Полуэльф пронзающий красную пустыню.

Часть 1. Утро без теней.

Проснулся от того, что по кварцевому своду проползла тень. Не человеческая – слишком длинная, будто кто-то влепил в небо косую полоску негатива и тянет её за концы, пока не треснет плёнка реальности. Потом тень исчезла, оставив после себя лёгкое зудение в висках: предвестие, что день будет не тем, за что его выдают инженеры-гелиостаты.

В последний раз такое чувство накатило за три минуты до того, как над южной пещерой сорвало крышу и внутрь ворвались куски неба, черные, как обломки магических гранат. Тогда я ещё успел подумать: «Интересно, а будут ли они взрываться по научной или по магической схеме?» Взорвались по обеим.

С тех пор я сплю в одежде. Я не трус, но я боюсь. Боюсь не за других, боюсь за свою жизнь. Мне кажется, что моя жизнь будет не такой, как у моего окружения. По этой причине стараюсь быть лучшим, узнать больше, как будто куда-то спешу.

Встать, щёлкнуть пластиной «доброе утро» на запястье, дать кибер-чайнику команду «кипятить тихо, чтобы никого не разбудить» – всё это занимало ровно девять секунд. Потом я выдохнул, и воздух в комнате заискрился: мои лёгкие автоматически запустили протокол «собственная аура на подъём». Любовь окружающих к утренним объятиям была быстродействующим ядом; лучше подышать собственной, хорошо знакомой магией, чем чужими слюнявчиками доброты.

На столе стояла кружка из биокерамики – подарок мастера Греда. Он утверждал, что глина впитала в себя улыбки двадцати трёх детей, и каждый глоток добавляет в кровь три микрограмма счастья. Я пил из неё только ночью, когда никто не видел, и всё равно чувствовал, как по венам разливается липкая сладость. Сегодня я решил рискнуть: вчерашний ремонт купола затянулся до трёх ночи, и мозг требовал хоть какой-то радости, пусть даже в виде керамического псевдо-допамина.

Глоток. Второй. На третьем меня вывело из равновесия: в кружке плавал крошечный бумажный кораблик. Развернул – аккуратный детский почерк: «Эйнар, не грусти, мы тебя всё равно любим». Без подписи – в нашей общине подписи считались излишним эгоизмом.

Я вышел на балкон-гриб, чтобы выбросить кораблик в реку воздуха. Снизу доносилось пение. Пять голосов, семь, десять – они складывались в аккуратную каноническую сетку, где каждый получал ровно столько внимания, сколько отдавал. Петь у нас было принято вместо «доброе утро». Словесные приветствия считались слишком точными, они могли задеть чувство одиночества того, кто в этот момент не чувствовал себя достаточно «добрым». А вот музыка – она обтекала, смягчала, маскировала. Вот именно это мне и не нравилось в нашем обществе. Где всё обтекаемо, все вежливы, улыбаются, обнимаются. Я вижу в этом фальшь и приспособленчество, а в спортзале в пылу схватки, можно увидеть настоящих жителей подземелья. На мгновения в их глазах можно узреть истинную ярость и гнев, что они прячут внутри, скрывая всё за улыбками.

Я прислонился к перилам. Внизу, в кругу светлячков-ламп, стояла группа детей и два старика. Старики водили руками, выписывая в воздухе световые ноты; дети ловили их ладонями и прижимали к груди, будто это были ягоды. Каждая пойманная нота превращалась в маленькое светящееся сердечко и тут же исчезала, впитываясь в кожу. Процедура называлась «утренняя зарядка эмпатии». Я проходил её в первые годы моего присоединения к секте и до сих пор помнил вкус: слишком сладкий, с привкусом мокрого пуха.

Один мальчуган – рыжий, в полосатом комбинезоне – заметил меня, махнул рукой так энергично, что чуть не уронил свою ноту. Нота вырвалась, взмыла вверх и… треснула. Звук был почти физический: как будто кто-то щёлкнул пальцами по зубам. Все замолчали. Мальчик опустил глаза. Старики тут же окружили его, начали гладить по голове, шептать: «ничего страшного, мы все допускаем ошибки, главное – направить любовь внутрь себя».

Я отвернулся. Именно поэтому я ненавидел утренние представления: одна трещина – и толпа готова залечить её литрами слюнявой нежности. В мире науки трещины были данностью, их измеряли, сверяли с таблицами, заливали сплавом и шли дальше. Здесь же каждый изъян превращался в повод для коллективного самоунижения.

В комнате пискнул будильник-растение. Это был мой личный хронометр – кактус, который цвёл ровно в шесть тридцать, если его не поливать любовью. Я поливал его раз в неделю, и он отвечал мне стрелками из колючек, указывающими, сколько минут осталось до следующего обязательного акта доброты. Сегодня стрелки показывали «ноль». Значит, через десять минут мне предстояло явиться на общую кухню-сада и улыбнуться минимум трём людям. Иначе кактус завянет, а его смерть зафиксирует датчик эмпатии и вышлет жалобу в Совет.

Я достал из ящика перчатки. Тонкая биоплёнка, пропитанная блокатором эмоциональных феромонов. Изобретение собственного производства. Надел – и сразу стало легче: мир обрёл чёткие края, запахи ушли, улыбки превратились в просто движение мышц. Сделав глубокий вдох, сунул кораблик в карман и спустился вниз.

Лестница жила собственной жизнью: каждая ступень подсвечивала под ногами тёпло-жёлтым, если ты чувствовал «благодарность». Я чувствовал раздражение, поэтому свет был холодно-лиловым. Система не ругалась – у нас разрешено чувствовать всё, лишь бы не задерживаться на негативе дольше семи секунд. Я успевал.

На первом этаже меня ждал Гред. Его борода была усыпана мукой, а глаза светились так, будто внутри горела маленькая звезда.

– Эйнар, – сказал он, и голос его дрожал от счастья, – ты опять забыл улыбнуться кактусу?

– Он мне улыбнулся первым, – пришлось ответить улыбчивому старику. – Я ждал, пока закончит.

Гред рассмеялся – звук был мягкий, как пуховик, в который заворачивают новорождённых.

– У нас сегодня праздник первого помидора, – сказал он. – Ты придёшь?

Я пожал плечами. Праздники первого помидора, третьей клубники, седьмого огурца – повод для коллективного экстаза. Люди обнимались, плакали, обменивались дарами, которые сами же и вырастили. Я предпочитал находиться в такие моменты в мастерской, среди холодного металла и честных формул. Там было всё просто, если ты идёшь в правильном направлении и хорошо работаешь, на выходе получаешь готовый продукт. Без улыбок и всякого пафоса.

– Постараюсь, – сказал я. – Если не сдохнет купол. - Гред смахнул муку с бороды и вдруг стал серьёзным.

– Он не сдохнет, – прошептал он. – Пока мы любим друг друга.

Я кивнул и прошёл мимо. Фраза была красивая, но я знал цифры: кристалл А-7 треснул на 0,3 миллиметра глубиной, и любовь, как бы ни была велика, не заполнит трещину. Любовь эфемерна, она может превратится лишь в слюни или сопли.

Кухня-сада представляла собой огромный купол внутри купола: стеклянная банка, где росли овощи, а вместе с ними – отношения. Столы стояли в форме восьмёрки, чтобы никто не сидел «на краю». В центре росло дерево, каждый лист которого был датчиком настроения: если кто-то чувствовал себя «не в безопасности», листья желтели, и тогда все останавливались, чтобы обнять этого человека.

Я вошёл в перчатках. Листья остались зелёными – блокатор работал. Мне было спокойно.

На моё место положили тарелку: салат из микрозелени, кусок хлеба, выросшего из спор дружбы, и три капли масла, добытые путём коллективного дыхания. Я сел, отвернувшись от центра, и начал есть, не разглядывая никого в глаза.

– Эйнар, – раздался голос слева, – ты опять один?

Это была Лира. Её глаза были такие большие, что в них можно было утонуть, если не умел плавать. Я умел.

– Я не один, – ответил красотке. – Я с собой.

Она улыбнулась – улыбка была искренней, и это делало её опасной.

– Мы сегодня играем в «передачу тепла», – сказала она. – Пойдёшь?

Я откусил хлеб. Он был сладкий – видимо, дружба сегодня была особенно крепкой.

– У меня купол треснул, – сказал я. – Нужно чинить.

Лира наклонила голову.

– Можно и чинить, и играть, – прошептала она. – Любовь не противоречит ремонту.

Я пожал плечами. Противоречила. Особенно когда речь шла о 0,3 миллиметрах, которые могли превратиться в 3, а потом в 30, и тогда всё, что останется от нашей утопии – это грудка добрых воспоминаний и кучка овощей, выросших на человеческих поцелуях.

Я допил воду, встал и пошёл к выходу. За спиной раздались голоса:

– Куда он?

– Опять один.

– Наверное, боится.

– Надо обнять его потом.

Я ускорил шаг. Перчатки скрипели, будто напоминали: «Ты в безопасности, пока мы на твоих руках». Я не был одиночкой, я любил девочек, иногда по ночам мы занимались любовью, по крайней мере это так называлось. Я делал это, ибо мне это нравилось, но вот гулять за ручку, обниматься, целоваться часами на пролёт – это не моё. Мне больше нравится секс, где и физуху отработаешь, и удовольствие получишь.

За дверью меня ждал коридор, ведущий в мастерскую. Там не было окон, только лампы, которые горели ровным белым, не задавая вопросов. Войдя, закрыл за собой люк и снял перчатки. Воздух был холодным, с запахом машинного масла. Вдохнув полной грудью, улыбнулся. Да, я тоже улыбаюсь, но только когда я этого хочу, а в последнее время, только работа приносит удовольствие.

В мастерской не требовалось улыбаться. Здесь требовалось считать.

Я подошёл к столу, на котором лежал кристалл А-7. Трещина была аккуратной, как будто кто-то провёл по стеклу ногтём. Я взял лупу, измерил глубину: 0,31 миллиметра. За ночь – плюс 0,01.

Услышал, как внутри меня что-то треснуло в ответ.

– Любовь, – сказал я вслух, – не заполнит трещину.

И тут же пожалел, что сказал. Потому что в мастерской стояли микрофоны, а микрофоны вели в Совет, а Совет…

– Эйнар, – раздался голос из динамика, – приходи к нам. Мы знаем, что ты не спишь.

Я вздохнул. Пора было идти. Пора было выбирать: быть добрым – или быть живым.