Понюхай и скажи

Если вы думаете, что ложь это потные ладони, дрожащий голос и бегающий взгляд, вы просто никогда её не нюхали. Я да. Теперь всегда. С тех пор, как мой кот Кузя сбросил подключенный фен в ванну, пока я наслаждался тёплой солёной пеной, я стал человеком, который чует ложь. В прямом смысле.

Нет, я не умер. Кот тоже. Хотя, если бы у меня была вилка и бутылка пива в тот момент, я бы, может, и сам его того. Он сидел на краю ванны и смотрел, как я извиваюсь от удара током, с тем выражением морды, которое у кошек означает только одно: «А я предупреждал».

Вот с тех пор всё и покатилось.

Сначала я думал, что у меня просто галлюцинации от стресса. Ну подумаешь, соседка говорит:

— Я не трогала ваш зонт.

А я чую… тухлую свёклу. Причём не свежую, не салатную, а ту, что в пакете из «Пятёрочки» пролежала под батареей три недели. Такая, которую даже плесень обходит стороной. И это было не похоже на обычное обоняние. Запах словно прилипал ко мне. Оставался где-то за глазами. Царапал внутри. Я чувствовал его, даже если затыкал нос.

Сначала это было даже весело. Я подлавливал продавцов на рынке, когда они уверяли, что «вчера только привезли», а на самом деле всё отдавало усталым враньём недельной давности. Потом стал угадывать, кто из знакомых врёт про «не ел сладкое» или «просто задержался на работе».

Ложь пахла. Не всегда плохо, иногда чуть сладко, иногда кисло, иногда как пересушенные травы или как детский шампунь. Но пахла обязательно. У каждого свой аромат на враньё, как подпись.

Я даже вёл блокнот. Тип вранья, запах, оттенки, интенсивность. Через неделю плюнул. Не из-за скуки, блокнот начал вонять. Вернее, я начал ощущать от него целую библиотеку старого и нового вранья и мозг начал уставать. Да и зачем записывать то, что теперь чувствуется моментально? Ты чувствуешь: здесь нестыковка, здесь фальшь, здесь кто-то притворяется.

Потом пришли другие запахи. Страх, радость, уверенность, стыд. Иногда человек ещё молчит, а запах уже подсказывает, что будет дальше. Как будто не уши, а нос начинает слушать за тебя.

Со временем я стал различать такие нюансы, что сам себе стал завидовать. Запах ревности, немного с кислинкой. Запах недосказанности — тёплый, пыльный, как антресоль. Запах влюблённости каждый раз разный, но всегда отчётливо знакомый.

Мир стал похож на натюрморт из запахов, где за каждым движением человека тянется невидимый шлейф смысла.

Каждое слово как отпечаток. Каждая эмоция как духи, только не всегда приятные. Или не всегда честные.

Была женщина, которая сказала мне:

— Я счастлива в браке.

И пахло это не горечью, не плесенью и не чем-то отвратительным. Наоборот, тонко, пряно, почти уютно, как чай с жасмином. Но я сразу понял: враньё. Тёплое, привычное, натренированное, но всё равно враньё. Где-то в глубине, за жасмином, сидела маринованная тоска и капли от давления. Даже кот, почувствовав, шмыгнул под кровать.

Иногда ложь была еле уловимой, как воспоминание о забытом бутерброде в рюкзаке: не воняет, но зудит.

Иногда как удар по носу: будто кто-то открыл банку с грибами, закрытую в 1998-м и хранившую обиду.

А вот правда… Правда тоже пахла по-разному. И не всегда приятно. Один старик признался, что давно не любит свою дочь и от него тянуло пеплом, железом и мокрой корой.

Но всё равно это была правда. Настоящая. Чистая. Без прикрас. И я это знал.

Иногда честность пахла светло — травой после дождя, апельсином, детским кремом.

Один парень сознался в краже телефона, и от него потянуло корицей, свежим хлебом и чем-то таким домашним, что я чуть сам не разрыдался.

Правда не обязана быть красивой. Но она всегда настоящая.

И когда человек говорит честно, даже если больно, в воздухе что-то смещается.

Как будто кот проснулся, потянулся и со всей силы шмякнулся тебе на грудь, тяжёлый, тёплый, живой.

В то утро я только собирался позавтракать. Завтрак был типично холостяцкий, хотя готовила мама, с выражением мученицы, кормящей безработного сына. Два варёных яйца (одно с трещиной), кусок хлеба и чай с запахом безнадёги.

— Когда уже работу найдешь? — вздохнула мама, ставя передо мной тарелку. — Яйца тебе не надоели, надеюсь? А то к чаю ничего сладкого нет. Деньги ж не пахнут, но и не появляются.

Когда-то я был учителем. Учителем русского языка и литературы. Да, той самой литературы, где герой, оказавшись в нищете, либо спивается, либо идёт спасать человечество. Я выбрал третий путь: тихо ненавидеть всё человечество из кухни.

— Тётка Нина ищет репетитора, — не унималась мама. — Мог бы хотя бы девятикласнику «Грозу» разжевать.

Я кивнул. Я вообще часто киваю. Это удобно, когда не хочется говорить вслух: «Мне всё равно».

Так вот, пока я пытался заставить себя откусить вареное яйцо, с запахом обыденной безысходности, позвонила Римма Сергеевна, моя соседка снизу. Полненькая такая, шустрая, шевелится как заливное на корпоративе, быстро, тревожно, и со следами морковки.

— Игорь Юрьевич, — завыла она в трубку, — Маруська пропала!

Я зажмурился.

— Кто?

— Кошка моя! Маруська! Вы же умный человек. Пойдёмте, вы же с носом…

Откуда она узнала про «нос» было загадкой. Возможно, мама проболталась. А может, я слишком громко комментировал телевизор, когда ведущий врал про пенсии. Так или иначе, слухи, как и тараканы, живучи, особенно в многоэтажках с плохой звукоизоляцией.

Мне делать было всё равно нечего, мать ушла смотреть сериал про следователей, и мой голос в её комнате был бы проигнорирован. А сериал был громкий. С криками. Там только что нашли голову в шкафу, а я, между прочим, ещё завтракал.

Я оделся и спустился на этаж.

На месте перед моим взором предстала стандартная квартирная трагедия. Маленькая кухня, на столе миска с печенью, под столом пустота.

— Видите? — сказала Римма, указывая под стол. — Исчезла.

— Может, ушла гулять?

— Да никогда! Она у меня как дочь. Она у меня даже... извините, в лоток ходит по расписанию!

Я оглядел кухню. Кружевные занавески, пыльная скатерть с калинкой-малинкой, на стене вышивка с надписью «Дом это там, где мурчит». Всё кричало: Маруська не просто кошка. Она центр Вселенной.

Я попытался сосредоточиться, но в соседней комнате забубнил включенный телевизор:

— …депутат городской думы Артём Сальников не выходит на связь уже третьи сутки. По неподтверждённым данным, с ним пропал и избирательный фонд Партии Честного Развития…

— Честного! — фыркнула Римма. — Вот честно и свинтил, чтоб никто не обиделся.

Я вздохнул, опустился на колени и втянул воздух.

Сначала уловил запах дома: стиральный порошок, резиновые тапки, перекись водорода. Но потом резкий удар в нос. Не тухлятина. Даже не плесень. Нет. Это было… что-то хуже. Сладко-горький, липкий запах, как от забытого грязного белья. Что-то, что пытались спрятать, но не смогли.

Тогда я не придал значения. А зря.

Я повернулся к Римме. Смотрю, а от неё ничего такого нет. Сырники и валерьянка. То есть, чисто. Значит, кто-то ещё был.

— Кто ещё заходил в квартиру?

— Никто. Ну, только Женя заскакивал, мой зять. Но он быстро, куртку взял и ушёл.

Ага. А вот Женя пахнет, как мокрый кот после прогулки под дождем. Ложь. Чёткая. Хотя… У него вообще всегда был этот налёт — как будто он врёт по инерции, даже если просто здоровается.

— А он у вас кошек любит? — спросил я, изображая невинное любопытство.

— Женя? Ну… у него аллергия. Он старается Маруську не трогать.

Я кивнул. А сам подумал: ага, значит, «не трогает» это у нас теперь эвфемизм для «запихал в сумку и уехал».

Я решил проведать Женю лично. Он жил в соседнем доме, на пятом этаже, с дочкой Риммы Люсей, школьной бухгалтершей и человеком, который однажды поздоровался со мной по имени и потом три года делал вид, что не помнит, кто я. Люся была женщиной загадочной: внешне мила, но внутри у неё, кажется, шёл бухгалтерский Excel, где каждый человек был занесён в ячейку с формулой.

Дверь открыл сам Женя, худощавый, нервный, в домашних штанах с картинками белок и лицом человека, которому только что намекнули, что у него на плече сидит панда.

— А, Игорь… Юрьевич? — пробормотал он. — Чего-то случилось?

— Да так. Маруська пропала. Вы же были у Риммы сегодня?

Он замер.

— Э… да. Куртку взять. Осенью холодно, как говорится…

Пахнуло. Не то чтобы ветром с помойки, но ближе к нему. Мокрые ботинки с сюрпризом. Плотный, острый запах, похожий на пролитый растворимый кофе, который прокис.

— Куртка, значит, — сказал я, проходя в коридор без приглашения. — А сумку с собой брали?

— Сумку?.. Да вроде… нет. Хотя… спортивную, может. Там ключи были…

Ложь. Чистой воды. Даже кошка бы почуяла.

— Женя, где кошка?

— Какая кошка?

Я молча уставился на него. Он сглотнул, сел на пуфик и выдохнул:

— Слушайте. Только вы не подумайте ничего. Я просто хотел, ну… усложнить жизнь одной женщине. Не Люсеньке. И не Маруське. Другой. Кристине.

— Кто такая Кристина?

— Ну… это моя… ну, как бы… массажистка. По объявлению. С которой мы, э-э, сблизились. Ненадолго. В багажнике у неё бардак, и я решил… подбросить туда кота. Ну, чтоб она… сама в себе усомнилась. Типа: «А что это за кошка у меня в машине?!», ну и всё такое.

Я сел рядом. Медленно. Чтобы не дать ему уйти в сторону.

— Женя, ты… идиот?

— Да. Наверное. Но я думал никто не заметит. А она, представляете, вместо того чтоб испугаться прикормила! Теперь с Маруськой фоткается, в сторис выкладывает. А у меня паника. Я ведь… не говорил, что это Риммы, а не её.

Я встал. Пахло псиной, свёклой и отчаянием.

— Адрес этой массажистки знаешь?

— Знаю. На Орджоникидзе. Дом с двумя башнями. Второй подъезд. Серый «Киа Рио» с вмятиной.

Через час мы с Риммой уже держали в руках Маруську. Она, судя по всему, поправилась, освоилась и пахла парфюмом «Новая заря» и крекерами «К чаю».

А Женю Римма потом отлупила домашним тапком. По рассказам с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, тапок не выдержал. Пришлось зашивать.

Вот так я впервые официально понюхал ложь и помог делу.

А Римма, как я и подозревал, не утерпела. Уже через час история о том, как её Маруську «похитили из семьи и заставили жить с массажисткой», была рассказана:

— соседке с восьмого,

— её сестре в Бобруйске,

— участковому,

— и почему-то почтальону, который первый раз в жизни позвонил мне и спросил: «К вам квитанции занести?»

Так что к вечеру знал весь подъезд. К утру весь район. А к обеду мне начали звонить люди. Не с кошками. С проблемами.

Видимо, если Римма что-то узнала, то об этом узнают все. И сразу.

И понеслось.

Первым пришёл дядя Миша с четвёртого этажа. С пельменями. В прямом смысле. Он держал в руках миску, накрытую крышкой, и выглядел так, будто готов занести мне и ужин, и душу.

— Игорёк, ты ж теперь вроде как нюхаешь… ну, сам понимаешь. Ты мог бы глянуть, мои пельмени нормальные?

— А что с ними?

— Тёща сказала, что мясо подозрительное. Но оно же из магазина! Там на пачке написано: «говядина с индейкой», а она утверждает, что это кот.

Я посмотрел на пельмени. Потом на дядю Мишу. Потом снова на пельмени. Вдохнул.

Пахло… предательством. И пересолом. Но не котом. Я уже знал, как пахнет кот. У кота запах гордости и мокрой шерсти, впитавшей батарею.

— Дядя Миша, спокойно. Там мясо. Только вот… не говядина. Скорее всего, соя с куриной кожей.

— Так это же почти вегетарианское?

— Это маркетинг. Ешь спокойно. Убьёт не запахом, а количеством соли.

Он ушёл, довольный, как будто я ему гадание на пельменях провёл.

Через полчаса позвонила тётя Галя, бывшая библиотекарша. Её муж, Валерий Петрович, три года назад вышел на улицу и не вернулся. Она хотела узнать, не врал ли он, когда говорил, что «просто подышать».

Я вздохнул и пообещал зайти позже.

Потом был сантехник, потом школьник с дрожащими руками, потом какая-то странная женщина с глазами, как у совы, которая принесла коробку писем и попросила «понюхать правду».

Мир начал пахнуть гнилью, страхами и тоской. Каждый обман имел свой оттенок. Кто-то врал из трусости и тогда воняло холодным потом. Кто-то из привычки, и тогда было, как в пыльном архиве: кислый картон и старая бумага.

А вечером я лёг на диван, уставился в потолок и долго лежал, слушая, как на кухне гудит холодильник.

Когда ты начинаешь чувствовать чужую ложь это как слышать шёпот сквозь стены. Ты не можешь выключить. Не можешь забыть. Люди лгут даже в мелочах. «Я в порядке». «Я тебя люблю». «Я просто задержался». И каждое из этих слов удар по носу.

Кот запрыгнул ко мне на грудь, улёгся, как царевич, и начал урчать. Я посмотрел на него.

— Это ты виноват, — сказал я. — Ты, шерстяной вредитель. Я раньше был просто одиноким неудачником. А теперь нюхач. С проклятием.

Кот потянулся, зевнул и улёгся поудобнее. Запах от него был теплым и спокойным. Настоящим.

Только от животных не пахло ложью. Ни разу. Даже когда они царапали мебель, убегали с колбасой и шли по ковру после лотка. Они делали это честно. Без задней мысли. Просто жили. И, может, в этом был их секрет.

В ту ночь мне снилось, что я на рынке. Огромный павильон, километры прилавков, а продавцы кричат:

— Честное слово, без химии!

— Настоящий мёд, проверенный пчелой!

— Натуральный кальмар, прямо с завода!

Я иду, вдыхаю, и отовсюду тянет: плесенью, горелым сахаром, кислым потом, марганцовкой. На одном прилавке стоял Сальников, депутат. Он предлагал мне банку с надписью: «Правда». Я открыл и упал. Потому что пахло… сыростью, страхом и… вонючим сыром.

Я проснулся в холодном поту. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня.

Видимо, всё только начиналось.