Полукошка Нана

В сумрачных улочках города Аркан‑Таль, где каменные дома жмутся друг к другу, словно боясь пустоты, а фонари мерцают робким жёлтым светом, живёт маленькая тень — Нана. Ей всего пять лет, но в узких переулках её знают как самую ловкую воришку квартала.

Нана — полукошка: уши с пушистыми кисточками чутко улавливают каждый шорох, глаза в темноте светятся зелёным, а движения столь плавны, что кажется, будто она скользит по воздуху. Её шерсть — смесь серого и рыжего, в полоску, как у дикого предка. Одежду она носит потрёпанную, но удобную: короткие штаны, свободную рубаху и мягкие сапожки без подошвы — так тише.

Сегодня её цель — лавка старого ювелира Торвина. В витрине мерцает серебряный кулон в форме кошачьего глаза, и Нана знает: за него можно выручить достаточно монет, чтобы купить тёплой еды на всю неделю.

Она припадает к стене, сливаясь с тенью. Сторожевые големы медленно бредут по главной улице, их каменные суставы скрипят, но до боковых проходов им дела нет. Нана проскальзывает между ящиками с гнилыми фруктами, замирает у водостока, прислушивается.

В лавке Торвин зевает, переворачивая страницу толстого гроссбуха. Дверь не заперта — он никогда не запирает её на короткий перерыв. Нана улыбается: это упрощает задачу.

Одним движением она перекатывается под прилавком, цепляет кулон тонкими пальцами и уже готовится нырнуть в открытое окно, как вдруг…

— Попалась! — Торвин хватает её за шкирку, словно котёнка.

Нана шипит, вырывается, но старик держит крепко. Его глаза, обычно сонные, теперь острые и внимательные.

— Опять ты, малышка‑кошка. Сколько раз тебе говорить: мои товары не для игр.

Нана хмурится, но в глубине души знает: Торвин не злой. Он просто осторожный.

— Отпустите! — её голос звучит тоньше, чем хотелось бы. — Я… я верну кулон!

Торвин вздыхает, опускает её на пол.

— Знаешь, почему я тебя не сдаю страже? Потому что вижу: ты не вор по натуре. Ты просто голодна.

Нана молчит. В животе действительно урчит.

— Вот, — Торвин достаёт из ящика ломоть хлеба и кусок сыра. — Ешь. А кулон оставь. Он… особенный.

Нана смотрит на еду, потом на старика. В его взгляде нет насмешки, только усталость и что‑то ещё — почти понимание.

Она берёт хлеб, но кулон всё же кладёт на прилавок.

— Спасибо, — шепчет она и исчезает в темноте, оставляя Торвина одного.

А в ночи, укрывшись под мостом, Нана жуёт хлеб и думает: может, не все в этом мире хотят её поймать. Может, где‑то есть место, где её примут такой, какая она есть.

Но пока её дом — это улицы, а семья — тени.