Полуночная роса

Крупная муха раз за разом бросала в стекло свое черное, жирно блестящее тело. Питер неотрывно следил за ней — без интереса, просто потому что она была единственным, что двигалось и звучало в пустом автобусе. Длинные ряды деревянных сидений, отполированных бесчисленными спинами. Раскаленный металл стен — прикоснись случайно, и кожу зальет краснотой ожога. Запах пыли, горячего воздуха, немытых человеческих тел, навсегда въевшийся во внутренности салона. Редкая капля пота стекающая по лицу, металлический вкус теплой воды из фляги, липкая, тяжелая одежда. Монотонное жужжание, перемежающееся звонким стуком. Сейчас оно заменяло ему мысли, испарившиеся от жара африканского дня. За окном лежала молчаливая саванна. Ни один лист не шелохнется на узловатых акациях.

Наконец всеобщая неподвижность передалась и мухе. Оставив бесплодные попытки, она села на стекло, совсем рядом с лицом Питера, потерла лапки, пригладила пронизанные жилками прозрачные крылья. Замерла. Время остановилось. Ничто больше не нарушало тишину. Ничто не двигалось. Даже пылинки застыли в косом солнечном луче. Веки тяжелели, опускались. Питер закрыл глаза. Когда он открыл их снова — мухи уже не было. На ее месте продолжало темнеть размытое пятно. Он моргнул пару раз, пытаясь согнать призрачный отпечаток. Но пятно становилось только больше. Наконец Питер осознал — оно не было обманом зрения. По узкой тропинке, в высокой желтой траве, шел человек. В его фигуре было что-то неизъяснимо странное, неправильное, но неразличимое пока сквозь марево, сквозь мутное стекло.

Только когда он приблизился почти вплотную, стало ясно — дело в одежде. Местные обычно одевались в рваные, выцветшие футболки и короткие шорты. Тот, кто подходил сейчас к автобусу, был в длинном черном плаще, с широкополой шляпой на голове. Сумка в одной руке, в другой он нес изогнутую косу. Нагнувшись, незнакомец вошел в автобус. Огромного роста, он почти задевал макушкой потолок. Заметив Питера, он прошел вдоль рядов сидений и сел напротив него, лицом к лицу. Новый пассажир действительно не был местным, во всяком случае не африканцем — в тени шляпы виднелось морщинистое, словно привыкшее к улыбке, красное лицо и бледно-голубые глаза. Некоторое время он обустраивался на своем месте — прислонил косу к стене, затолкал сумку под сиденье, снял шляпу, вытер лицо платком. Вслед за ними вошел водитель, смерил взглядом пустые места и исчез в кабине. После пары осечек завелся мотор, задребезжали стекла. Автобус качнулся, деревья медленно поплыли мимо. Они отправились. Питер почувствовал как его оставило смутное напряжение, которого он до этого даже не замечал. Он ожидал какой-то поломки, задержки, ожидал что Африка не отпустит его так просто. И она еще не отпустила — оставалось еще долгая дорога до Момбасы, где ему придется объяснять своим вышестоящим, почему он решил так внезапно все бросить, оставался перелет с несколькими пересадками. Многое еще могло случится… но сейчас он находился в движении, с каждой минутой приближаясь к дому. Этого одного хватало чтобы принести ему облегчение. Этого, и того что ворвавшийся сквозь открытый люк ветер, хотя и не сделал воздух прохладней, но, по крайней мере, сдул окутавший Питера кокон его собственных телесных испарений.

Пока однообразный пейзаж катился за окном, Питер время от времени бросал скользящий взгляд на старика напротив. Тот, в свою очередь, даже не пытался скрывать, что внимательно изучает Питера. Молчание между ними электризовало воздух, пока наконец не разрядилось искрой слова.

— За всю жизнь в этой стране моя кожа так и не примирилась с солнцем. — сказал старик. — Поэтому приходится носить одежду которая зачастую удивляет окружающих. Конечно, белая ткань была бы разумней, но…

Он не закончил и “но” загадочно и многозначительно повисло в воздухе.

— Меня зовут Гэбриэл, Гэбриэл ван Реннслар. — старик протянул руку.

— Питер ван дер Брегген. — ладонь Гэбриэла даже в такую жару оставалась холодной.

— О, земляк. — старик не моргнув глазом перешел на Африкаанс, язык, который Питер мог понять только с некоторым трудом. — По правде говоря, никто из моей семьи не видел берегов Голландии с тех пор как наш родоначальник отчалил две сотни лет назад. И все равно приятно видеть кого-то из старой страны. Как вы оказались в наших краях, молодой человек?

— Я волонтер. — Питер нахмурился, исправил себя. — Был волонтером.

Как он оказался здесь? Питер сам себе часто задавал этот вопрос, особенно в последние дни. Другим он мог бы ответить, что, как привилегированный белый человек из развитой страны, он считает своим долгом помочь тем, к кому судьба была не так благосклонна, кто проиграл в лотерее рождения. Когда-то она даже сам верил в это. Но лгать себе становилось все сложнее.

Правда была в том, что его издавна манила Африка. Не люди, не культура, не природа. Сама Африка, великая, загадочная, древняя. Из-за далекого горизонта, он слышал ее зов. Зов предков.

С детства он зачитывался книгами об этом грозном, негостеприимном континенте, от “Копей царя Соломона” Хаггарда, через “Сердце тьмы” Конрада и “Из Африки” баронессы Бликсен, до странных, похожих на полузабытые сны, книг Амоса Тутуолы. Смотрел документальные фильмы, слушал африканскую музыку. Чувствуя одно горящее желание — быть там.

Не туристом — этот вариант он отбросил, даже не рассматривая. Для него это было слишком пассивно, слишком далеко от живой реальности — лежать в отеле возле бассейна, изредка выбираясь из-под защиты его стен, чтобы на рынке, существующем только для туристов, купить в качестве сувенира традиционные бусы и статуэтки, все сделанные в Китае. Съездить в сафари-парк, чтобы из окна джипа посмотреть на жалкие, загнанные в угол, остатки исконной дикости.

Но для исследователей и первопроходцев в Африке больше не осталось неизведанных мест, белых пятен на карте. Люди, и европейцы, и туземцы, исходили континент вдоль и поперек. Даже мифы и легенды, последний островок непознанного, теперь не нуждались в белых демонах, давно уже над ними работали этнографы из местных, те, кто был плоть от плоти этой культуры, лишенные предубеждений, не пытающийся вписать чужой фольклор в собственную привычную картину мира, чтобы не нарушить существующую стройную систему предрассудков, как это делали белые.

Но оставался еще один путь. Стать волонтером. Когда Питер впервые начал нерешительно искать информацию о подобной возможности, это было не всерьез — всего лишь игра, праздная фантазия. И все, что он читал, нисколько не обнадеживало. От волонтера требовалось быть если и не сверхчеловеком, то, во всяком случае, гораздо выше среднего — высшее техническое образование, многолетний опыт работы, знание нескольких языков, умение вдохновлять и организовывать людей, готовность терпеть самые тяжелые условия и полная самоотверженность. Поэтому он, на тот момент второй год работающий гражданским инженером, не ожидал ответа когда отправил заявку. Когда прошел месяц и ответа действительно не было, он только вздохнул и постарался забыть обо всем.

Только через год пришло письмо, которое приглашало его в Брюссель для дальнейшего обсуждения его кандидатуры. Сначала он скользнул по нему взглядом, не обратив особого внимания, даже чуть было не удалил, как спам. Но скоро до него дошло. Он может отправится в Африку. Пусть для этого нужно бросить стабильную работу, новую квартиру, в которую он недавно переехал со своей девушкой. Бросить и девушку, которую он уже мысленно начал называть своей будущей женой.

Последнее оказалось самым сложным. Она ушла, хлопнув дверью. Больше он ее не видел.

Все это он сбивчиво рассказал старику. Слова текли толчками, как кровь из перебитой артерии.

— Как благородно. Пожертвовать собой на благо человечества.

Питер с недоверием посмотрел на Гэбриэла, пытаясь найти насмешку в его лице, в его тоне. Но нашел только странную грусть, невидящий взгляд направленный в окно. Покачал головой:

— Это не было жертвой. Жизнь которую я строил… Спокойное, обывательское существование, пятьдесят лет предстоящей скуки — это пугало меня. Я слышал, другие люди, взрослея, мирятся с тем, что их жизни не будут представлять из себя ничего особенного. — Питер мрачно усмехнулся. — Может я просто не повзрослел, но когда у меня появился шанс превратить свою жизнь в историю, я ухватился за него, как утопающий за соломинку.

— Но в итоге, что-то пошло не так.

— Как сказать...

Шел второй год его пребывания в Африке. Работа стала рутиной, новизна выветрилась из окружающих его чужих краев, чужих людей. Очередная забытая богом глухая окраинная деревня. Все они выглядели одинаково — несколько десятков глинобитных хижин, крытых листьями, одно общее стадо коров, запах навоза в воздухе. Дети, испуганно рассматривающие пришельцев из-за юбок матерей, так непохожие на городских детей, которые, сияя улыбками, гроздьями висли на встреченных белых. Не менее настороженные взгляды взрослых.

Обычно задачей Питера была установка насоса и водоочистителя. Это редко занимало дольше дня, и едва ли для этого требовался кто-то с университетским дипломом. Его самого обучили этому меньше чем за неделю и он не сомневался, что любой из туземцев мог бы справиться с этой задачей ничуть не хуже. Строго говоря, найти среди местных кого-то, кто справится с дальнейшей поддержкой системы — ремонтом, заменой фильтров — после того, как конвой волонтеров отправится дальше, и было основной сложностью.

Но не в этот раз. В этой безликой, безымянной деревне колодец почти совершенно пересох. Опущенные в него ведра зачерпывали скорее жидкую грязь, чем воду. Поблизости не было никаких источников, водоемы в разграр лета превратились в неглубокие ямы, с глинистым дном испещренным сетью трещин. Не оставалось ничего другого, как вызвать бурильщиков. Короткий разговор по спутниковому телефону не принес хороших новостей — ближайшая бригада могла прибыть не раньше чем через неделю. Неделя ожидания, неделя безделья. Кому-то другому это могло бы показаться заслуженным, долгожданным отпуском. Питер же чувствовал себя зверем попавшим в капкан.

На одной из своих бесцельных прогулок, которыми он убивал теперь время, он наткнулся на школу. Плод трудов других волонтеров — каркас сваренных стальных труб, выкрашенный в кобальтовый цвет. Дети сидели прямо на земле, полумесяцем окружив учительницу.

С первого взгляда он узнал в Тэмми американку. В ней было что-то почти стереотипное — фальшивая блондинка с фальшивой улыбкой. Черные глаза и бронзовая кожа. Питер задержался, наблюдая. На примере коров, она объясняла своим ученикам сложение и вычитание. Два десятка темных, влажных глаз внимательно следили за ней. Никто не ерзал, никто не перебивал, никто не переговоривался между собой.

Когда урок кончился, она вышла навстречу Питеру, приветливо махая рукой. Дети следовали за ней как свита за королевой.

— У тебя интересный акцент, — сказала Тэмми, после того как они представились друг другу. — Откуда ты?

— Нидерланды.

— О, я была в Амстердаме с подругами, в год после колледжа. Мы там провели несколько диких ночей. — бросив взгляд на детей, и коротким движением поправив волосы, она продолжила — Я сейчас занята, но зайди ко мне ближе к вечеру.

Ее трейлер находился в паре километров от деревни. Его блестящие металлические бока сияли красным в свете заходящего солнца. Рядом клокотал дизельный генератор, плюясь сизым, дурно пахнущим дымом. Тэмми сидела на приступке, не слишком мелодично перебирая струны на потрепанной гитаре. Увидев Питера она встала, жестом пригласила внутрь. Она жила со всеми удобствами — кондиционер, душ, небольшая плита с газовым баллоном, запас чистой воды, которую наверняка привозили ей издалека. Питер не мог не подсчитать мысленно — денег которые были потрачены на один только билет из Америки и обратно, хватило бы всей этой деревне на месяц, если не год, безбедного существования. Бюджета, который уходил на то, чтобы обеспечить Тэмми этот комфорт, было бы достаточно, чтобы платить пяти учителям из местных, которые могли бы здесь жить, давать детям полноценное образование, вместо коротких бессистемных набегов белых людей. На язык просился вопрос — зачем она здесь?

— Здесь так красиво. — ответила Тэмми. — Я люблю Африканские закаты, у нас дома таких не бывает. И здесь я могу погрузится в уникальную, древнюю культуру. Позволяет мне духовно расти. Не говоря уже о том, что год волонтером в Африке будет очень хорошо смотреться в моем резюме, когда я вернусь.

— Обрати внимание — ты говоришь только о том, что нужно тебе. А какая от тебя польза африканцам?

Она только улыбнулась, приложила свой палец к губам Питера, стащила с него футболку и толкнула на неубранную постель.

— И? — спросил старик.

— Что, “И”?

— Я думал ты расскажешь почему перестал быть волонтером.

— Я и рассказал.

Последние лучи солнца гасли над горизонтом. На востоке вырастали грозовые облака, огромные и темные,. Слышался рокот далекого грома. Поднявшийся ветер гнал вдоль дороги острую оранжевую пыль, заносил в салон, от чего становилось трудно дышать и слезились глаза.

— Или тебе кажется этого мало, увидеть себя в кривом зеркале? — продолжил Питер после недолгой паузы. — Ведь вот в чем дело, да, я был равнодушен к людям когда ехал сюда, да, я был эгоистом в поисках приключений. Только вот это быстро выветрилось. Как оказалось, я не могу быть равнодушен к чужому страданию, когда вижу его собственными глазами, когда сам говорю с этими людьми, слышу их истории. Я был молодым идиотом, но я исправился. Но теперь я не могу не чувствовать глубочайшего презрения к этим туристам, которые приезжают сюда чтобы брать, ничего не давая взамен и имеют после этого наглость ожидать благодарности, ждать что все окружающие будут падать перед ними на колени и изливать благоговение перед их самоотверженностью и альтруизмом.

Лицо Питера искривилось в гримасе отвращения.

— Только вот даже самого беглого взгляда хватит чтобы понять — мы здесь не нужны. Все эти мелочи которые мы делаем — это как лепить пластырь на отрубленную голову. Моя организация любит толковать, что все эти небольшие дела рано или поздно соберутся в снежный ком глобальных перемен. Только вот мне тяжело в это поверить. Когда я возвращаюсь в деревни в которых бывал и вижу что очистители разобраны, когда слышу о том что бандиты разграбили очередной конвой с лекарствами, когда вижу что мои коллеги играют в бесмысленную бюрократию и внутреннею политику, пока коррумпированные власти разворовывают гуманитарную помощь. Есть только два выхода — либо перестать вмешиваться окончательно, потому что вмешательство европейцев — это и есть то, что довело Африку до ее нынешнего жалкого состояния. Уйти и дать и самим построить свое общество, так, как они считают нужным. Либо наконец всерьез взяться за бремя белого человека, снова колонизировать Африку, но не для того, чтобы высасывать из нее кровь, черную и красную, как в прошлый раз, а на этот раз действительно принести им огонь цивилизации. Для себя я уже решил. Я перестал вмешиваться. Кто-то может посчитать это трусостью, но меня не слишком волнует их мнение.

Первые капли дождя застучали по крыше, но сомн отдельных звуков скоро слился в один ровный шум. Потоки воды хлестали по окнам, растекались, уносимые встречным ветром.

— Но что если бегство — это единственный вариант, Питер? — проговорил Гэбриэл. В его глаза мерцали синеватые отблески далеких молний. Голос его изменился, стал ниже, в нем слышался далекий рев иерихонских труб. — Что если я могу предложить тебе власть над судьбами людей, над их жизнью и смертью?

— Как? — больше слов не нашлось, только один короткий вопрос.

Вместо ответа старик взял косу, протянул ее попутчику. Не вполне сознавая что делает, Питер сомкнул пальцы на окосище.

Все исчезло. Старик, ряды сидений, стены, дорога — все растворилось в темноте. Питер стоял посреди бескрайнего ржаного поля. Черные тучи клубились над его головой, холодный порывистый ветер гнал полем серебристые волны. Рожь пригибалась на мгновение, но вслед за каждым порывом снова выпрямлялась, гордо вскинув головы-колосья. Небо раскололось. Вдалеке, справа от Питера, по темному своду поползла медленно раздвоенная, как змеиный язык, трещина молнии. Вниз, до самой земли, где она вспыхнула неугасимым пламенем.

Почувствовав тяжесть в руках, он посмотрел вниз. Коса нетерпеливо вибрировала в его ладонях, призывая, направляя. Ведомый ею, Питер повернул торс в широком замахе. Узкое, хищно изогнутое лезвие со свистом описало полукруг. Потеряв всю свою гордыню, рожь покорно легла на влажную, жирную землю. Ему казалось, что он слышит далекий многоголосый крик. Странная легкость, мрачная уверенность овладела им, колющим теплом растеклась из груди по всему телу. Он нашел свою цель. Стоя в начале долгой жатвы, Питер знал, что должен довести ее до конца. Он замахнулся снова.

— Пока хватит. — голос Гэбриэла вернул его к реальности. Эта снова был обычный голос добродушного старика.

Что-то изменилось за время видения. Так же гудел двигатель, вибрировал салон, стучали по крыше капли, но чего-то не хватало. Взглянув в окно, Питер понял — они остановились. Двери были открыты.

Выйдя под проливной дождь, Питер осмотрелся. Водитель, посеревший, непослушными руками пытался зажечь мокрую сигарету. Взгляд его был прикован к горизонту. Там, в багровом зареве, в играющих на облаках отсветах адского пламени, пылала Момбаса. Море огня поглотило ее, дым окутал погребальным полотнищем.

Коса оставалась в его руках. Против воли, пальцы сжали древко до белизны в костяшках. Питер чувствовал в себе перемену, скрытую, ужасную силу. Он обратился к единственному кто мог ее объяснить. Старик стоял рядом, завороженно созерцая пламя.

— И кто же я теперь?

Гэбриэл не отвечал несколько мгновений. Казалось он даже не услышал вопроса. Но вот губы его разомкнулись, и прозвучал далекий, глухой голос:

— Вестник.