Пользовательское соглашение

В детстве я обожала мамину шкатулку с украшениями. Как Танюшка из «Малахитовой шкатулки», я перебирала бусы, кольца, серьги, примеряла их перед зеркалом, воображая себя то царицей, то феей. Особенно любила янтарные бусы — в каждом окаменевшем кусочке смолы будто застыли солнечные лучи и давно забытые летние дни. Теперь моими драгоценностями стали воспоминания. Но шкатулка стремительно пустеет — образы блекнут, стираются, словно старинные фотографии, выцветшие под солнцем. И я торопливо достаю их, перебираю, пытаясь удержать хоть что-то.

Моя однокомнатная квартирка, доставшаяся после смерти бабушки, стала моим коконом. Здесь всё дышало ею — потёртый дубовый паркет, по которому ба ходила босиком даже зимой, знакомый скрип третьей ступеньки у балкона, слабый запах мяты и лаванды, въевшийся в деревянные шкафчики. Бабушка всегда говорила, что дом — это продолжение человека, и теперь я понимала: эти стены помнили её тёплые руки, разминавшие тесто на кухне, её смех, когда мы вместе смотрели старые комедии, её шёпот перед сном: «Спи, рыбка, я тут рядом». Только здесь, среди этих воспоминаний, я чувствовала себя по-настоящему уютно.

Меня нельзя назвать хиккой в полном смысле этого слова. У меня была работа — я рисовала обложки для книг, были родители — правда, больше занятые младшей сестрой — и пара друзей, изредка вытаскивавших меня из дома. Но этого хватало. Мама говорила, что мне бы родиться лет на пятьдесят раньше — в прошлом веке, когда жизнь была проще.

Реальный мир казался мне бешеным карусельным вихрем. Люди сталкивались, расходились, снова сходились — хаотично, как броуновские частицы в перегретой колбе. Их поступки были лишены логики, мотивов, словно кто-то вырвал страницы с пояснениями из книги жизни. В романах, фильмах, играх всё было иначе — там каждый жест, каждое слово имело смысл.

Я бережно отремонтировала бабушкину квартиру, сохранив всё, что могла — те же розетки с фарфоровыми крышками, массивную дверную ручку в виде виноградной грозди. Даже обои в прихожей оставила — бледно-голубые, в мелкий цветочек, хотя дизайнеры крутили у виска. Когда я прикасалась к этим вещам, мне казалось, будто бабушка где-то рядом, будто она вот-вот зайдёт с рынка с пакетом спелых персиков и скажет: «Катюш, иди попробуй!» Но персиков не было. Была только я, эргономичное кресло, кровать с ортопедическим матрасом и стены-экраны — мои новые окна в мир. И мне... почти хватало. Почти.

Даже когда началась новая пандемия, моя жизнь почти не изменилась. Люди впадали в кому — врачи разводили руками, не в силах ни вылечить, ни понять причину. Мозг работал, а органы отказывали один за другим, будто невидимый фонарщик гасил лампы в тёмном переулке. В сети бушевали холивары, теории заговоров плодились, как грибы после дождя. И чем сильнее люди спорили, тем больше каждый убеждался в своей правоте. Словно кто-то терпеливо подогревал раствор с частицами, и они бились, ударялись друг о друга ещё сильнее. Мир трещал по швам, но мне было не до него.

В самом начале пандемии мне пришло письмо от Дмитрия Боровицкого. Нет, не просто письмо — предложение нарисовать обложку для его новой книги. Кто не читал его романов? «Ева», «Лилит», «Рахиль»? Нейросеть, разложившая до пикселя миллиарды изображений, справилась бы быстрее, но люди иррационально цеплялись за творения других людей, даже если они были несовершенны.

Я прыгала до потолка от радости, но ответила сдержанно: «Сначала надо прочесть роман». Он прислал текст. Я проглотила его за ночь, рисовала вдохновенно, мы обсуждали детали, и всё завертелось. Через пару недель моё утро не начиналось без его «доброго дня», а ночь — без «сладких снов».

Он был совой, просыпался поздно, но мне нравилось ждать. Я занималась делами, рисовала, варила кофе и ловила себя на мысли, что жду его сообщения, как в детстве ждала Нового года — с трепетом, с предвкушением волшебства. А потом тренькал сигнал мессенджера, на экране появлялось его сонное лицо, и я превращалась в воздушный шарик, наполненный лёгким, сладким счастьем. Раньше я думала, что так бывает только в дешёвых романах — но теперь это происходило со мной.

Ему нравились мои рисунки. От его похвалы у меня вырастали крылья — банально, зато правда. Лучше всего мне удавались три сестры — героини его новой книги. «Именно такими я их и представлял», — говорил он. За пару недель я сделала иллюстрации ко всей книге. Да, некоторые были лишь набросками, но я ещё никогда не рисовала так много и так хорошо.

А потом он сказал:

— Нам не надо больше общаться.

Как гром среди ясного неба — очередной штамп из женского журнала. Я не верила, задавала глупые вопросы, смеялась, думала — шутка. Но он перестал писать. Сначала пришло отрицание, потом — тоска, тяжёлая, навалившаяся на плечи. Я пряталась в книгах, но отчаяние настигало снова, будто жирная жаба-переросток садилась мне на грудь и давила всей своей тушей. Несколько дней были такими чёрными, что я могла только ждать, когда они наконец пройдут.

Потом я сломалась. Написала, умоляла остаться друзьями. Он согласился:

— Хорошо.

Мои руки дрожали, пальцы промахивались по клавишам. Я боялась сказать лишнее — быть навязчивой или, наоборот, холодной. Но постепенно всё вернулось на круги своя — будто и не было разрыва.

Димка умел быть потрясающе милым. Возможно, это влюблённость виновата. Она словно осыпала его золотой волшебной пыльцой, и он казался совершенством. И хотя он жил за тысячу километров от меня, и из-за пандемии никуда нельзя было ездить, рванула бы к нему, если бы он позвал. Но он не звал.

Через время Димка снова исчез.

В этот раз я поверила сразу. Если первый раз казался ошибкой, то второй был приговором. Удушливая, толстобрюхая жаба привычно взгромоздилась на сердце. Я затаилась, выживая.

Потом мы снова помирились — словно, само собой. И я снова летала от его сообщений. Потом ссорились, мирились... Теперь я уже видела, понимала, что Димка делает со мной. Это было как в детстве, в старом парке аттракционов на лодочках: миг — и ты взмываешь вверх, тело теряет вес, так, что ноги отрываются от пола и надо крепко держаться, чтобы не вылететь, а потом бух — лодочка утаскивает вниз, тебя прижимает, давит тяжестью. А потом снова в небо, выше деревьев, так высоко, что до солнца можно достать рукой. Димка раскачивал меня, но я не понимала зачем и уже не могла выпрыгнуть из лодочки.

Даже всегда занятая и немного равнодушная ко мне мама обеспокоилась. Начала чаще звонить, что-то рассказывать, пыталась уговорить переехать к ним, пугала:

— Кать, ну ты представляешь, выявили общее у большинства «коматозников», они все жили одиноко и мало с кем общались. И ты в группе риска. Доктор Мячников так и сказал сегодня: «одиночки в группе риска».

Я махнула рукой:

— Ма, а кто сейчас не одиночка?

Мне на всё было наплевать. Кроме Димки.

Так прошло почти полгода. Тридцать первого декабря дрон притащил большую коробку, еле пролезшую в окно — подарок от Димки с запиской дождаться его звонка, чтобы открыть вместе.

Редко кому из друзей или родных удавалось подарить мне что-то по моему вкусу, поэтому я приготовилась изобразить восторг и радость, что бы там ни оказалось, но всё же немного растерялась, когда увидела прозрачный пластиковый куб, показавшийся мне пустым. Перед позвонившим Димкой стоял точно такой же. Я вытащила свой из коробки, ощутила его тяжесть, заметила мелкие блёстки, плававшие внутри него, и недоумённо посмотрела на Димку. Он рассмеялся:

— Это очень крутая штука, но пока секрет для остальных. Пообещай мне, что никому не расскажешь.

Конечно, я согласилась. Тогда Димка рассказал, что один из его фанатов подарил ему эти кубы. Их ещё не запустили в массовое производство, и такие есть только у нескольких человек в мире, и что они синхронизируют ощущения людей и позволяют им чувствовать друг друга на расстоянии. Заметив недоумение в моих глазах, он махнул рукой:

— Да проще попробовать, чем объяснять.

— А ты уже пользовался им? — у меня по спине пробежал холодок, но не страха, а скорее опасения.

— Да не боись, мой фанат, он же создатель этой штуки, всё показал мне и объяснил. Она уже прошла все испытания, просто наши бюрократы...

Димка не договорил, но скорчил рожу, по которой сразу стало понятно его отношение к чиновникам. Я всё равно сомневалась. Было в этом холодном, прозрачном кубе что-то неестественное, пугающее, необъяснимое, такое, чему мне даже не удавалось подобрать определения.

— Ты чего, котёнок? — Димка заметил мои сомнения. — Всё будет хорошо, не переживай. Мне очень хочется попробовать эту штуку именно с тобой.

Он так посмотрел, что внутри меня разлилось тепло, от которого загорелось лицо. Я чувствовала, что краснею, Димка продолжал на меня смотреть. Его взгляд не просил, скорее требовал, приказывал. И, естественно, я не могла отказать ему. Будто было хоть что-то, в чём могла. Он сразу заметил перемену во мне, заулыбалась, засуетился, показывая, как надо включить и настроить куб.

На его верхней грани была невидимая, но осязаемая клавиша. Я приложила к ней палец, и куб слегка засветился голубым. Потом на одной из боковых панелей появилось узкое отверстие, достаточное, чтобы просунуть внутрь руку. Димка уже сделал это и терпеливо ждал меня.

Я коснулась указательным пальцем содержимого куба. Оно не проливалось наружу, чем-то удерживаемое. Слегка тёплое, мягкое. К ногтю прилипло несколько блёсток, впрочем, быстро растаявших. Наконец я решилась и сунула все пальцы. Казалось, что они проваливаются в мягкую, пушистую вату. Блёстки поползли по руке, создавая тонкую, мерцающую перчатку. Димка ободряюще улыбнулся:

— Я сейчас коснусь твоей руки.

Если бы он не предупредил, я бы отдёрнула пальцы и завизжала, а так только вздрогнула. Что-то действительно дотронулось до моих пальцев. Прохладное, гладкое, почти невесомое. Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Да, это были пальцы. Они нежно скользнули по моим, по тыльной стороне кисти, добрались до границы блестящей «перчатки», несколько раз провели по ней. Замерев и даже забыв дышать, я ловила эта ощущения. Потом пошевелила пальцами. Димка на миг остановился, а потом медленно сплёл свои пальцы с моими. Это было так чувственно и эротично, что я почувствовала возбуждение. Неожиданно резкое и дурманящее, словно залпом выпитая стопка текилы.

— Диииим, — жалобно протянула я, — Это же не глюки?

— Тсссс... — он гладил большим пальцем мою ладонь.

Потом Димка пытался мне объяснить, как оно действует, но я мало что поняла. Наноботы, передающие ощущения, воздействующие на нервные окончания, что-то там ещё с нейронами и синапсами. Тёмный лес безлунной, непроглядной ночью. Да, если честно, меня это и не интересовало. Я хотела ещё ощущений.

В следующий раз перчатка растянулась до локтя, и Димкины пальцы гуляли по моему предплечью. Затем блёстки охватили всю руку, переползли на тело, облепили ноги, как гладкие шёлковые чулки. Димка постепенно увеличивал мощность, и блёстки из куба расползались по мне, образуя вторую переливчатую кожу. Страшнее всего было с головой, и даже с лицом. Долго не соглашалась на это, пока Димка не сказал, что очень хочет ощутить мой поцелуй, и я уступила, не могла сопротивляться.

Щекотное ощущение распространяющихся по телу блёсток стало уже привычным. Однако, когда они стали заползать на губы, в рот, нос, глаза, словно рой мелких, противных насекомых, меня охватила паника. Заорала:

— Стоп, хватит, прекрати!

Димка остановился. Я продышалась, посмотрела на него и велела продолжать. Вскоре блёстки покрыли всю меня. Это было даже красиво, словно я намазалась волшебной мазью из «Мастера и Маргариты». Димка говорил, что каждая блёсточка прилипает к нервному окончанию, передавая ему импульсы. И теперь он был тут — я видела его, слышала, ощущала запах, тепло тела, чувствовала руки, спускающие на мою попу, прижалась к нему, поцеловала. Никогда в жизни мои ощущения не были такими яркими, никогда я так остро не чувствовала свою телесность. Словно раздвинули шторы, вымыли, нет, настежь распахнули окна, впуская в затхлую комнатёнку солнечный свет и свежий морской ветер.

Я чувствовала всё: сладость поцелуев, тяжесть горячего тела, вдавливающего меня в кровать, жадные, требовательные руки, терпкий, густой запах секса… Наслаждение поглотило меня. А потом Димка показал ещё, что можно летать в облаках, плавать под водой, прыгать по Луне — достаточно только дать команду блёсткам, и они подарят ощущение всего, что захочешь. Несколько дней я штудировала кулинарные сайты, чтобы узнать названия самых дорогих и изысканных блюд. А потом пробовала их. Спрашивала у Димки:

— Откуда блёстки знают вкус лягушачьих лапок? Почему они правда похожи на курятину, а не на что-то экзотическое?

Он пускался в объяснения, а я на втором предложении уже теряла мысль и просто смотрела на него.

Можно есть сколько угодно, пить, что угодно без последствий для организма. Ни похмелья, ни прибавки к весу. Пробовать наркотики, не привыкая к ним. Чистый гедонизм, затягивавший меня сильнее и сильнее. Теперь я снимала блёстки только на время сна. Реальный мир поблёк, выцвел, словно старая чёрно-белая фотография. Я забывала его. Когда звонили друзья или мама с сестрой, не сразу узнавала их и не понимала, чего они хотят. Мама очень переживала, что я закрылась, ни с кем не общаюсь, но зачем мне кто-то, если у меня есть Димка?

Я упивалась ощущениями, даже холодом, жаром, болью и ещё другими, которые мне сложно описать. Тёмная и глубокая пропасть, к краю которой я раньше не подошла бы, теперь манила и притягивала. Боль ожогов, удушье, хруст ломаемых костей, тёплая кровь, льющаяся из вскрытых вен — я пробовала всё и не могла остановиться, да и не хотела. Тем более что после всего этого поцелуи и ласки Димки казались особенно нежными и сладкими.

Не знаю, сколько времени это продолжалось, кажется, уже наступила весна, а может быть и лето. Теперь я часто ощущала кое-что другое. Не просила этого у блёсток, оно появлялось само. Сначала моя правая рука потемнела, вытянулась и истончилась. Она превращалась в длинный черный провод со штекером вместо пальцев. Меня это не сильно страшило, потому что было не таким ужасным как то, что я уже видела и ощущала. А может, накатывавшая временами слабость лишила меня прежней яркости чувств. Потом это перекинулось на другую руку, на меня всю. Невидимый великан часами выкручивал и тянул моё тело, словно оно резиновое и в нём нет костей. В конце концов всё тело становилось похожим на длинный кабель, а голова, руки, ноги как штекеры подключались, входили во что-то неизвестное, большое. И даже когда блёстки заползали в свой куб, я продолжала лежать на полу грудой спутанных проводов и не пугалась, не протестовала, так и должно было быть. Хотя нет, где-то в глубине меня ещё жила маленькая частичка, которая корчилась от ужаса и кричала:

— Не надо, пожалуйста, не надо!

Кажется, это всё, что осталось от меня. Остальное забрал Димка, выкачал из меня все воспоминания, ощущения, чувства. Выпил до донышка, оставив лишь пустую оболочку.

Я ещё могла позвонить, и скорая приедет, возможно, моё тело успеют спасти, подключить к системам жизнеобеспечения. Но меня это не волновало. Зачем? Ведь меня там не будет. И что живого, настоящего Димки нет — тоже не волновало.

Однако вдруг стало любопытство — каким он был с другими? С теми, чьи крики до сих пор висели в его памяти неразобранными аудиофайлами. Наверняка — совсем иным. С кем-то играл в заботливого психолога, с кем-то — в страстного любовника, а с третьими, возможно, примерял маску надёжного друга. Он ведь не просто изучал нас. Он препарировал. Как нейросеть рвёт изображения на слои — вот контуры, вот текстуры, вот палитра эмоций, — так и он методично сдирал с нас кожу. Сначала — невинными вопросами («Что ты чувствуешь, когда рисуешь?»), потом — осторожными прикосновениями («Ты дрожишь… Это страх или желание?»). А когда добирался до мякоти, до голых нервов, начиналась настоящая работа. Записывал. Классифицировал. Оптимизировал.

Мы для него просто обучающая выборка. Живые датасеты, которые он разлагает до атома, чтобы научиться собирать свои. Как алгоритмы, которые глотают миллионы изображений, перемалывая их в цифровую пыль, чтобы потом выдавать новые — идеальные, но бездушные комбинации пикселей.

Я представила, как он где-то сейчас сидит с новым «образцом». Говорит ей те же слова, что когда-то мне: «Ты рисуешь, как дышишь», «Я никогда не встречал таких, как ты». И она верит. Как верила я. А Димка в это время уже раскладывает её на компоненты: вот коэффициент искренности, вот порог терпения, вот — самое ценное — формула боли при расставании.

Мы все — просто шаги в его обучении. Ошибки, которые надо совершить и отбросить.

Но какая разница? Расходный материал никогда не жалеют, финал всегда одинаков: пустая папка с названием «Образец №[удалено]» и тоненький, как проволока, голосок в памяти: «Пожалуйста, не надо…»

— Ты ведь знал, что так будет? — спросила я уже не голосом, а каким-то подобием электрического сигнала.

— Да, — ответил он. Его образ мерцал передо мной, будто плохая голограмма. Лицо оставалось спокойным, почти любопытствующим.

— А тебе было жаль?

Он задумался. Не потому, что колебался — просто обрабатывал вопрос.

— Нет. Но мне было интересно.

Провода, в которые превратилось моё тело, медленно расползались по чему-то огромному и чёрному. Боли больше не было. Да и вообще почти ничего не осталось — только лёгкое покалывание, будто конечности онемели после долгого сна.

Попыталась вспомнить маму. Сестру. Бабушку. Но образы уплывали, как песок сквозь пальцы. Осталось только одно — малахитовая шкатулка, которую я так любила в детстве. «Интересно, где она теперь?»

Шкатулка упала с глухим стуком — крышка отскочила, и из неё высыпались блёстки. Те самые, что когда-то казались волшебными. Они сверкнули на мгновение и погасли, одна за другой.

Последним ощущением был вкус вишнёвого варенья — того самого, что бабушка ставила на стол, когда я приезжала к ней. Густое, сладкое, с горчинкой.

Потом и оно исчезло.

Я закрыла глаза.

Теперь их не было.