Помнящий

Сегодня началось так же, как и вчера. В темноте и тепле.

Он проснулся от резкого толчка в бок — ощутимого и совсем не нежного, такого пинка костлявой лапкой. Он заворочался и тоже кого-то рядом пнул, и, кажется, это был не бок, а может, нос или спина.

Вокруг все пришло в медленное движение и устремилось в сторону сладковатого молочного запаха жизни. Так пахла мама. Она была пушистая, очень теплая и сладкая.

Ему нравилось засыпать прямо на ее животе, поближе к ароматным молочным соскам, но другие тоже хотели там поспать, и потому постоянно спихивали друг друга. Ему не нравилась эта борьба за теплый бок, но он принял правила выживания и без стеснения толкался и угрожающе пищал, пробираясь вперед.

Его мир состоял из звуков, запахов, касаний и немного вкусов. Он давно научился по хрюканью и писку определять положение других детенышей рядом с собой, уворачиваясь от их лапок с мелкими коготками и от больно прихватывающих зубками. А еще умел ловко дернув лапой оттолкнуть соперников подальше.

Это не было ни интересно, ни весело, ни забавно. Где-то глубоко в нем было даже ощущение, что это жестоко и неправильно… но это было необходимо, ведь иначе можно исчезнуть, как те двое.

Его однажды тоже глубоко отпихнули и почти втерли в шершавую, пахнущую шишками стену. Он тогда был в ужасе, истошно пищал, скреб лапами и тянулся в сторону спасительного тепла маминого хвоста. Она услышала, повернулась к нему и подтянула к своему животу.

А те двое… Он просто перестал чувствовать их слабое тепло и запах, они больше не хрюкали.

Это было давно: не было у него тогда ни зубов, ни шерстки, ни коготков. Но он хорошо запомнил это ощущение ужаса и теперь боролся и был начеку всегда.

«Человек человеку — волк!» — звучало в голове в такие моменты. Он не понимал, что это значит, не знал, что это за странные, ни на что не похожие звуки, знал, что их никто не пропищал, они сами появляются где-то глубоко внутри, за носом, около ушей.

Добравшись до матери и присосавшись к ароматному соску, он, отодвинув братца, прижался поплотнее и стал, причмокивая, втягивать молоко. Блаженство заполнило все его тело, и сладкая нега расслабила конечности. Тягучая дрема почти затянула его сытое тельце в сон, когда что-то изменилось…

Тело матери напряглось и замерло. Он тоже замер и напрягся, только уши нервно задрожали. Звуки.

Новые, не похожие на обычный писк и шуршание в гнезде. Это не были скрипы стен и того, что за ними. Те застенные звуки он знал: высокие разливистые или короткие хрустящие, тихие ползущие.

Это были звуки из головы. Точнее нет, теперь они звучали не внутри, а где-то там…

Малыш напряженно повел головой в сторону тонкой струйки свежего воздуха; именно оттуда шли звуки, и в эту сторону вытянулась мать, скидывая повисших на ней детей. Эти звуки определенно были похожи на те, что звучали в его маленькой голове между ушами, и ему очень не нравилось, что они так обеспокоили кормилицу.

«Значит, это плохо», — пробежало мурашками по телу.

— Сколько надо-то? — гудели приглушенные звуки.

— Петрович сказал, десятка два надо будет, но отметим больше, он сам еще потом посмотрит.

— Это пойдет?.. — звуки потонули в гуле сотрясающихся стен.

Испуганное семейство запищало и вжалось в тело матери. Гнездо сотряслось и замерло.

— Нет. Петрович сказал: первые десять рядов не трогать, пошли…

— Вот ведь… а тащить их… — звуки растворились в шуме потревоженного леса.

Он вытянул морду в сторону струйки свежего воздуха и долго напрягал ушки, стараясь поймать эти звуки, найти их, зацепиться, чтобы… чтобы не думать.

Холодный ужас медленно заполнял все его тело от макушки до кончиков коготков: «Я понял всё, что эти звуки обозначали, но я не понимаю писк и щебет своего семейства…» Раньше он этого не осознавал, принимая все как данность бытия, сосредотачиваясь на простом выживании в моменте.

Впервые он отполз в дальний угол гнезда и там свернулся в клубок. Потоки слов и образов наполняли его голову и тело, он больше не сопротивлялся им, став безучастным наблюдателем.

Вечером того же дня мать забрала детенышей и перенесла их в другое гнездо. Он не знал, где оно, и не хотел знать.

Когда она попыталась схватить его за загривок и утащить, он вывернулся и отполз подальше. Она грозно шипела, кричала *Сквирп! Сквирп!* и пыталась его схватить, а потом ушла. Насовсем.

Он лежал в темной тишине и знал три вещи. Во-первых, он — бельчонок и лежит в дупле дерева. Во-вторых, это дерево достаточно безопасно, как и десять рядов ближайших деревьев.

Но главное, что он знал: он не просто бельчонок, он — Помнящий прошлую человеческую жизнь бельчонок. Бельчонок Сквирп, ведь человеку нельзя без имени.