Полуночный вист

В тот промозглый октябрьский вечер Мэтьюз Дэвид Такверт вернулся со службы в обычное время, поужинал в обществе своей квартирной хозяйки и её дочери Луизы, на которой собирался жениться в августе будущего года, полистал вечернюю газету, а затем поднялся к себе, чтобы разобрать почту, скопившуюся за последние дни. Он не особенно любил это занятие, так как кроме счетов и нескольких поздравительных открыток к праздникам решительно никакой корреспонденции ему не поступало. Школьные друзья из Девоншира перестали писать давным-давно, как и старший брат Энтони, который после смерти родителей переехал в Америку и женился там на какой-то фермерше.

Сам Мэтьюз восьмой год служил аудитором в банке, получал жалование пять фунтов в неделю и не имел оснований ни обижаться на жизнь, ни почитать себя баловнем фортуны. Был он человеком среднего роста и заурядной наружности, одевался как полагается служащему из Сити, нрав имел тихий и даже, сказать по чести, скучный. Коллеги в банке считали его занудой, но Луизе, а в особенности её матушке, почтенной вдове миссис Эванс, квартирант представлялся джентльменом умным и рассудительным. Поэтому, когда полгода назад Мэтьюз сделал наконец долгожданное предложение, оно было принято с радостью.

Если бы Луиза ответила отказом, Мэтьюз был бы потрясён и оскорблён до глубины души, ибо не сомневался, что является завидной партией для дочки учителя начальной школы. Но именно там, в глубине своей души, так глубоко, что он и сам едва мог туда заглянуть, Мэтьюз испытывал разочарование, потому что теперь выходило, что дочка учителя — это всё, чего он достоин в жизни.

Впрочем, став её мужем, он со временем должен был вступить в полноправное владение этим домом и всем имуществом Эвансов, а Мэтьюз с гордостью считал себя человеком практичным. Погнавшись за более ценным призом, он рисковал и вовсе ничего не получить.

Его жалования и скромной ренты миссис Эванс вполне хватит, чтобы вести более-менее обеспеченную жизнь, то есть совершенно такую же, как ныне. В этой новой-старой жизни главным его страхом, усугублённым теперь ответственностью за семью, останется страх потерять место, а главным вожделением, усиленным той же причиной, — прибавка к жалованию и продвижение по службе. Женитьба на Луизе Эванс не давала Мэтьюзу никаких преимуществ, не обещала никаких перспектив.

И всё же на этот шаг он шёл совершенно сознательно, так как был убеждён: наступает момент, когда мужчина должен остепениться и произвести на свет детей, простившись с юношескими мечтами о богатстве, успехе и романической любви, которые он лелеял много лет назад, приехав в Лондон. Мэтьюз прекрасно понимал, что Луиза Эванс — лучшее, на что он может рассчитывать.

Миловидная двадцатисемилетняя брюнетка невысокого роста с большими карими глазами, обрамлёнными длинными, но редкими чёрными ресницами, с большим же румяным ртом и обычными женскими склонностями к рукоделию, сплетням и парижским модным журналам вполне подходила для того, чтобы стать матерью его наследников. Фигура её была стройной, даже изящной, но лицо обнаруживало заметную пухлость — признак того, что с годами она превратится в краснощёкую неваляшку по образу своей матушки.

Мэтьюз гнал неприятную мысль прочь, убеждая себя, что к тому времени, когда это произойдёт, внешняя привлекательность супруги будет уже мало значить для него. В конце концов, не так важно иметь красивую жену. Главное — утвердить и сохранить непререкаемый мужской авторитет в их будущей семье, чему залогом почти десятилетняя разница в возрасте.

Итак, Мэтьюз Такверт поднялся в свои комнаты во втором этаже, чтобы разобрать трёхдневную почту. Он поставил на стол газовую лампу, которой его любезно снабдила миссис Эванс, задёрнул плюшевые шторы, чтобы свет уличных фонарей не бил в глаза. Окна квартиры выходили на шумную Рокис-стрит. Оттуда долетали обрывки громких разговоров и грохот конных экипажей по камням мостовой.

Мэтьюз придвинул к себе в беспорядке рассыпанные по столу конверты, сложил их аккуратной стопочкой и приготовился просматривать. Внимание его привлёк выступающий край длинного в сравнении с другими конверта из ослепительно белой, очень плотной и очевидно дорогой бумаги.

Но, верный правилу всё делать не спеша и по порядку, Мэтьюз смирил своё любопытство и, взяв ножик, принялся вскрывать конверт за конвертом, тщательно прочитывая их содержимое. Тот самый конверт был шестым. Увидев его целиком, Мэтьюз оцепенел. Во-первых, на конверте была наклеена совершенно экзотическая марка, изображающая, как почудилось Мэтьюзу, прикованного Прометея, во-вторых, штемпель оказался смазанным, так что невозможно было определить дату и место отправления. В-третьих же — и это самое замечательное! — имя и адрес получателя были отпечатаны типографским способом, точь-в-точь как в “Дейли Телеграф”, и взяты в золотую рамку.

Немного придя в себя, изумлённый Мэтьюз повертел конверт и так и эдак и, не обнаружив обратного адреса, наконец взрезал его, как делал всегда — справа налево. В конверте оказался четырежды свёрнутый лист такой же плотной хрустящей бумаги и карточка мелованного картона с серебряным тиснением, на которой было написано следующее:

ЛЬГОТНЫЙ БИЛЕТ

действительного члена Карточного клуба

Мэтьюза Дэвида Такверта

На обратной стороне карточки ничего не было. Отложив её и почему-то вдруг страшно разволновавшись, Мэтьюз с сильно бьющимся сердцем взялся за письмо. Пока дрожащие пальцы разворачивали неподатливую бумагу, грудь его сдавил невыносимый страх, лоб покрылся испариной, в ушах зашумело, так что он едва не лишился чувств. Но всё прошло, и Мэтьюз удивился: что это с ним приключилось? Велика ли беда — странное письмецо! — сейчас он прочтёт его, и всё разъяснится.

Послание оказалось коротким и содержало сегодняшнюю дату — 31 октября. В нём говорилось:

Досточтимый сэр,

сим рады уведомить Вас, что по результатам лотереи, проведённой нами среди жителей Лондона, вы стали обладателем льготного членского билета нашего Клуба. Собрание, посвящённое этому торжественному событию, состоится сегодня, ровно в двенадцать по полуночи в особняке по адресу Сплендор-стрит, 24. Приглашаем Вас почтить нас своим присутствием.

Председатель Правления Клуба Сэмьюэль Л. Дарк

Секретарь Клуба Джозеф К. Бэльзэм

Наморщив лоб, Мэтьюз ещё некоторое время смотрел на письмо, словно ожидая, что бумага родит новые строки, разъясняющие этот нелепый розыгрыш. Именно розыгрышем посчитал он странное послание и возмутился до глубины души — как человек серьёзный и чуждый всяких сомнительных проделок.

Но чем дольше он раздумывал, тем больше склонялся к мысли, что шуткой это быть не могло. Купить дорогую бумагу, оплатить услуги типографии только для того, чтобы позабавиться? Скорее всего, предположил он, произошла ошибка. Как ни лестно было бы ему считать себя единственным Мэтьюзом Таквертом в Лондоне, следует допустить, что в городе найдётся ещё хотя бы один человек, носящий это имя. Может быть, этот другой Мэтьюз Такверт принадлежит высшему обществу и вхож в аристократические клубы, которые могут позволить себе заказывать бланки писем в типографии.

Это бы всё объяснило, не будь на конверте адреса: Бордом-стрит, 15, по которому проживал (уж в этом можно быть уверенным!) только один Мэтьюз Такверт, и он-то сейчас сидел в верхнем этаже дома миссис Эванс, держа в руках загадочное письмо. Выходит, никакой ошибки нет. Но это слишком невероятно! Да и само письмо было какое-то подозрительное. Всякий уважающий себя клуб должен помещать на обороте конверта свой адрес, а на почте обязаны снабдить его стандартного образца маркой с королевским профилем по три пенса за штуку. И что за вздор — лотерея среди жителей Лондона! Всех жителей? От дряхлого старца на смертном одре до родившегося прошлой ночью младенца? Кто вообще позволил проводить такую лотерею?

— Куда смотрит полиция? — совершенно рассердившись, Мэтьюз произнёс этот последний вопрос вслух. И опять задумался. Ни одно из пришедших ему в голову объяснений не удовлетворяло его. Здесь явно пахло мошенничеством! Хорошо бы отнести сомнительное письмо в Скотланд-Ярд, уж тамошние ищейки выведут негодяев на чистую воду, что бы те ни замышляли.

Тут Мэтьюза опять одолели сомнения. Не будет ли он смешон, явившись к полицейским в девятом часу вечера и требуя торжества правосудия — безо всяких доказательств, с одними лишь с непонятным письмом и нелепыми подозрениями? Ответ стал очевиден сию же секунду, и Мэтьюз понял, что в Скотланд-Ярд сегодня не пойдёт. Да и завтра тоже. Ему совсем не хотелось оказаться замешанным в мутную историю.

Вот если бы посоветоваться с каким-нибудь знающим и опытным в таких делах человеком… Почему-то у Такверта возникло ощущение, что он непременно должен что-то предпринять, как-то избавится от этого письма. Оно словно бы отяготило его душу беспокойством и смутным предчувствием чего-то недоброго, что непременно произойдёт, если он сейчас же не придумает, как поступить со злополучным посланием.

Уже сравнялось девять, а Мэтьюз так и пребывал в нерешительности, более того, с каждой минутой, которую отсчитывали стенные часы, мысли его только больше путались, сопровождаясь неожиданно острыми и противоречивыми желаниями.

Сперва ему пришло на ум, что конверт со всем содержимым надо бы просто спалить и забыть о нём, как будто ничего такого и не было.

А ну как придут справляться, куда подевалось важное письмо? Ведь и на почте подтвердят, что доставили его по указанному адресу, и миссис Эванс скажет, что сегодня утром отнесла конверт в комнату постояльца. Нет, сжигать письмо не стоит — вдруг оно и правда предназначалось не Мэтьюзу?

Потом ему ни с того ни с сего захотелось бежать на Сплендор-стрит и требовать объяснений или просить, чтобы у него забрали письмо и членскую карточку и оставили бы в покое, потому что он им ничем полезен быть не может. Но решимость Мэтьюза тут же угасла, когда он представил себя врывающимся в фешенебельный особняк, к ярко освещённому парадному которого в личных экипажах подкатывают надушенные джентльмены во фраках, а швейцар, солидностью не уступающий министру, распахивает перед ними двери дорогого дерева… Нет, это будет ещё большим позором, чем если он отправится в полицию.

Мэтьюз твёрдо вознамерился никуда не ходить, однако через минуту опять засобирался — просто взглянуть издалека на этот дом, убедиться, что там и в самом деле почтенный клуб, а не разбойничий притон, что джентльмены во фраках действительно подъезжают к крыльцу. И тогда он успокоится, вернётся домой и ляжет спать.

В половине десятого Такверт всё ещё не знал, как поступить. Несколько писем на столе так и остались нераспечатанными — послание из Карточного клуба целиком завладело его вниманием. Он читал письмо и перечитывал. Подержал на свет, понюхал и даже, к собственному глубокому стыду, раз дотронулся языком. А без четверти десять вдруг порывисто поднялся, сунул письмо вместе с конвертом и членским билетом в правый карман сюртука и выскочил вон из комнаты, оставив на столе непотушенную лампу и на ходу затягивая ослабленный галстук.

Внизу ещё горел свет и слышались непринуждённые женские голоса.

На лестнице Мэтьюз одумался, замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, разрываясь между благоразумным желанием сейчас же вернуться к себе и страстной одержимостью, побуждающей его спешить на Сплендор-стрит, 25.

А вдруг всё правда? Вдруг это его, скромного банковского служащего Мэтьюза Дэвида Такверта, ждут в респектабельном клубе, где собирается весь цвет Лондона и где он сможет завести полезные знакомства и дружбу с влиятельными людьми, а со временем — кто знает... Невероятные фантазии вихрем закружились в голове Такверта: он видел себя начальником отдела, вице-президентом... президентом банка! Мужем богатой красавицы... Чей-то почтительный голос уже называл его "сэр Мэтьюз". На его крахмальных манжетах блестели бриллиантовые запонки, а ручка с золотым пером, зажатая в холёных пальцах, величавым росчерком выводила "Такверт" на векселях и чеках. Рядом замер услужливый секретарь с раскрытым блокнотом...

Такверт снова рванул галстук и, хватая ртом воздух, прислонился к стене, не на шутку напуганный. В его годы и во сне такой вздор видеть стыдно, а тут наяву примерещилось, да как ярко!

Но всё же, если его в самом деле приглашают в респектабельный клуб, разве не должен он воспользоваться такой возможностью… хотя бы ради своих детей? Во всяком случае, следует попросить разъяснений! Мэтьюз совершенно укрепился в уверенности, что ему просто необходимо сейчас же отправиться на Сплендор-стрит — крайне удивительное решение для обычного образа мыслей осторожного и трезвомыслящего мистера Такверта.

Но осторожного и рассудительного мистера Такверта не было более, в его обличье пребывал совсем другой человек, обуреваемый порывами и страстями, точно странное письмо загипнотизировало добропорядочного аудитора или, как сказали бы пару веков назад, — околдовало.

Обретя внешнее спокойствие, этот новый Мэтьюз Такверт мерным и уверенным шагом направился вниз по лестнице. Там, в гостиной, Луиза и её матушка говорили о какой-то Лукреции, которая познакомилась с красивым лейтенантом-уланом, будто бы сыном пэра, и заказала себе платье у модистки с Фэнси-стрит, чтобы походить на светскую даму. В любимом кресле Мэтьюза у камина, свернувшись уютным клубком, пристроилась старая рыжая кошка по прозвищу Тётка Бэтси.

— О, мистер Такверт! — прервав себя на полуслове, воскликнула миссис Эванс, сидевшая лицом к лестнице. — А мы уже заждались вас. Ох уж эти бездельники, только и знают, что слать счета да создавать хлопоты занятому человеку. Право, мистер Такверт, не стоит тратить на них столько времени.

— Я считаю, что неприятные вещи при их выполнении требуют особой обстоятельности, — поучительно изрёк Мэтьюз.

Луиза обернулась, глядя не него сияющими глазами. "Сейчас спросит о письме", — внутренне обмерев, подумал он.

— Ах, Мэтьюз, — прошептала она. — Вы всегда такой серьёзный.

Он позволил себе чуть улыбнуться.

— Чтобы чего-то добиться в жизни, мужчина должен наисерьёзнейше подходить ко всем своим начинаниям, равно как и обязанностям, возложенным на него посторонним лицом, или обществом, или собственным представлением о долге. И несущественно, важные ли это дела или мелочи, как именуют их люди легкомысленные. А поскольку жизнь по преимуществу слагается именно из так называемых мелочей, то всякий, кто исполняет их без должной тщательности и усердия, не достигает в конечном счёте желанного или сколько-нибудь достойного результата, и жизнь его проходит никчёмно.

Завершив сию тираду, напыжившийся Мэтьюз вспомнил, что спустился он в гостиную вовсе не затем, чтобы проповедовать своё жизненное кредо. Он немного сник и, подпустив хрипоцы в голос, прибавил:

— Но сегодня я что-то и в самом деле утомился. Пойду прогуляюсь немного... Ничто так не восстанавливает силы, как глоток свежего воздуха и хороший крепкий сон.

— Но, Мэтюз, — влажные от восторженного умиления глаза Луизы подёрнулись поволокой, а голос стал низким и тягучим, как малиновое желе. — Времени ещё не так много, а я соскучилась без вас за день. Вы бы посидели с нами хоть часок.

Напрасно миссис Эванс сверлила дочь укоризненным взглядом, та смотрела только на Мэтьюза и больше ничего кругом не замечала, так что доброй старушке пришлось ущипнуть её за локоть.

Прежде Такверта всегда очень волновала привязанность Луизы, её немного надоедливое внимание было ему приятно, но сейчас незнакомый раздражённый голос, которым с недавних пор стала разговаривать его душа, звал прочь от скучного уюта, укутанного плюшевыми шторами, от тесного мирка, сосредоточенного в жёлтом кружке вонючей лампы, и он подивился, как прежде мог довольствоваться этим. А куда звал его совратительный чужой голос, Мэтьюз и сам не понимал. Куда-то в холод, во тьму, в дождь, в серый город, над которым не видно звёзд — город, словно спрятанный во чреве тучи, надышавшейся угольной пыли. И если удастся ему вырваться из этой тучи, встретят его сияющие острова славы...

— Конечно, мистер Такверт, пойдите пройдитесь, — любезно отозвалась миссис Эванс, и эта любезность показалась Мэтьюзу донельзя притворной. А хозяйка дома между тем ласково улыбнулась ему заплывшими, выцветшими до табачной желтизны глазками, добавив: — В банке-то целый день сиднем сидите, и дома Луиза вас всё усаживает, глупенькая. А ты бы, дорогая, — суховатый, вкрадчивый голос её неожиданно скрипнул, как подгнившая половица, — тоже составила компанию мистеру Такверту. А то ведь и себе весь день взаперти — совсем побледнела.

От этих слов Мэтьюза словно окатило ледяной водой, тут же обратившейся в кипящую смолу. У него спёрло дыхание, сердце сжало невидимыми тисками. Неимоверным усилием воли Мэтьюз удержал руку, рвущуюся распустить галстук. И почти с ужасом ощутил, как губы его раздвигаются в неестественной улыбке, словно чьи-то пальцы оттягивают кожу щёк, и услышал свой голос — спокойный, уверенный, чуть покровительственный, увещевающий безо всякой спешки и волнения, будто бы без участия его воли.

— Право, не стоит, миссис Эванс. Нынче сыро, а Луиза такая нежная, хрупкая... Доктор Спарктон советовал ей беречь лёгкие. Лучше мы с вами, дорогая, в воскресенье, после службы сходим в Гайд-парк, — пока он говорил, смола остывала, а лёд таял, и голос возвратился под его власть. — Впрочем, если вы желаете, можем выйти ненадолго…

— Не стоит уж, — Луиза испустила вздох кроткого смирения. — Вы правы. Нельзя пренебрежительно относиться к своему здоровью. Да и не охотница я до ночных прогулок. Но и вы не задерживайтесь.

Тиски отпустили сердце Мэтьюза. Произнеся прощальные любезности, он отступил в переднюю, накинул пальто, надел котелок, хотел взять трость, но передумал. И только оказавшись за дверью, вздохнул свободно, наполнив лёгкие влажным духом сырой мостовой, фабричным смогом, бодрящим запахом газовых фонарей.

Зайдя за угол и оказавшись на оживлённой Рокис-стрит, Мэтьюз остановился, воровато оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, извлёк из сюртучного кармана конверт с письмом, а затем суетливо переложил его в карман пальто — уж больно приметна была в руках белоснежная бумага, она даже как будто чуть-чуть светилось.

Проделав это, Мэтьюз двинулся вверх по Рокис-стрит твёрдой поступью человека, имеющего перед собой чёткую цель.

Правда, цель эта начала вдруг расплываться перед его внутренним взором, а сомнения вновь наполнили сердце. Через минуту он уже недоумевал: что за блажь выгнала его в промозглую ночь, в сомнительный и, не исключено, опасный поход. Как хорошо было бы сейчас сидеть у камина, держа на укутанных пледом коленях Тётку Бэтси, и дремать под женскую трескотню.

Он хотел повернуть назад, но решил пройтись ещё немного, чтобы наказать себя за легкомыслие. Тем более, что прогулка и впрямь пошла ему на пользу, отрезвив мысли. Надо больше бывать на воздухе.

Он зачем-то опустил руку в карман, пальцы наткнулись на письмо, и край бумаги больно резанул кожу у основания ногтя.

Мэтьюз отдёрнул руку, сморщившись так брезгливо, будто прикоснулся к змеиному клубку. В его смущённый ум прокралась мыслишка, которая ещё утром просто не могла родиться у столь благовоспитанного джентльмена, а теперь не только родилась, но даже отринута была не сразу, и то лишь по причине её явной несуразности и бессмысленности: а не подбросить ли чёртово письмо к кому-нибудь в почтовый ящик — и с плеч долой! В самом-то письме ни имени, ни адреса не содержится.

С другой стороны, конверт и членский билет немедленно всякому укажут на него, Мэтьюза Такверта, — в том числе и полиции. Нет, ни к чему посвящать посторонних в эту сомнительную историю, могущую скомпрометировать его репутацию законопослушного подданного её королевского величества. А коль скоро письмо и впрямь адресовано Мэтьюзу, а не кому-нибудь другому, он волен поступить с ним по своему разумению. А разумеет он никому его не показывать и сжечь сразу по возвращении.

Правда, оставались ещё миссис Эванс и Луиза… Но они не спросили о письме сейчас, может и после не спросят.

Только вот почему не спросили, непонятно и, при их страсти совать нос в чужие дела, просто удивительно.

Рассуждая так, Мэтьюз свернул с Рокис-стрит на тихую Слип-роуд, где прохожих в это время суток уже не было, а в затенённых деревьями домах соблазнительно горели зашторенные окна. Там отдыхали после дневных трудов добропорядочные люди, которых не посещали на ночь глядя безумные идеи. Ничего, через два поворота он выйдет на Бордом-стрит и скоро окажется у дверей милого домика милой миссис Эванс, где заждалась его бедная Луиза.