Полуночники...

Полуночники…

Тишина в квартире была зыбкой, как остывающий чай. Не спалось. Краткие погружения в оцепенение, не приносили покоя и не давали отдыха телу и мыслям. Сквозь каждое из таких "погружений" в сон Рая слушала мерное, свистящее сопение Мии — звук, к которому она успела давно привыкнуть и перестала замечать. Но теперь - он стал для неё важнее биения собственного сердца. Убедившись, что дочка спит крепко, Рая осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, сползла с кровати. Поправила одеяло, коснулась губами лба спящей и на цыпочках вышла в коридор.

Из-под кухонной двери пробивалась полоска теплого света. Вместе с ним в темный коридор вползал густой, почти осязаемый запах свежеиспеченного хлеба — тот самый аромат, который безошибочно означает «дом».

Рая вошла, щурясь от яркой лампы. Мама, Анна Петровна, сидела за столом, водрузив на кончик носа очки в роговой оправе. Перед ней лежала огромная, пожелтевшая книга в потрепанном переплете — семейный кулинарный фолиант, больше похожий на рукопись алхимика, чем на сборник рецептов.

Бабушка медленно подняла голову. Сначала посмотрела на дочь сквозь стекла, потом поверх них, и многозначительно приподняла седую бровь.

— Вау... Какая живописная картина, — сухо прокомментировала она, окинув взглядом всклокоченное «гнездо» на голове Раи, мятую, растянутую футболку и шорты, перекрутившиеся на бедре. — Знаешь что, доча? Завтра прямо в таком виде за молоком сходи. Точно бесплатно дадут. Подумают — сестра Маугли или жена Тарзана в бегах. Пожалеют бедняжку и...

— Ну, мам! Не до смеха сейчас, — Рая со вздохом опустилась на стул, поджав под себя ногу.

— Я знаю, Рая. Не изводи себя, всё ведь обошлось. — Шуточный тон Анны Петровны мгновенно испарился, уступив место привычной деловитой заботе. — Как она? Спит?

— Ага... Ох, как же курить хочется, — Рая машинально обвела взглядом углы кухни, словно надеясь, что там материализуется пачка.

Она начала «дымить» давным-давно, ещё в училище. Хотелось казаться круче, старше, своей в компании, где у всех были отцы и карманные деньги. Это был дурацкий способ доказать, что она не «белая ворона». Но «внезапная» беременность стерла эту примитивную потребность в один день. Сигареты ушли в прошлое, но иногда, в такие пограничные ночи, старая привычка скреблась в дверь памяти голодной кошкой.

— Ну, доча! Сколько лет-то прошло, — с мягким упреком сказала мать. — Давай-ка я тебе лучше валерьяночки накапаю. Наша, проверенная.

— Что читаешь? — Рая кивнула на ветхую книгу, чтобы отвлечься от мыслей о никотине.

— Да так. Ищу рецепт варенья из мандаринов, лимонов и абрикосов. Помнишь, в прошлом году тётя Зина угощала? Янтарное такое, солнечный свет в банке. Вкуснотища. Хочу Мийке сварить, когда поправится.

— А в интернете не проще найти? — усмехнулась Рая.

— Ой, не люблю я твой интернет! — отмахнулась Анна Петровна, аккуратно отсчитывая капли в стакан. Глухой звук — кап, кап, кап — в ночной тишине казался громким. — Полезешь за рецептом, а через два часа очнешься — уже смотришь ролики про котиков или сериал про любовь, охаешь, переживаешь за чужих людей... А зачем заходила — для самой великая тайна. Здесь надежней.

Мать протянула стакан. Резкий, густой аптечный запах валерьянки смешался с уютным ароматом пекущегося хлеба, создавая странный коктейль успокоения и тревоги.

— Никак в голове не укладывается, как я проморгала... — Рая выпила жидкость одним глотком, поморщилась. — Этот чёртов телефон. Будь он проклят.

Словно почувствовав, что о нем говорят, телефон в спальне тихо пиликнул. Раз, другой.

— Пойду возьму, а то Мию разбудят, — Рая метнулась в комнату и вернулась уже со смартфоном в руке, подсвечивая себе дорогу синеватым экраном.

— Что там? — Мать отложила книгу в сторону.

— Да ухажёры какие-то. Ночь на дворе, а они всё строчат.

— Покажи-ка? — Анна Петровна прищурилась, разглядывая экран. — Так, у первого вместо имени — «ХХХ», а вместо фото — пустота. Какой скромный кавалер! «Хреновый Хрен Хренович», не иначе. А у второго — кот на аватаре и имя какими-то китайскими загогулинами. Рая, с чего ты взяла, что это ухажёры? Там может сидеть пацан десяти лет, или мадам преклонного возраста, которой вообще заняться нечем! А ты сидишь, гадаешь.

Рая горько усмехнулась и заблокировала экран. Экран погас, отразив её усталое лицо. Чтобы сменить тему, она тихо спросила:

— Мам... а со мной тоже так было? Тогда, в моем детстве?

Анна Петровна присела на стул напротив дочери и медленно смахнула невидимые крошки со стола — этот жест всегда выдавал её крайнее волнение.

— Почти... — начала она тихим, глуховатым голосом. — Тебе всегда нравилось плескаться в воде. В тот вечер я набрала ванну, посадила тебя с уточками. А сама пошла на кухню мыть посуду. У меня вода шумит в раковине, и я не слышу, плещешься ты там или нет. И вдруг... как будто твой голос внутри меня зовёт, чётко так: «Мама, помоги!».

Она посмотрела на дочь, и в её взгляде на миг промелькнул тот давний, застывший ужас двадцатилетней давности.

— Я в ванную влетаю, а ты уже под водой. Совсем. Быстро достала, стала делать искусственное дыхание. Да какое там дыхание! — она махнула рукой, и пальцы её мелко задрожали. — Руки ходуном ходят, слёзы катятся, ничего не вижу. В голове вата, паника дикая. Что надо делать, что не надо? Сама толком не понимала. В общем, что могла, то и делала. Ты начала кашлять, вода пошла изо рта. Слава Богу, сосед по площадке — врач, я слышу, он дверь как раз открывает к себе. Я к нему бегом. Откачали... Ты потом рассказывала, что это "она" тебя "уговорила" погрузиться целиком и "дышать ею". Не знаю, фантазии ли это, но ты всегда к воде относилась как к живой. Как к подружке.

— А я помню только, как жутко испугалась, — прошептала Рая. — И хотела встать, но не смогла, ноги как ватные. Тогда только твоё лицо было у меня перед глазами. Кажется, я и правда звала тебя... Смутно всё это. И Мия тоже в больнице рассказывала, что это вода её звала. Она полезла за игрушкой, которую бросила в ванну, и кувыркнулась через край. Испугалась, а дно скользкое, сразу же воды наглоталась. Мам, это просто чудо, что ты именно в этот момент с мороженым пришла... А если бы я задержалась на пять минут?

Дверь кухни медленно, со скрипом, который казался в этой тишине оглушительным, приоткрылась. На пороге, щурясь от яркого света и потирая кулачками глаза, стоял маленький белокурый одуванчик в перекрученных штанишках. Мия.

— Боже мой, — всплеснула руками Анна Петровна, и в её голосе зазвучали слезы облегчения. — Даже если бы я не знала, что вы родные, то глядя на вас сейчас, сразу бы поняла, что вы мама и дочка! Причёски — как у безумных одуванчиков после бури, штаны перекручены, а футболки... вы их что, специально жуёте по ночам, соревнуетесь?

Рая, не говоря ни слова, подхватила дочь на руки, поправила футболку и штанишки, и посадила к себе на колени. Зарывшись носом в её мягкие, растрепанные, пахнущие детским сном волосы, она прошептала:

— Самый любимый Одуванчик на свете...

В этот момент послышался приглушённый топот, и на кухню ворвался крупный полосатый кот. Попав в полосу света, он замер в неестественной позе, с поднятой лапой, словно его кто-то резко выключил.

— О-о, а вот и Шашлык пожаловал! — констатировала Анна Петровна.

— Тигра! — сонно, но твердо возразила Мия с маминых колен.

— Барсик? — неуверенно предложила Рая.

Кот на каждое имя лишь медленно поворачивал голову и смотрел вопрошающим, почти человеческим, усталым взглядом.

— Мам, а почему Шашлык-то? — рассмеялась Рая.

— Да соседка наша, тетя Валя, вчера девичник устроила, — начала рассказывать бабушка, наливая молоко в чашки. — Собрала подруг, наготовили всего, ну и шашлыки начали жарить. Дым на весь двор! А этот же балбес на улице целый день ходил голодный. Мы же в больницу уехали, не думали, что так всё получится. Учуял запах и прискакал к ним. Это через два дома от нас! И давай там круги наматывать, мяукать дурниной. Тётя Валя помнила, что видела его у нас, а как звать — не знает. И вот, как только кто-нибудь из гостей говорил слово «шашлык», этот товарищ тут же бежал к говорящему. Так до вечера он и жил под этим псевдонимом. Они ещё и удивлялись: «Ну и имечко хозяева придумали!». Это она мне вечером рассказала, когда увидела, как я иду с остановки домой — вы ведь в больнице ночевали...

— А Тигра почему? — спросила бабушка у внучки.

— Это из мультфильма про Винни-Пуха, — ответила Рая за засыпающую Мию. И, увидев, что её мама не помнит такого героя, добавила: — Не из нашего, советского, а из иномарочного, диснеевского. У него там хвост пружинкой.

— А-а-а, — протянула Aнна Петровна. — Ну тогда у него теперь полное имя — Тигра Шашлыкович, а фамилия — Барсик. Это, по крайней мере, лучше, чем «ХХХ». Прямо хоть паспорт выдавай солидному господину!

— Мы завтра его нарисуем, да, Солнышко? — Рая крепче прижала к себе дочь.

— А давай сейчас! Мам, ну пожалуйста! — Мия вдруг встрепенулась.

— Завтра, маленькая моя. У нас с тобой теперь целая вечность впереди... Все завтра.

Анна Петровна молча достала три чашки и тарелку с овсяным печеньем. Разлила теплое молоко.

— Чтобы лучше спалось. Всем трем.

— Мам, а валерьянка с молоком в животе не подерутся? — улыбнулась Рая. — Я за эти дни её, кажется, уже литр выпила.

— Не должны, — серьезно ответила мать. — Они там договорятся. У них общая цель.

— Мам, включи дядю! — вдруг снова встрепенулась Мия, устраиваясь поудобнее на маминых коленях. — Того, с мультиком.

— Какого ещё дядю? — удивилась бабушка.

— Да мы в больнице, у соседки по палате, подслушали, — пояснила Рая. — Один мужичок, забыла фамилию, очень здорово играет на балалайке. Виртуоз. А фоном идут кадры из старого мультфильма «Золушка». Очень красиво и успокаивающе.

— Ну-ка, ну-ка, найди! — оживилась Анна Петровна. — Хоть посмотрю, что вас там в больницах успокаивает.

Рая достала телефон. Несколько движений пальцем по стеклу — и по ночной кухне поплыли первые звуки музыки Архиповского. Знакомая, простая мелодия «Золушки», но в этом исполнении она казалась хрупкой, как тончайшее стекло, и одновременно невероятно мощной, заполняющей всё пространство.

За окном, словно по команде, капли дождя застучали по металлическому подоконнику, попадая точно в такт струнам. Музыка заполнила кухню, смывая остатки липкого страха, резкие больничные запахи и ночные тревоги. Она стала тем самым невидимым швом, который стянул их троих в одно неразрывное целое.

Анна Петровна замерла. Музыка коснулась чего-то, что она годами прятала в самом пыльном углу памяти. Внезапно кухонные стены раздвинулись, и на неё обрушилось воспоминание, которое она всегда считала просто странным, навязчивым сном.

«Озеро...» — пронеслось в её голове.

Она вспомнила, как много лет назад, ещё девчонкой, она лежала в траве у берега и вдруг почувствовала, что её больше нет в теле. Она чувствовала себя прохладной, бездонной толщей. И самое чёткое, самое пугающее и восторгающее одновременно — ритмичные удары. Кто-то плыл по ней, широко загребая ладонями. Она чувствовала каждый толчок, каждое движение пловца, словно это были не чужие руки, а её собственное дыхание. Она была водой, по которой скользила жизнь.

Анна Петровна тряхнула головой, отгоняя нахлынувший морок, и посмотрела на Мию, а потом на Раю.

«Значит, не приснилось, — подумала она, и сердце её пропустило удар. — Значит, оно передаётся. Этот зов. Эта способность не просто смотреть на мир, а становиться им».

Она молча поставила чашки на стол. Теперь она знала, почему так испугалась тогда в ванной. Она боялась не того, что Рая утонет. Она боялась, что дочь уйдёт и не захочет возвращаться. Туда, где нет веса, нет боли, а есть только бесконечный ритм чужих гребков по твоей поверхности.

— Пейте, — тихо сказала она, и в её голосе, обычно таком ворчливом и деловитом, прорезалась незнакомая, глубокая нежность. — Пейте, пока тёплое.

А ещё она думала о чуде, пришедшем в виде мороженого.

Рая — о том, что голос матери сильнее любой бездны. И о том, что телефон никогда больше не будет важнее тишины в детской. Она никогда не забывала своей "подруги". Немного стала бояться, но...Только больше никому не рассказывала о ней.

А маленькая Мия, засыпая, слушала не музыку и не дождь. Она слышала тихий, вкрадчивый шёпот воды в трубах за стеной. Вода больше не звала её утонуть. Она звала её течь. Туда, где шумят далекие озера, где чужие руки мягко толкают прохладную гладь, и где можно быть всем миром сразу, оставаясь в маминых руках.

— Завтра, — прошептала Мия, закрывая глаза. — Завтра я расскажу вам, как пахнет ветер над серединой озера...

Но её уже никто не слышал. В кухонном окне отражались три «одуванчика», и музыка медленно таяла в темноте, обещая, что это «завтра» обязательно наступит.