!». Однако я прямо встала и ответила:

—Хорошо, сейчас.

Глухой вздох в ответ.

— Хлопья на столе, молоко в холодильнике, сама зальёшь.

После этого она развернулась и вышла из ванной комнаты.

Я медленно провела расчёской по волосам, сдирая колтуны до тех пор, пока каштановые пряди не перестали цепляться. Зеркало отразило уже высохшее лицо. Гул цикад за окном нарастал, синхронизируясь с пульсацией в висках.

Хлопья ждали на обеденном столе, как и обещала мама. Керамическая миска с интересным узором, пачка сухого завтрака - крестиков из кукурузных злаков марки «Crispy Yummy». Пустой зал пропитался тишиной, часы с логотипом партии «Новые Люди» молчаливо стояли. Возле выхода на улицу висела картина с журавлями и бамбуком, на ней было написано какое-то стихотворение, но я не могла разобрать иероглифы из-за подчерка автора. Солнце билось в жалюзи, оставляя полосы на истёртых от времени татами и чуть-чуть не добивая до угла со статуей Богородицы и статуями ещё нескольких святых, имён которых я не помнила. Я открыла жужжащий, как цикада, холодильник, и взяла пакет молока. Холодные капли конденсата приятно напоминали о сне.

Я села, поджав ноги. Молоко вылилось слишком резко, и белые брызги заплескали стол и мою руку. Первый кусок застрял в горле. Сухая структура кукурузных крестиков неприятно хрустела на эмали зубов. Спасало только молоко, ледяное и обжигающее, вкус которого слегка смешивался со вкусом металла ложки. Челюсть скрипела: мне всегда говорили, что у меня странно скрепит челюсть.

Ложка звякнула о дно миски, когда я попыталась набрать еще. Пусто. Я уставилась на размокшие остатки: они плавали, как белые черви в мутной жиже. Глотнула сильнее, заставив себя проглотить. Мне поплохело. Желудок сжался, отвергая еду, но я, превозмогая отвращение, зачерпнула последнюю ложку. Где-то хлопнула дверь - наверное, мама ушла в сад. Теперь только цикады заполняли пустоту, их стрекот врезался в мозг, как пила. Я подняла миску, допивая остатки. Холодная сладость побежала по подбородку и капнула на почти голое тело. Коротким движением я размазала её по коже.

Я встала и ради интереса посмотрела на часы: они, как и ожидалось, не заработали. Взяла миску в руки — липкие от подсыхающего молока края, внутри мутные разводы. Вода из крана с хрипом брызнула. Сунула пальцы под поток, дёрнулась - слишком холодно, слишком резко. Покрутила кран: смеситель стонал, скрипел, но теплее не становилось.

Губка была жёсткая, потрёпанная, и пахла затхлостью - хоть выжимай. Ткнула в неё бутылку с моющим средством. Жижа вылилась густо, пенясь ядовитыми зелёными пузырями. Начала тереть дно миски кругами, стараясь не царапать узор керамики. Ложка звякнула о край, выскользнула из пальцев, упала в раковину, грязные брызги попали на тело.

Поставила чистую посуду на сушилку. Капли с пальцев упали на татами и впитались мгновенно, оставив тёмные точки. Вытерла руки о голый живот. Облокотилась о край раковины, слушая, как где-то снаружи проезжает машина. Цикады не умолкали, а я всё стояла, будто корни проросли сквозь ступни в потрескавшийся кафель.

Затем я резко развернулась и направилась обратно в свою комнату.

Вернувшись в комнату, я споткнулась о край футона. Брезгливо отпихнула ногой скомканное одеяло — оно сползло на пол, обнажив следы крови. Неделю назад поранилась, но поленилась идти за салфетками. Воздух пах пылью и потом. Окно было затянуто полупрозрачной занавеской, сквозь которую пробивался свет, расчерчивая полосами пыльный воздух. Они падали на системный блок компьютера, на котором красовалась груда книг: «Основы астрометрии», сборник рассказов какого-то иностранного писателя и учебник по дифференциальным уравнениям, приоткрытый почти в самом начале на главе, которую я так и не осилила. Между страницами торчали импровизированные закладки: полоски ткани, ленты и обёртки от конфет. Всю композицию покрывал пушистый слой пыли.

На столе стоял стакан с засохшей водой, к стенкам которого прилипли мёртвые мошки. Крылья мошек срослись со стеклом навеки или до первой мойки. Между стаканом и пустыми банками из-под энергетиков белели уголки дипломов. Штук пять призёров неопределённого места за разные года. Их бумага сморщилась от прошлогоднего потопа, когда протёк кондиционер. Диплом по астрономической олимпиаде какого-то столичного университета, гордо и криво висевший на стене, один из углов которого оторвался, будто хотел сбежать от кандзи «2-е место». Мама радовалась, когда я их выигрывала. Мне же особо не было до этого дела, я вообще не считала особо себя достойной их: я никогда по-настоящему не училась, не могла установить источник происхождения своих знаний. На мой взгляд, я почти ничего не читала, не слушала преподавателей и в принципе не развивалась, а только играла в компьютер и смотрела аниме. В школе я бездельничала, балансируя на отметке «хорошо» и «удовлетворительно», иногда завидуя отличникам за их стоический характер и способность добиваться своего. А иногда я завидовала полным бездельникам за их способность не зависеть от чужого мнения.

Возле телевизора с потускневшим экраном валялась коробка от «Ancient Stories IV» с мятыми уютными углами. Грозный мужчина в чёрных доспехах сверкал с неё своими зловещими глазами. Рядом стоял столбик старых пиратских дисков с криво нарисованными логотипами издавших их студий, доставшиеся мне ещё от отца. Их зеркальная поверхность была исцарапана, как руки неопытного заводчика роз, но многие ещё вполне себе работали. Один диск был расколот пополам. Кажется, я наступила на него ночью, идя в туалет.

Зачем-то пнула пустую банку из-под энергетика. Она покатилась, звякнув о системный блок. Я стала искать свой телефон. Руки скользнули и провалились в щель между подушками футона. И тут я краем глаза зацепила что-то чужеродное. На татами у самого входа стояла плетёная корзина, накрытая тонкой белой тканью. Сверху конверт из плотной рисовой бумаги, перевязанный красной лентой.

Развязала ленту зубами.

«К 12:00 — холм Святого Генриха. Не опаздывай. Юката в шкафу»

Почерк мамин острый, как лезвие. Корзина пахла сушёной полынью и рисом. Приподняла крышку: внутри лежали аккуратно уложенные в бамбуковые листья моти, горсть красных бобов и маленькая бутылочка сакэ.

Под крышкой застряла ещё одна записка, написанная более красивым плавным почерком: «Не забудь сандалии!!!» с тремя восклицательными знаками, обведёнными в сердечки. Сестра. У меня были младшая сестра и старший брат. С братом я общалась только в детстве, да и те воспоминания весьма размытые: помню, вместе играли в компьютер и гоняли соседских кур. Он был типичным полным бездельником, только развлекался, гулял и пил; он не пошëл по стопам отца, из-за чего они постоянно ссорились, а вместо этого уехал в столицу и стал обычным бригадиром. С младшей сестрой воспоминаний было ещё меньше. Она была на четыре года младше меня и была "образцовым" ребёнком. Я даже интересы еë не могу назвать, но в тех же олимпиадах она не побеждала, хотя была круглой отличницей. Вообще казалось, что я какой-то промежуточный проект родителей, когда они только поняли, как нужно воспитывать детей. Химера, слишком порочная для идеала, но и недостаточно смелая для порока.

Юката висела на вешалке, слегка помятая по складкам. Видимо, её достали из сундука, где она пролежала не один год. Ткань, некогда ярко-синяя, выцвела до мягкого оттенка голубого, лишь по швам сохранились насыщенные полосы. Скромный узор, белые волны на подоле, а на спине круг-мон - фамильный символ. От всей вещи пахло нафталином и едва уловимым ароматом ладана. Мама, как всегда, перестраховалась от моли. Внизу аккуратно стояли деревянные сандалии с потёртыми ремешками.

Вернувшись к футону, снова сунула руку в щель между подушками. Пальцы наткнулись на крошки, на обрезки ногтей и, наконец, на холодный прямоугольник с старым розовым чехлом. Экран ожил, показав обои с персонажем из любимого аниме и пропущенный от сестры. Время ровно 11:30. Попыталась протереть жирный экран краем простыни - чуть помогло. У меня оставалось ещё минут двадцать, нужно было торопиться.

Я осторожно сняла юкату с вешалки, и холодная ткань обвила запястье. Я встряхнула еë.

Обернула полы вокруг тела, пытаясь вспомнить, как мама завязывала пояс в детстве. Левую сторону поверх правой так, как положено живым. Пальцы спотыкались о скользкий оби, петля получалась кривой, а узел съезжал к бедру. Пришлось затянуть сильнее. Подол едва прикрывал колени, обнажая детские шрамы от падения с велосипеда. Сандалии щёлкнули о татами. Деревянные гэты оказались слегка велики.

Волосы, всё ещё влажные от воды, прилипли к спине, оставив тёмные пятна на ткани. В рукав юкаты спрятала телефон, но он вывалился, громко ударившись о пол. Видимо, придётся нести его в руке.

Посмотрела в зеркало. Юката была явно коротковата. Мне вообще редко какие вещи подходили: мой рост был аномально большим, я была выше всех в семье, в том числе отца с братом. Я заправила сальный локон за ухо и улыбнулась отражению. Наверное, с моим ростом я могла стать моделью или спортсменкой. Я сразу отбросила эту мысль: для модели лицом не вышла, а для спортсменки слишком болезненна, таков мой путь.

В одну руку я взяла корзину, в другой зажала между пальцами телефон.

Я вышла в зал, волоча гэта по татами. Их деревянные подошвы глухо стучали. Я не любила обувь на платформе. У двери на красном прорезиненном коврике в форме карпа, выцветшего до розового цвета, стояли мамины сандалии с оборванным ремешком, которые она всё собиралась починить. Рядом на полке аккуратной линией выстроилась обувь сестры - розовые слипоны с вытертыми носами и пара балеток – и бабушкины тапочки, а на самом краю стояли чёрные кожаные туфли отца. Вторая пара. Он носил их только на важные конференции. Пальцы сами потянулись к ним. Кожа была холодной и приятно шершавой.

Мой отец был ихтиологом, но он скорее был ближе к инженерам по своей специальности. Именно он отвечал за рыбзавод «Aquatic Horizon», на котором работала, наверное, половина взрослых города.

Я вспомнила его лицо, строгое, с острой бородкой, но любящее, в отличие от мамы. Он никогда не давил на меня, а моё состояние вызывало у него лишь понимающий взгляд.

Я потянула золотистую ручку. Дверь скрипнула, нехотя выпуская меня наружу. В лицо ударило Солнце, ослепительное, беспощадное. От неожиданности я прикрыла глаза ладонью. Воздух вибрировал у поверхности от жары, превращая асфальт в дрожащее зеркало. Гэты заскрипели на ступенях. Тротуар пульсировал жаром сквозь тонкие ремешки. Камни давили на свод стопы. Хор цикад теперь звучал как высоковольтные провода под напряжением.

Район спал, придавленный полуденным солнцем. Заборы с облупившейся голубой краской, кондиционеры, плачущие на асфальт лужицами. В окне соседского дома мелькнуло лицо соседской старухи. Она, словно живой труп, непрерывно таращилась на меня своими белёсыми глазами, тронутыми катарактой. Её рыжая кошка, распластанная в теньке куста, лениво щурила зелёные глаза.

Поворот на центральную улицу. Тени от телеграфных столбов легли на дорогу частоколом. Я шла по ним, как по шпалам, стараясь не наступать на стыки. Сандалии щелкали, нарушая тишину. В висках пульсировало то ли от жары, то ли от недосыпа. На перекрестке замигал красный сигнал светофора. Пусто. Все равно остановилась, наблюдая, как толстый шмель вгрызался в пыльцу своими жвалами. Я прибавила шаг, чувствуя, как пот стекает по позвоночнику ручьем. Юката на бёдрах превратилась во влажный компресс.

Не успеваю я полностью прийти в себя, как передо мной вырастает серое здание, скромное, но не лишённое погони за модным образом. Над входом красуется эмблема партии «Новые Люди»: пара простых красных полосок и строгий шрифт названия с припиской «отделение Христиании». Я замедляю шаг, отдавая себе отчёт, что с момента завтрака и сборов я всё время шла, не думая о пути, просто слушая цикад и своё уставшее тело.

Стеклянные двери офиса отражают мою расстроенную юкату и беспомощный взгляд. Внутри виднеются пластиковые стулья, аккуратно выстроенные в два ряда. На столе аккуратная стопка флаеров с обещаниями «новой эпохи» и каких-то «умных решений» для города.

Я прохожу мимо, чуть натолкнувшись на приподнятый порог. Подошвы гэты хрустят о горячий асфальт, и в этот звук вплетаются отдалённые голоса: наверное, волонтёры ведут последнюю репетицию перед митингом. В ушах застрял шёпот кондиционера, который дрожит от напряжения, пытаясь охладить помещение.

Я чувствую, как в груди поднимается лёгкая паника: город смотрит на меня этими глупыми надписями, словно спрашивая, кем я хочу стать. Мне хочется уйти быстрее, спрятаться в узкой тени переулка, где холод и запах пыли смешиваются с напоминанием старых домов о безопасности.

Прохожу мимо окон, моё отражение мелькает между баннерами с портретами улыбающихся политиков. Я не улыбаюсь. Просто иду вперёд, чувствуя, как солнечные лучи прожигают моё лицо. Ни шагу назад. Через мгновение я уже на углу. Только цикады, верно, продолжают сопровождать меня дальше.

Я сворачиваю за угол, и передо мной раскрывается центр Христиании: пустая площадь, где в тени старинных каштанов собрались немногочисленные люди. Я делаю шаг вперёд, и платформа под сандалиями нервно дрожит.

По правую руку  —  низкий фонтанчик неопределённой формы. Вода из него весело била вверх и приятно брызгала прохладой. Я машинально подношу руку к лицу и провожу ладонью по лбу, чувствуя, как капли воды растворяются в солёном поте. Мой шаг лёгок, но внутри всё ещё дрожит пульсирующая боль, словно цикады проникли под мою кожу.

Вдруг на мгновение боль отпускает мой ум. Но секунды кончаются, и я снова тяжко выдыхаю, ощущая, как солнце прожигает мне плечо.

Я опускаю руку с прохладной водой и медленно разворачиваюсь к лестнице, врезающейся в зелёный склон холма. Шаги тут же затихают: их заглушает всё то же жужжание цикад. В первую очередь упираюсь голыми пальцами ног. Каждый шаг отдаётся вздрагиванием в коленях.

Я поднимаюсь, придерживаясь за грубые бетонные перила в белой штукатурке, которая, впрочем, уже давно начала опадать, давая место для жизни мху и плесени. Подъём кажется бесконечным, но я сосредоточена на дыхании: вдох — через нос, выдох — через рот. Голова как будто слегка разрывается, но я не сбавляю темпа. Вдоль лестницы редкие кусты разнотравья, их аромат терпко бьёт в нос, смешиваясь с запахом разогретого камня. Я касаюсь одного из листьев. Он дрожит под пальцами, и я его сминаю, растираю в руке.

Заканчивается лесенка, и тропинка выводит на небольшую площадку перед тории. Я прислоняюсь к камню, отодвигаю пряди, прилипшие к шее, и смотрю вниз. Голова кружится. Ощущение, будто в шею засунули большой подшипник.

Передо мной раскинулся город, но взгляд сразу же цепляется за знакомый силуэт, длинный, серый, с синими полосами над входом — рыбзавод «Aquatic Horizon». Его корпуса стоят вдоль мутно-бирюзового берега, напротив них — причалы, утыканные маленькими лодками. Я чувствую, как в висках снова пульсирует кровь. Над заводом тонкой нитью клубится пар.

Я медленно прохожу тории, оставляя его за спиной, и звуки цикад приглушаются ветром, доносящимся с вершины холма. Ступени здесь неравномерные, поросшие мхом — иногда я цепляюсь за обломок штукатурки, иногда скользят каменные обломки под подошвами. Я вдыхаю этот влажный аромат хвои и обожжённого солнцем камня и с каждым шагом стараюсь выровнять пульсацию в висках: вдох — выдох, вдох — выдох.

Когда тропинка выпрямляется, я замечаю, что поверхность покрыта густой, но низкорослой травой, из которой то и дело торчат острые камни. Ткнув ногой один из них, чувствую, как холодный мох прилипает к сандалиям.

Почти на самой вершине слышен тонкий звон: ветер играется со старым металлическим колокольчиком, привязанным к какому-то дереву. Я поднимаю взгляд и вижу скромный каменный алтарь, увенчанный стелой с изношенной статуей Святого Генриха. Пыль веков осела на его гранях, но он всё ещё испускает ауру уединения. Я делаю последний рывок, хватаюсь за нависшую ветвь кустарника, чтобы подтянуться вверх и наконец оказаться лицом к стеле.

Я опускаю корзину на плоский камень — моти слегка подпружинили в листьях, а бутылочка сакэ тихо катается в уголке. Тёплый ветер касается моей щеки. Я закрываю глаза.

Моё медитативное состояние прервала мысль, что я забыла помолиться. Я включила телефон и стала искать нужную молитву. И вот, наконец я её нашла:

«Лес и Генрих Святой свидетель,

Примите дар наш скромный,

И верность рода нашу,

Храните нас как мы веру нашу,

Да не настанет время, когда не найдётся места потомку вашему!

Аминь»

Открыв глаза, я посмотрела на статуэтку: её позеленевшая от времени бронза оставалась такой же тёмной и старой. Я присела у алтаря, молча уставившись в лес, слушая треск цикад и шёпот ветра.

Чуть ниже звенел колокольчик.